Дазай помнит.

Дазай не помнит, сколько бутылок виски он опустошил. Не помнит, сколько вынюхал. Не помнит, как и где нашёл эту рыжеволосую шлюху, которая сейчас скачет на нем, пока сам брюнет сверлит потолок пустым взглядом, ловя новый приход. Он не помнит, как добрался до дома. Не помнит, как зеленоглазая ему сосала. Не помнит, как расцарапала ему спину, пока осаму вдалбливал её в кровать, выдыхая только одно единственное имя – "Чуя". Не помнит, как она ушла, и не помнит, как оказался в ванной, опираясь о края раковины и смотря на своё отражение. Он ничего не помнит. Он помнит только ярко-голубые глаза, которые смотрели на него с трепетом и любовью. Он помнит не крашеные ярко-рыжие волосы, а немного тусклые, отливающие медным цветом длинные кудри. Он помнит нежные бледные губы, изогнутые в мягкой улыбке. Помнит, как из-за этой улыбки образовывались умилительные ямочки на щеках. Помнит веснушки, которые выделялись на фарфоровой коже. Помнит этот хриплый, но такой родной голос, который с нежностью, иногда с раздражением, иногда с насмешкой или игривостью, зовёт его по имени. Дазай помнит, как эти голубые глаза смотрели на него с яростью, болью и жуткой обидой. Он помнит, как уже не нежные, а искусанные губы скривились в отвращении при виде его. Он помнит, как теперь прокуренный, грубый, но всё ещё родной голос со всей возможной желчью и презрением высказывает ему всё накопившиеся за эти четыре года. Ровно четыре года назад он, Осаму Дазай, совершил самый идиотский поступок – исчез из жизни самого дорогого человека, молча, не оставив ни записки, ни СМС, ни намека на то, что он вообще когда-либо существовал. Осаму помнит, но всем сердцем желает забыть. Именно поэтому сейчас в раковине валяется множество пустых пачек из аптечки, именно поэтому он безжизненно смотрит в потолок, захлёбываясь в собственной рвоте. В памяти навсегда останется мягкая улыбка, веснушки, ямочки, рыжие кудри и голубые, бесконечно красивые и глубокие глаза, смотрящие с нежностью, а на губах застыло лишь одно имя – "Чуя".