Плохороший сон

Кровь была тёмной, почти чёрной, уже запёкшейся. Крик и рыдания были такими оглушающими, что спустя время он перестал слышать что-либо. В руки впились щепки, всё тело изнывало. Но физическая боль отступила, отступила уже навсегда, уступив место душевной, разрывающей, раздирающей когтями грудь боли и ревущему отчаянию. Прошло слишком много часов, прежде чем он откопал холодные, изуродованные, такие маленькие, съёжившиеся тела с открыто торчащими сломанными костями. Шея его отца была насквозь проткнута острым куском дерева, а руки и позвоночник размозжены камнями. Невинная фигурка его сына была сплошь покрыта коркой крови, словно он изляпался в бордовой краске. Лежала она прямиком под телом своей матери, его жены, до последнего защищавшей ребёнка. Та скрючилась в предсмертной агонии, как дельфин, булыжники усыпали её спину и проломили маленький, аккуратный череп. К тому моменту, как он взял их в расцарапанные ладони, прислонил к себе, уложил на измученные колени, он больше не мог кричать. Вспышка ярко-красного, когда он впервые увидел свой разрушенный дом, отрицание и безысходность, медленно померкли, погружая его в темноту. Он не перестал плакать, когти не ушли из груди и глотки, но пока его пальцы безуспешно оттирали алые следы с их ледяных, холодных, как заковийская зима, лиц, он сам медленно коченел. Сама его душа замерзала и оседала мёртвым конденсатом где-то между ребёр. Отчаяние притупилось и поселилось ноющей болью в груди, всхлипы прекратились, и рыдания стали безмолвными, на месте скорби зародился пламень гнева, подпитываемый комком отчаяния, а на переферии глаз поселилась пустота. Эта боль стала его единственой силой и его бременем. Тем, что заставляло его жить, и тем же, толкало его с обрыва. И от этого отчаяния и пустоты он постоянно видел сны, проживая раз за разом один и тот же сценарий, каждый раз словно наяву. Земо проснулся, дрожа, как осиновый лист в любимом парке Карла. Заковия расположилась на открытой местности, и ветра там были сильные, холодные.. Земо было холодно. Не так холодно, как маленьким сломанным телам, но достаточно, чтобы морозные оковы начали душить его. Он не мог понять, плакал или просто безмолвно трясся в агонии. Не чувствовал ни собственного пульса, ни, что гораздо важнее, пульса того, кто действительно имел значение... Он часто так просыпался. Не внезапно, не как когда твоё тело вздрагивает от набросившегося на тебя монстра в кошмаре, а ты подпрыгиваешь на кровати, чувствуя странную невесомость и покалывание в ногах, словно ты падал. Нет, пробуждение было плавным, оно продолжало сон. Вся его оставшаяся жизнь - продолжение этого кошмара. Кто-то стучал в дверь. Может быть, звал его по имени. Гельмут не знал, он не слышал, ведь был глух ко всему, кроме похрустывания хрупких костей, отдающихся в ушах. Судя по тому, что он мог видеть свои колени - те самые, на которых баюкал раздробленную голову жены - он свернулся калачиком. Прямо как она рядом с их сыном. Осталось лишь ждать, когда упадёт камень, достаточно большой, чтобы похоронить их всех. — Земо, чёрт тебя дери! Белый шум становится ближе, и Гельмут наконец-то может его расслышать. Наверное, потому что что-то нежное убирает его ладони от ушей. — Эй-эй, посмотри на меня. Тёмные, кажущиеся в полумраке чёрными пальцы убирают волосы с его лба и берут за подбородок. Гельмут знает эту мягкость, цвет кожи и коротко подстриженные ногти, которым она давала "отдохнуть" с недельку перед новым маникюром. Вспышка облегчения разливается по его телу вслед за узнаванием, и он подставляет голову под прикосновения, выдыхая почти с благословением: — Хейке.. Пальцы на мгновение замирают над его кожей, но он прижимает их к себе освободившейся рукой. Всё ещё лёжа на боку в жалкой позе страдающей креветки, заковианец полностью накрыл чужую ладонь своей и расслабился, прикрыв глаза, не осознавая до этого, что вовсе открывал их. — Хейке, дорогая, знаешь.. Мне приснилось что-то ужасное. Оно было таким реальным. Карл и папа тоже там были. Казалось, я умру на месте, — он всё это время так тяжело дышал? — От-от разрыва сердца или чего-то подобного. Так много боли, что даже такой замечательный солдат, как я, не выдержит. Ты знаешь, я бы ведь не пережил, если бы с тобой что-то случилось? Ты и Карл - весь мой мир. В подтверждение своих слов Гельмут вырисовывает на тыльной стороне её ладони круги. Она больше и грубее, чем он помнит. Наверняка от занятия домом. Хейке так много работает, а потом стирает, готовит.. Он же говорил ей не мыть вещи руками, ещё и в огрубевшей воде. Кровать рядом прогибается под новым весом. — Ты.. Явно не в порядке. Её голос низкий, более мужской, но смутно знакомый. Гельмут готов был бы поклясться, что это не голос Хейке, но на самом деле это не имеет значения. Она здесь. Больше ничего не имеет значения. Особенно когда вторая её рука побуждает его подвинуться его ближе к краю, и барон повинуется, как большой печальный кот, слегка выпрямляясь. — Всё в порядке. Пока ты здесь, я всегда буду в порядке. Просто.. Не уходи. Гельмут всё ещё лежит спиной к ней, хотя она явно пытается заставить его посмотреть ей в глаза. Он сопротивляется, потому что его глаза наверняка красные и мокрые. Он солдат, руководитель элитного отряда, ведёт себя недостойно. В первую очередь, недостойно своей жены. Хейке понимает его, всегда понимает, и томно вздыхает. Слегка поколебавшись, она наклоняется ближе и запускает ладонь в его волосы, легонько лаская и массируя. Второй она проводит по его горячим щекам, стирая мокрые следы. Это отчётливо напоминает ему о тех вечерах, когда Гельмут приходил с тяжёлого дня или неудачной миссии, рассерженный и агрессивный, а та лишь укладывала его на простыни, успокаивая каждую напряжённую мышцу в его теле. Когда он преувеличивал, чтобы получить дополнительную ласку, или вовсе приходил пьяным, она смеялась, и трепала его по волосам, с притворным недовольством приговаривая, какой он дурачок. Земо ничего не мог поделать с тем, что растекался в лужицу рядом с этой замечательной женщиной. Лужицу урчащую, и требовательно бьющуюся головой о её поясницу. А она лишь качала головой, ласково называла его Барсиком и целовала в лоб. Рядом с Хейке тепло. Отдаваться ей тепло. Будто никогда и не было жгучей пустоты. Она сглатывает, будто не решается что-то сказать и снова глубоко вздыхает. — Хорошо, хорошо.. — говорит уже совсем шепотом, всё ещё каким-то хриплым — Я останусь. Пока ты этого хочешь. А, отвернувшись, в сторону говорит: "Боже, ты убьёшь меня утром, да". Гельмут не понимает, почему она так думает. Он ни за что не смог бы навредить своей жене, разве что сразить её любовью. Хотя, может быть, она говорит это Карлу, который заметил их сквозь полузакрытую дверь, и снова будет ныть и кривиться весь последующий день от их телячьих нежностей. Да, наверняка это так. Мысль успокаивает его. — Утром, любимая, я зацелую тебя. А пока.. — он зевает. Обьятия Морфея практически такие же привлекательные, как её обьятья. Практически. — Пойдём спать. Люблю тебя. Хейке почему-то словно колеблется и в последний раз проводит по его жёстким волосам. По какой-то причине она не ложится рядом, а накрывает его доселе свёрнутым и избитым в панике одеялом и шепчет: — Спи, — снова сглатывает и глубоко дышит, словно ей за что-то стыдно — Придурок. Ты знаешь, что я все равно тебя не прощаю. Ни за что. Никогда. Эти тревожные слова колют и шелушат подкорку сознания, указывают на какое-то несоответствие, но сон становится сильнее, дымкой застилая мысли. Гельмут может спросить завтра. Наверное, он снова съел её диетический йогурт со вкусом клубники. В третий раз. Иногда от этого отчаяния и пустоты он видел сладкие, приторные сны. Они хуже кошмаров. Процесс пробуждения безжалостно рушит завесу бренного мира, в котором они снова вместе, заставляя его снова ощущать душераздирающую потерю, которую невозможно ничем заткнуть, как в первый раз. Они отвратительны. Но этот.. Был таким реалистичным. Земо проснулся с тёплыми отпечатками её пальцев на шее в состоянии странного умиротворения. Он просто притянул ближе помятое одеяло и уставился в потолок. Какая-то печально наивная часть Земо желала остаться тут навечно, пытаясь сохранить тепло присутствия Хейке. Даже если её на самом деле здесь не было. И всё же, мужчина с усилием поворачивает голову, чтобы посмотреть время. На прикроватных часах на тумбочке приклеена записка, она закрывает цифры. Он в гостиничном номере. На миссии. Десять лет после смерти Хейке, Карла и отца. Ему приснился сон во сне и это было ужасно. Записка гласит "Мы на разведке, отсыпайся" размашистым почерком Сэма. Земо прислушивается и действительно не слышит никаких признаков присутствия других людей в номере. Почему они решили вдруг уйти без него? Как будто не знают, что в добыче и анализе информации он очевидно превосходит их всех вместе взятых. Рядом кривым почерком Баки добавлено "приготовь чего-нибудь пожрать", что уже больше на них похоже. Как будто Сэма эта подпись не устроила, а с Джеймсом они сорвенуются во всём, в чём можно посоревноваться и поссориться, видимо, теперь включая записки, чуть ниже ещё подписано: "Если что, сильно не утруждайся. Мы вернёмся к полудню." Что приводит в небольшой ступор. "Не утруждайся"? Земо знал о его жилках психолога, но с чего вдруг тот решил позаботиться о нём? Из всех людей? Ещё ниже, явно подражая почерку Сэма (но его выдаёт кривое написание прописной буквы "у"), рукой Баки написано "но у нас в холодильнике правда муха повесилась". Джеймс достаточно явно выражает своё недовольство сложившейся ситуацией даже через текст. Значит, это было идеей Сэма - оставить его здесь? Чему барон неимоверно благодарен, кошмар был особо кровавым сегодня, и ему очень хотелось бы ещё понежиться в тепле Хейке из сна. Он в двойственном положении: одновременно напряжённый и разомлевший, и не уверен, что действительно был готов встретить сегодняшний день так, словно ничего не произошло. Да, он от души благодарен Сэму за то, что тот позволил ему остаться, но почему - не понимает. Лениво просматривая в уме предыдущие сутки, он так и не находит ничего, что заставило бы Уилсона так поступить. Но это не имеет значения, когда он плотнее закутывается в одеяло и проваливается в забытие без снов.