Loser

      Сложно найти хоть одну кость в моем теле, которая не была однажды (множество раз) сломана. Сложно назвать хоть одно чувство, которое не атрофировалось до сих пор — разве что я горазд пиздеть самому себе, потому что кое–что все еще живо. Это по–прежнему поражает меня, когда я прикидываю, сколько времени я убиваю на такое дерьмо, как Крэйг Такер. Поражает, да. В самое, блядь, сердце, которое — тук тук тук — еще стучит. Карен считает меня психом, потому что примерно раз в неделю — в субботу или в воскресенье, в зависимости от моего адского графика, — я занимаю единственный телефон в доме и почти все время молчу. Иногда я делаю этот голос Мистериона (если малышка Карен не слышит, потому что меньше всего мне хочется ее разочаровать) и говорю что–то типа отстойного «привет» — хрипотца получается совсем естественной, потому что, кажется, я почти на грани рака гортани. Я не могу сказать больше, потому что уверен, что Крэйг Такер меня узнает. На самом деле я много о себе думаю — вряд ли он вообще меня помнит. Мы не виделись, типа, пару лет — почти все это время я занимаюсь телефонным терроризмом.       Не знаю, чего меня так заклинило. Я бы хотел предположить, что все дело в моем нестабильном эмоциональном состоянии — так говорит мой психотерапевт. С учетом того, что мы не продвинулись ни на шаг, мне кажется, я просто сливаю свою страховку в унитаз.       Он сообщает:       — Кеннет… Я могу называть вас Кеннет?       — Нет.       — Окей… — с минуту ему требуется, чтобы восстановить свои записи и вспомнить наконец, что я говорил на прошлой неделе, неделю до этого и еще неделю назад. — Кенни, мне кажется, вы все еще нестабильны.       После очередной аварии (кажется, это была авария, но, возможно, меня просто сожрала гигантская рептилоидная птица), которая была признана попыткой суицида (смешно), меня направили к государственному терапевту. Справедливости ради, его имя я тоже не запомнил, так что, типа, 1:1, доктор–не–твое–сука–дело.       — Угу, — я соглашаюсь. — Можно мне уже идти? Мне надо на работу.       — Сразу после того, как пройдете пару тестов, Кенни.       Он скачивает какую–то хрень с сайта MHT² –«за последние пару недель как часто вы…».       всегда       Он показывает мне разноцветные картинки, и я правда не вижу разницы между его голубым и зеленым. Это вводит его в ступор, который требует нового погружения в записи. Как–то так это все и происходит — где–то между бессмысленными диалогами и ответами «никогда», «часто», «каждый день» мне выписывают прозак, который не помогает мне не звонить Крэйгу Такеру.

–

      — Алло, — Твик такой дерганый, что мне становится даже смешно, и я стараюсь подавить этот мерзкий звук прямо в глотке, но все равно явственно, как маньяк, выдыхаю, — кто это?       Я молчу. Мне правда нечего ему сказать.       Ему — уж точно.       — Алло… черт… как вы заебали! — Твик ожидаемо выходит из себя; я слышу, как он нервно стучит по деревянной поверхности стола. — Черт!..       Еще секунда, и Твик бросит трубку.       Мне его даже жаль — я невольно (почти) над ним издеваюсь.       Прости меня, Твик.       — Детка, пожалуйста… — голос Крэйга на заднем плане слышится глухо, однако я все равно могу различить это спокойное «детка»; я едва не подпрыгиваю, сжимая влажной ладонью залепленную изолентой трубку. — Оставь. Давай просто выключим этот чертов телефон.       — Нет! — Твик заводится сильнее, а я продолжаю слушать. — Ты что, не понимаешь? Они наверняка проверяют, что у нас тут происходит.       — Кто — они? — лениво переспрашивает Крэйг. — Происходит что?       — Я не знаю!       — Милый…       О этот голос! Я прижимаю трубку сильнее, дышу чаще, так что даже на пластике остается каплями конденсат…       — Все, заканчивай, — ровным тоном приказывает Крэйг, и связь обрывается.

–

      Крэйг закономерно западает на ебанутых блондинов, но меня в этом списке нет. Значит, Твик и этот пацан с синдромом Туретта –Томми, кажется, — уже тянут на определенный типаж. Иногда я об этом думаю, пока разогреваю хотдог в микроволновке или ищу поверхность, об которую можно было бы открыть пиво. Иногда — утром, когда у меня стояк. Я не думаю о Крэйге Такере в определенном смысле — меня заводит уравновешенный тон его голоса, заводит, что ему на все посрать. Я понимаю, насколько это убого, и ничего менять не собираюсь — если только Крэйг не сменит номер телефона. Но за столько времени этого до сих пор не случилось, и часть меня хочет думать, что существует какая–то причина, кроме того, что это вполне в стиле Такера.       — Да, — Крэйг довольно равнодушно поднимает трубку после пары гудков, — опять?       Он понимает, что ничего не произойдет, и вдруг продолжает:       — Слушай, у меня был чертовски сложный день…       Я догадываюсь, что Твика нет поблизости, иначе во всем этом разговоре не было бы смысла. Я устраиваюсь в кресле поудобнее, делаю глоток уже остывшего пива и жду.       — Дженни из отдела статистики назвала меня бесчувственным мудаком, потому что я отказался пожертвовать деньги на восстановление церкви баптистов Гринвилла³. Я сказал, что они сами ее и сожгли, так что… — Крэйг делает паузу, и я слышу, как шумно он выдыхает. — Началось такое дерьмо… Ну, ты знаешь…       Я не знаю ни Дженни, ни где находится Гринвилл, ни зачем баптистам нужно что–то сжигать. Я охреневаю от того, что слышу теперь больше одного предложения — я сосредоточен, чтобы ничего не упустить.       — Твик хочет поехать куда–нибудь, но не может найти достаточно безопасное место. Я сказал, что такого не существует, и он тоже назвал меня мудаком.       У меня вырывается едкий смешок.       — Серьезно… — дыхание Крэйга становится неровным, когда он говорит о Твике; мне это не слишком нравится, и я хотел бы сменить тему, но не могу. — Это сводит меня с ума. Мне кажется, я скоро свихнусь.       Можешь попробовать терапию, сказал бы я ему, но только делаю еще один глоток пива, похожего на теплую мочу.       — Отлично поболтали, — саркастически замечает Крэйг Такер. — Созвонимся.

–

      Когда я прошу Николь во время секса сунуть мне в задницу два пальца, она называет меня сраным извращенцем и в тот же вечер сообщает, что все кончено. Это «все» не длится слишком долго, поэтому никто из нас не успевает расстроиться достаточно. Тем не менее я почти физически ощущаю, что падать мне больше некуда — это больше, чем подвешенное состояние, от которого меня тошнит, но меньше, чем определенность, как если бы я уже разбился в лепешку.       Поэтому в свой единственный выходной в субботу я сижу один перед теликом и бесцельно щелкаю каналы — бесконечные шоу с плохими актерами, которые, должно быть, работают за чизбургер или типа того. Я представляю, чем занимается Крэйг — может, он хотя бы трахается, может, выбирает штат с самым низким уровнем преступности (удачи ему), а может, и то и другое.       Карен подкрадывается незаметно — и закрывает мне ладошками глаза, так что я даже вздрагиваю.       — Привет, Кенни, — у нее хорошее настроение и очень теплые руки, которые пахнут ванилью.       — Привет, — я улыбаюсь, и она это чувствует, — ты куда–то собираешься?       — Хотела, чтобы ты отвез меня в торговый центр, если, ну, не планируешь опять куда–то звонить.       Я оборачиваюсь — Карен стоит позади в розовом платье в цветочек. Наверное, у нее свидание.       — Может быть… — тяну я, потому что мне не слишком хочется минут пятнадцать заводить старенькую хонду, чтобы Карен могла поесть мороженого с каким–нибудь парнем, которого, разумеется, мороженое интересует меньше всего.       — Пожалуйста… — она делает огромные глаза, которые мгновенно наполняются слезами, и я больше не могу ей отказать, — пожалуйста, Кенни…       — Окей, окей, — обреченно выдыхаю я, — поехали.       По дороге Карен болтает о том, какой классный у нее бойфренд — он подарил ей плюшевого мишку, который говорит «я тебя люблю», и коробку шоколадных конфет, которую отец сожрал вместе с бурито, когда у него было похмелье. Мне не хочется разочаровывать ее еще больше, поэтому я молча слежу за дорогой, чтобы якобы не пропустить поворот. Возле торгового центра мы с Карен прощаемся. Она машет мне рукой и обещает, что не задержится. Я в ответ сообщаю, что смогу пристрелить этого бойфренда с мишкой, если что–то пойдет не так.       Уже на парковке, когда я разворачиваюсь, чтобы свалить, в стекло заднего вида я замечаю Крэйга Такера. Он курит в стороне, пока Твик пытается засунуть безумное количество пакетов в багажник (засунуть — это прям затолкать, так что в итоге остается какая–то каша из полиэтилена и бумажных оберток). Я знаю, что Крэйг говорит, хотя не могу его услышать — «детка, подожди секунду, и я все сделаю сам». Твик не может ждать. Дерьмо. Меня будто током прошибает. Я все еще не связываю эти ощущения с просьбой Николь.

–

      — Вы сопротивляетесь лечению, — говорит терапевт, протягивая очередной тест, распечатанный с черной полосой посередине, потому что у них опять заело принтер, — не принимаете препараты, которые я вам выписываю, Ке…       — Кенни.       — Я так и говорю, — он недоволен тем, что я его почти не слушаю и чиркаю ответы наугад, будто это тест по математике. — Если так пойдет и дальше, мне придется принять меры.       — Например? — я поднимаю не него равнодушный взгляд, но продолжаю отмечать галочками «да», «нет», «не знаю».       — Это вовсе не то, чего мне хочется… — я понимаю, что угрожать ему нечем. — Найдите себе хотя бы хобби.       — У меня есть хобби, — уверенно заявляю я.       — И какое? Вышивание крестиком, алмазная мозаика?       — Не совсем… — я возвращаю ему расчирканный листок.       — Кенни, вы должны мне доверять.       — Я сам себе не доверяю.       Про телефонные звонки Крэйгу Такеру я просто не могу рассказать. Это безумие.

–

      — И я такой… — смех Крэйга, хриплый и легкий, такой теплый, обволакивает меня, и я могу представить, как он, зажав плечом телефонную трубку, закуривает; моя сигарета медленно тлеет в пепельнице, — я говорю: «не пошел бы ты на хуй, козел».       Мне смешно. Я знаю, как ругается Крэйг — это как если бетонная стена послала тебя куда подальше. Ему, наверное, нужно все это высказать — кому–то, кто не сообщает ему по тысячи слов в минуту, нервно подпрыгивая в ожидании, когда сработает кофемашина.       — Угу, — хрипло соглашаюсь я, и это одно из того немногого, что я могу себе позволить, просто чтобы Крэйг понял, что я еще здесь, что я слушаю.       — По–моему, будет дождь.       Это будничное замечание заставляет меня снова почувствовать какую–то тупую теплоту. Я сильнее вжимаюсь в кресло, не в силах вынести собственного бессилия, жалкой трусости и того предела сумасшествия, что я устроил.       — Если ты куда–то собираешься, возьми зонт.       — Чего? — я выдыхаю непроизвольно, осознав, что совершил непростительную ошибку, но уже поздно — обратно слова не затолкать в зудящую глотку.       — Да, погода испортится, — безэмоционально добавляет Крэйг, — слышал сегодня по радио.       Такая забота выбивает из меня остатки совести, заставляет представить, как если бы Такер мог бы сказать мне все это лично, типа: «Детка, если вдруг соберешься преследовать меня в торговом центре, не промокни, иначе подхватишь простуду». Я оставляю этот комментарий без ответа, потому что на самом деле не знаю, что сказать, как выразить то, во что я вляпался с этими бесконечными бессмысленными звонками. Я даже толком не знаю, чего хочу добиться, не говоря о том, что в голове, похоже, у самого терпеливого человека во вселенной. Как будто ему мало Твика — получи еще психопата, который испортит любой твой выходной маниакальным преследованием с напряженным дыханием в трубке.       — Я собираюсь кое–что приготовить, — сообщает Крэйг, — ладно, на самом деле я думаю просто сунуть в духовку готовую лазанью.       — Угу.       Это прогресс. Это почти похоже на нормальное общение, и я никогда настолько близко не был к разоблачению. Пора заканчивать этот бред, но я не могу, не могу…       — Так что, не знаю, может, перезвонишь через полчаса?       Я кладу трубку и не перезваниваю ровно две недели.

–

      Иногда я думаю, что, сложись все иначе, у нас с Крэйгом Такером что–нибудь бы выгорело. По крайней мере мы могли бы не проебать эту наивную детскую дружбу — когда я говорю об этом так, я, конечно, максимально нечестен с самим собой. Кое–какой смысл в терапии все же есть — она заставляет просто попытаться себе не лгать. И хотя моя одержимость Крэйгом больше похожа на манию, на попытку найти какой–то якорь в сплошном хаосе (просто представить кого–то более рационального было сложно, а дальше все само по себе как–то съехало с катушек), он продолжает держать меня здесь просто тем, что постоянно отвечает на мои звонки. Я говорю все больше — всякие «да», «нет», «точно не знаю», будто все мои навыки общения сводятся к квадратикам в тестах, где нужно поставить галочку.       Крэйг на самом деле рассказывает много, если дать ему выговориться. Он сообщает о своей неделе в офисе, о том, что у него бессонница, о том, что ему совершенно не нравятся песни, которые играют утром по радио, о скидках в супермаркете — и вообще обо всем, я просто не всегда улавливаю суть, когда слушаю.       Однажды Крэйг говорит, что у него насморк. Я спрашиваю, следил ли он сам за прогнозом погоды или только раздавал советы остальным, полностью наплевав на себя.       Я подсаживаюсь на все это похлеще, чем на любой другой доступный наркотик. Я жду выходных, жду восьмичасовых новостей и надеюсь, что никого не будет дома, чтобы мы могли немного поболтать.       — По–моему, это отстой — то, что они перекрыли центральную улицу, чтобы провести фестиваль фейерверков, — замечает Крэйг в один из вечеров, — меня та–а–ак раздражает этот беспорядок.       — Да, — я все еще отвечаю ему поддельно хрипловатым голосом, — да, меня это тоже бесит.       — О, — я слышу, как Крэйг затягивается, вдыхая едкий сигаретный дым, — кстати, ты не хотел бы посмотреть?       — Что?       — Фейерверк.       Я подскакиваю, едва не перевернув столик напротив.       Я в ловушке.       Меня потряхивает так, что даже зубы стучат.       — Эм… нет, — сухо и неестественно отвечаю я, нервно сглотнув, чтобы немного успокоиться.       Я бы очень хотел, на самом деле.       — Окей, — Крэйг безэмоционально соглашается со мной, — просто, знаешь, в таком случае это имело бы хоть какой–то смысл.       Какой, думаю я? Типа… свидание. Типа — что?..       — Объясни.       — Все эти перекрытые улицы.       — А…       Я разочарован. Я придумываю себе то, чего нет, и вляпываюсь глубже и глубже, так что вскоре мне совсем будет нечем дышать… Тьма поглощает меня настолько, что я даже не вижу ни хрена — перед глазами только черные мушки, — не чувствую остатками нейронов муки совести — только подстрекающий ужас, что все станет очевидным, что, если Крэйг узнает меня… когда он узнает меня, все будет кончено.       Я поднимаюсь. Медленно бреду вдоль стола, сшибая по дороге все углы (не важно, сколько в точности синяков это оставит), и не могу остановиться. Движение хоть как–то, но успокаивает, пока… пока Крэйг рассказывает о том, сколько денег можно отмыть на этих чертовых фейерверках.       — Ладно, — вдруг говорит он, — уже почти одиннадцать, а мне завтра рано вставать.       — Окей, — не сразу отвечаю я, чувствуя, что теперь скорее подавлен, хотя кошмар происходящего до конца не отпускает меня, — спокойной ночи.       Я не могу прийти в себя.       И не хочу, чтобы это заканчивалось.       Я рою себе могилу и получаю от этого всего садистическое удовольствие, подсев напрочь на эту эмоциональную нестабильность, что бы это, блядь, ни значило.       да       нет       не могу определиться       — Спокойной ночи, Кенни.       Прежде чем я успеваю открыть рот, шарахнутый собственным именем, зависшим так ровно и спокойно между телефонных проводов, Крэйг Такер кладет трубку.       Я уверен, что больше ему не позвоню.       ___       ¹sueco — loser       ²mental health test       ³инцидент 2016 г