The best policy

Гоуст просыпается от света, бьющего в глаза. Он моргает, вскидывает руку, чтобы заслониться, и понимает, что это просто луч солнца, льющегося через незакрытые шторы, мигающий, пока дерево за окном колышется в утреннем бризе. — О, вот ты и проснулся. Гоуст резко садится, солдатская готовность стряхивает остатки сна от неожиданного голоса. Соуп всё ещё в кресле, рядом стоят три кружки, и дёрганность в глазах рисует ясную картину — этот псих правда сидел тут всю ночь. — Какого хрена? — Думал, если уйду, ты опять свалишь. Ещё раз. — Чёрт, Джонни, слишком рано для такого, — Гоуст чувствует себя слишком открытым, сонным и, с опозданием понимая, почти голым, потому что халат ночью распахнулся. Он стыдливо стягивает края на груди. — Вообще-то, уже одиннадцать утра, и, как я вижу, — Соуп театрально смотрит на часы, — ты опоздал на три недели и восемнадцать часов. — Чёрт возьми, — Гоуст плюхается обратно на кровать. — Можно мне хотя бы одеться? — Нет. — Хоть халат застегнуть? Соуп закатывает глаза. — Ладно, ханжа, — Соуп закрывает глаза рукой, и Гоуст делает вид, что не замечает, как тот подглядывает сквозь пальцы, пока встаёт и неловко перевязывает пояс. — Давай, выкладывай, — Гоуст упирает руки в бёдра, в халате, пахнущем им и Соупом, едва доходящем до колен. Никогда в жизни он не чувствовал себя уязвимее. — Ты свалил, — начинает Соуп. — Свалил, избегал меня, а я по тебе скучал. — Я… — пытается Гоуст, но Соуп вскидывает руку, обрывая его. — Даже не начинай, ты меня избегал, и ты это знаешь, — Гоуст морщится, но молчит. — Я только не понимаю, почему ты не мог мне сразу сказать? — Я не знаю… — Господи, Саймон, я всё знаю. Сердце Гоуста замирает, холодный ужас просачивается, растекается от сердца к конечностям. Он задыхается, не находя ответа, он не знает, что сказать, что спросить, как дышать. — Как… — он обрывает себя, глаза зажмуриваются, будто, не видя Соупа, ему не придётся знать о жалости, о скорби. — Телефон, — мягко говорит Соуп. — «Я боюсь признаться тебе в любви и разрушить нашу дружбу». Это ты мне отправил. — Я не… это не… — Гоуст не может отдышаться, не понимает, он стёр это, не отправлял, он… Он швырнул телефон в стену, разбил его. Но оно, должно быть, всё равно отправилось. Жестокий поворот судьбы. — Гоуст, всё нормально, всё в порядке, — Соуп теперь очень близко, рука ложится на его грудь и твёрдо прижимается к ней. — Всё в порядке, Гоуст, пожалуйста. — Нет, я… я всё испортил, как всегда, это… — Гоуст снова обрывает себя, не знает, что сказать, как начать извиняться. Соуп носил это в себе недели, и, как Гоуст и думал, он пытался вести себя как обычно, не позволяя этому встать между ними. Старался не менять ничего. Гоуста тошнит. — Саймон, с чего ты взял, что ты что-то испортил? — Это несправедливо к тебе, — пытается Гоуст, он даже не уверен, что может объяснить. — Это такое бремя для тебя, знать, что я чувствую, и пытаться не дать этому ничего изменить, я не хочу, чтобы тебе было неловко. Я уйду, Джонни, я даже не заставлю тебя уходить, я знаю, что команда для тебя… — Заткнись, — Гоуст затыкается. — Всё хуже, чем я думал. Не верится, что я так всё запорол, — бормочет Соуп больше себе, чем Гоусту, что не делает это менее странным. — Саймон, посмотри на меня, пожалуйста. Гоуст открывает глаза. Он никогда бы не отказал Соупу, даже если это ранит. Соуп медленно лезет в карман, будто боится спугнуть. Достаёт маленький флакон, запечатанный резиновой пробкой, и вопросительно приподнимает бровь. — Не говори Прайсу, что я это спёр, а? Гоуста охватывает паника. Становится хуже, когда Соуп вытаскивает пробку — запах кофе и уксуса мгновенно заполняет комнату. — Соуп, не надо! — пытается он, но тот уже проводит пробкой по запястью, оставляя серую полосу. — Думал, будет драматичнее, — небрежно говорит он. — Работает мгновенно, да? Задавай любой вопрос. — Ты зачем это сделал? — Гоуст вскидывает руки, хватая Соупа, и в ужасе смотрит на пятно. — О, это просто, — Соуп улыбается, чёрт знает почему, свободной рукой поднимает подбородок Гоуста, выравнивая их взгляды, чтобы тому некуда было деться. — Я сделал это, чтобы ты не мог не поверить, когда я скажу, что тоже тебя люблю. Гоуст пялится. Соуп же не мог иметь в виду… — То есть, как друга… — Господи, да какой же ты упрямый! — Соуп вырывает руку из хватки Гоуста и хлопает ладонями по его щекам, слегка сжимая. — Послушай меня сюда. Я, Соуп МакТавиш, влюблён, по уши, романтично, хочу трахаться с тобой до потери пульса, влюблён в тебя, Саймон Райли. — О. И правда. Почему это раньше не казалось вариантом? Гоуст честно не знает, почему никогда не думал, что это может быть взаимно, если это так логично. — Ты меня любишь, — говорит он, чувствуя, как щёки вжимаются в руки Соупа, пока улыбка появляется на его лице. — Люблю, — подтверждает Соуп. — Ты меня любишь. — Я тебя люблю, — соглашается Гоуст, и его целуют — горячо, идеально. Соуп прижимает их губы друг к другу, щетина Соупа скребёт по шрамам Гоуста, задевая нервные окончания, о которых он даже не подозревал. Он смутно понимает, что стонет, думает, что должен бы чуть стыдиться, и, может, стыдился бы, если бы Соуп тоже не стонал. Соуп лижет его губы, протискивается языком внутрь, и Гоуст позволяет ему вести. Они целуются, прямо у кровати, Гоуст чуть сгорбился, а Соуп на цыпочках, вжимаясь в его грудь, и это лучшее, что Гоуст чувствовал в жизни. — Вопрос, — наконец бормочет он в рот Соупу, когда губы грозят онеметь, а радость, бурлящая внутри, близка к взрыву. — Да? — Ты всю ночь сидел в кресле и пил кофе, как ты так вкусно пахнешь? — он ныряет за ещё одним быстрым поцелуем, пока Соуп не ответил. Он не уверен, что теперь сможет оторваться. — Природное обаяние, — ухмыляется Соуп, затем выглядит слегка встревоженным, продолжая говорить. — А ещё я взял твою зубную щётку, пока ты спал. — Ужас, — смеётся Гоуст. — Ты мне должен новую. — Не, тебе нравится обмениваться со мной слюной, — Соуп сияет так ярко, что Гоуст не может отвести взгляд. — Я тебя люблю, — снова говорит он, потому что может. Упивается тем, как это заставляет улыбку Соупа растянуться ещё шире, так сильно, что ему уже, кажется, больно. — Я тоже тебя люблю, — руки Соупа скользят вниз, ложатся на грудь Гоуста и ныряют под края халата, чтобы пройтись по его груди. — Кстати, твои сиськи тоже люблю. Снимай халат. — Уже? — Гоуст приподнимает бровь, Соуп закатывает глаза. — Саймон, я больше года пытаюсь затащить тебя в постель, не заставляй меня ждать ещё. В ретроспективе это объясняет многие их взаимодействия, особенно те, о которых Гоуст думал ночью, с рукой на члене. Вспоминая, Гоуст начинает думать, что, возможно, Соуп хотел показать ему не только халат той ночью в отеле. Он мог бы даже ужаснуться, какой он был тупой, если бы руки Соупа не скользнули к узлу его пояса. Соуп вопросительно приподнимает бровь, и Гоуст слегка кивает. Ловкие пальцы развязывают узел за секунды, театрально вытягивают пояс, будто это нужно для снятия халата. Тёплые руки сразу же скользят по животу и расходятся, чтобы лечь на бёдра. Соуп отступает, демонстративно отводит взгляд и скользит глазами вниз, рассматривая широкую грудь Гоуста, игру мышц на животе и ниже, где член полуготов и тяжёл между ног. — Господи, у тебя есть разрешение на ношение этого? — Соуп кивает на его пах. — Он ещё не полностью стоит. — Не хвастайся, — беззлобно говорит Соуп, но всё ещё не смотрит на лицо Гоуста. Внимание заставляет член дёрнуться. Руки Соупа опускаются чуть ниже, будто он хочет прикоснуться. — Можешь потрогать, если хочешь, — Гоуст ухмыляется, ни капли не стесняясь благодаря откровенному желанию в глазах Соупа. — Тише, я ещё не закончил осмотр. Гоуст закатывает глаза. Соуп замолкает, но не перестаёт улыбаться. Его руки продолжают путь по торсу Гоуста, скользят обратно по животу, надавливают, чувствуя мягкость кожи и мышцы под ней, и поднимаются выше, раздвигая халат, пока тот не падает с плеч Гоуста. — Чёрт возьми, — выдыхает Соуп, взгляд прикован к блеску пирсинга в сосках Гоуста. — Ага. Думал, тебе понравится. Соуп молчит, впервые без слов он наклоняется, будто загипнотизированный, и проводит языком широкую полосу по соску, тут же смыкая губы на украшении, чтобы пососать и подразнить. — Чёрт, — Гоуст задыхается, рука взлетает, чтобы прижать голову Соупа ближе. Скрежет зубов, и колени Гоуста подкашиваются, Соуп долго сосёт и переходит к другому соску, повторяя то же самое. — Чувствительные? — бормочет Соуп у его груди. — Нет, — сухо отвечает Гоуст. Соуп смеётся у его груди, наклоняется, чтобы снова прильнуть ртом, и замирает. Он резко отстраняется, прищурившись, взгляд фиксируется на слегка виноватом выражении Гоуста. — Гоуст? — Ага? — Ты только что соврал? — …Нет? Соуп ахает, вскидывая палец в обвиняющем месте: — Опять! — Э… — Гоуст чувствует, как щёки пылают. Попался. — Когда она выветрилась? — спрашивает Соуп, не злой, лишь слегка разочарованный. — Пару дней назад, — признаётся Гоуст. — Я пытался сказать, что не надо, но… — Но я не дослушал, ага, — Соуп кивает, тяжело вздыхает. — Теперь, получается, всё наоборот? — Наверное, — неохотно признаёт Гоуст. — Жалеешь? — Нет. — Хорошо, я тоже. Так хоть, когда я расскажу, какие грязные вещи хочу с тобой сделать, тебе придётся мне верить, — взгляд Соупа темнеет, становится порочным. — Знаешь что? В наказание расскажи, чего ты хочешь. Очень честно, будто ты всё ещё под сывороткой, идёт? Для Гоуста это звучит как беспроигрышная сделка. Он согласен. — Хочу, чтобы ты меня трахнул, — говорит он, втайне упиваясь тем, как всё тело Соупа содрогается. — Но предупреждаю, я никогда не принимал в зад. От другого парня уж точно. Соуп выглядит так, будто сейчас отключится. — Хочешь, чтобы я забрал твою девственность? — Отвали, — ворчит Гоуст. — Ты опоздал лет на двадцать. — И всё же, — Соуп обхватывает Гоуста, крепко сжимая его зад, раздвигает ягодицы, скользит пальцем, задевая вход. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул, милый? Я так тебя оттрахаю, что ты забудешь своё имя. Соуп снова тянется за поцелуем, и Гоуст встречает его на полпути. Их рты движутся вместе лениво, будто они делали это всю жизнь. Соуп прижимается ближе, длинная линия его тела вжимается в Гоуста, а ткань одежды восхитительно трётся об обнажённую кожу Гоуста. Гоуст чувствует горячий член рядом со своим, и, может, Соуп шутил раньше, но в размерах они не сильно отличаются. — Не кажется, что ты слишком одет? — Тогда исправь это, — ухмыляется Соуп, развратно качнув бёдрами для пущего эффекта. У Гоуста почти текут слюни, он не может решить, с чего начать, пока Соуп снова не качает бёдрами, толстый член задевает его собственный через джинсы. Гоуст падает на колени, подаётся вперёд, утыкается лицом в пах Соупа и вдыхает его. Пахнет невероятно, учитывая, что он, вероятно, носил эти джинсы весь день, и это говорит о Гоусте больше, чем ему бы хотелось, но ему плевать, когда он так близко к тому, чего всегда хотел. Его рот открывается, и он проводит языком длинную полосу по джинсам, щетина скребёт следом. — Чёрт, — колени Соупа дрожат, руки вцепляются в волосы Гоуста для поддержки, а заодно притягивают ближе. Гоуст никогда не был против жёсткого обращения, позволяет притянуть себя, смыкает губы на форме Соупа через ткань и работает ртом. Даже через одежду Соуп идеален, будто создан для него, к тому же такой отзывчивый — стонет, пыхтит, а Гоуст ещё даже не коснулся его напрямую. Гоуст даёт рукам гулять, скользит ими по бёдрам Соупа, сжимает твёрдые мышцы, поднимается выше, вдавливая большие пальцы в ложбинки бёдер, задевает пальцами край пояса и тянет к ширинке. Вместо того чтобы расстегнуть, он поднимается выше, только чтобы услышать стон Соупа. — Придурок, — выдыхает Соуп, но в голосе нет злости, только потребность, острая и яркая. Гоуст хмыкает, смеясь, у члена Соупа и продолжает, руки проскальзывают под рубашку Соупа, бродят по телу, одна вырисовывает узоры в волосах на животе, другая находит сосок и сильно щипает. Бёдра Соупа дёргаются вперёд, трутся о лицо Гоуста от стимуляции, и Гоусту нужно его видеть, сейчас же. Он задирает подол футболки Соупа, тот улавливает намёк и, высвободив руку из волос Гоуста, закидывает её за голову. Вид невероятный: футболка наполовину снята, туго обтягивает плечи, как импровизированная сбруя, тёмные волосы на животе и груди покрывают загорелую кожу и россыпь шрамов. Шрамов у Соупа меньше, чем у Гоуста, но те, что есть, рисуют чёткую картину: выживание, сила. Гоуст не видит пулевого шрама на плече, всё ещё скрытого футболкой, но мысленно отмечает оставить там засос позже. Он больше не может ждать, хочет член Соупа в своём рту прямо сейчас, тянет ширинку так сильно, что пуговица отлетает и катится по комнате, но он едва замечает, — слишком занят, — расстёгивая молнию и оттягивая джинсы ровно настолько, чтобы вытащить его. — Без белья? Думал, что со мной будет настолько легко? — Гоуст смотрит вверх, ловя взгляд Соупа, зная, какой перед ним вырисовывается образ: член у его лица, рука крепко держит основание, язык лениво высунут. Глаза Соупа настолько тёмные, что Гоуст едва различает ярко-голубую радужку вокруг зрачка, щёки пылают, грудь вздымается; он выглядит как ожившая фантазия Гоуста, его личный инкуб. — Вообще-то, да, — ухмыляется Соуп, но рот распахивается от удовольствия, когда Гоуст втягивает одно из его яичек в рот вместо ответа. Гоуст наблюдает за ним, ласкает языком и упивается тем, как Соуп втягивает пухлую нижнюю губу, посасывает и ухмыляется, видя проблеск зубов, удовольствие так сильно, что лицо Соупа почти оскал, глаза зажмурены. Он отстраняется, берёт их в руку, катает, как нравится ему самому, переключая внимание на член. Он толстый, и Гоуст не может устоять, обводит вены языком, следует по ним вдоль нижней стороны до головки. Он замирает, ждёт, пока Соуп откроет глаза, прежде чем чмокнуть его в кончик, держит зрительный контакт, лаская языком сочащуюся щель, проводя по губам, чтобы слизать предэякулят. Соуп и правда идеален, расслабленный и податливый, но всё ещё умудряется нависать над Гоустом, руки крепко держат его волосы, не давая отстраниться. Гоуст наконец решает перестать дразнить, он полностью смыкает губы на головке Соупа и сосёт, его собственные глаза трепещут, закрываясь от идеальной полноты, вкуса, всего в Соупе, что, кажется, создано, чтобы захлестнуть его чувства и вскружить голову от желания. В венах пульсирует отчаяние. Его собственный болезненно твёрдый член висит между ног, и с него капает лужицей на пол. Он кладёт обе руки на бёдра Соупа, сжимает и отпускает в такт неглубоким движениям, не беря в рот больше головки, мычит и стонет, чтобы почувствовать, как это заставляет Соупа дёргаться вперёд. Когда Соуп начинает умолять о большем, Гоуст решает, что тот заслужил награду, расслабляется и скользит вперёд, пока головка члена Соупа не проскальзывает в его горло. У него уже давно не было, и у Соупа самый толстый член, который у него был, но он не давится и продолжает, пока нос не утыкается в волосы у основания. Он сглатывает всего раз, пальцы Соупа сжимаются в его волосах, бёдра дёргаются вперёд, член пульсирует, и Гоуст чувствует первый горячий всплеск спермы, скользящий по горлу. Соуп, кажется, шокирован собственным оргазмом, бормочет и скулит, кончая ему в горло, руки держат голову Гоуста близко, будто тот захотел бы отстраниться. Соуп почти складывается пополам от силы оргазма, и Гоуст не может даже раздражаться, что не видит его лица, он и так может его представить. Соуп держит его так до последнего, бёдра подрагивают, яички поджаты так, что Гоуст смутно думает, что это, должно быть, больно. Он продолжает массировать их, хочет выдоить каждую каплю, что Соуп может дать, хочет забрать всё себе, эгоистично, жадно. Хочет быть полным Соупа, насколько возможно. Тот наконец выпрямляется, член уже начинает падать, и Гоуст не может сдержать скулёж, когда Соуп медленно выскальзывает из его рта. Нежный большой палец гладит уголок его рта, зацепляет нижнюю челюсть и оттягивает. — Ни капли не пролил, просто идеально, — Гоуст мычит от похвалы, высовывает язык дальше, чтобы Соуп видел. — Не верится, что я так быстро кончил, — Соуп слегка смеётся, отпускает его рот и тянет вверх рукой, всё ещё зажатой в волосах. Гоуст тянется за поцелуем, который Соуп ему дарит, оба с открытыми ртами, пыхтят, лижут друг друга. — Надеюсь, ты сможешь ещё раз, — хрипит Гоуст. — Я всё ещё хочу, чтобы ты меня трахнул. — Мне и тридцати нет, — ухмыляется Соуп и снова целует его. — Я всегда могу ещё. — Наглый, — бормочет Гоуст, но тоже улыбается, поцелуй становится ленивым, тягучим и влажным. — Заткнись и ложись на кровать, — Соуп толкает Гоуста в грудь, и тот охотно поддаётся, падает назад, опирается на локти, раздвигает ноги и задирает бедро, чтобы Соуп видел его промежность и член, сочащийся на живот, спутывающий светлые волосы и делающий их тёмными. Грудь блестит — слюна Гоуста и предэякулят Соупа смешались там, когда стекли из его рта. — Как же мне повезло, — говорит Соуп, но, кажется, больше себе, чем Гоусту. Он всё ещё пялится, и Гоуст решает взять дело в свои руки, обхватывает свой член и гладит, сжимает головку, проводит большим пальцем по кончику, собирая больше предэякулята и размазывая, облегчая скольжение руки. Соуп движется тихо, сбрасывает ботинки, стягивает носки, снимает футболку до конца и кидает её через плечо, роняя джинсы на пол. Он слегка напрягает мышцы для Гоуста, будто замечает, как тот пялится, и поворачивается, принимая позу бодибилдера, напрягаясь изо всех сил и вызывая у Гоуста резкий смешок. — Ты в форме, милый, но ты не Шварценеггер. — Грубо, — мурлычет Соуп, заползает на Гоуста и прижимает его к кровати, так близко, что костяшки Гоуста задевают его живот с каждым движением кулака. Соуп наклоняется, чтобы украсть долгий поцелуй, а затем откидывается на пятки, отползает, падает на живот между ног Гоуста, и вот рука отталкивает его бедро выше, а зубы впиваются в ягодицу. — Ай, гад, — рычит Гоуст, но лёгкая боль вызывает только больше предэякулята, стекающего по его костяшкам. — Уж очень ты аппетитный, — Соуп уже бормочет внутрь, и к тому времени, как Гоуст задыхается: — Заткни… — рот Соупа смыкается на его дырочке, губы обводят её, затем следует лёгкий мазок языка, сначала нежный, потом сильнее, дразнящий складку мышц. — Кто-нибудь раньше тебя так пробовал, куколка? — Лучшее, что может Гоуст, — издать отрицательный звук, потому что Соуп уже вылизывает его, проталкиваясь языком, посасывая губами, и Гоуст более чем рад лежать и принимать столько ощущений одновременно. Соуп чавкает и стонет, будто не может насытиться. Гоуст уж точно не может, Соуп вытягивает из него звуки, которых он, уверен, никогда не издавал, заставляет умолять, когда проникает языком глубоко. Гоуст совсем сходит с ума, когда толстый палец проталкивается рядом. Соуп шевелит пальцем, вдавливает и крутит, загибает как надо, и Гоуст видит звёзды, кажется, он вскрикивает. Его бёдра дёргаются вверх, но предплечье Соупа прижимает его, чтобы он мог только принимать. — Смазка есть? — бормочет Соуп, но Гоуст так потерян, что ему приходится сильно шлёпнуть его по задней стороне бедра, чтобы он сосредоточился и ответил. Гоуст выставляет руку, смахивает несколько вещей с тумбочки, шаря в поисках лубриканта, и кидает его Соупу наугад, когда находит. — Ай. Гоуст опускает взгляд и видит красный след на лбу Соупа, только пожимает плечами в ответ на сердитый взгляд и неустанное массирование простаты. Соуп смягчается, улыбка возвращается, когда он открывает лубрикант. Гоуст подтягивает обе ноги, закидывает руки под колени, чтобы растянуть их, открыться для Соупа. Тот работает шустро, оба уже за гранью прелюдий, отчаянно хотят наконец соединиться. Гоуст не верит, что никогда этого не делал, хотя часть его (которую он никогда не признает Соупу) рада, что этот первый раз будет с ним. Соуп доходит до четырёх пальцев, растягивает и сгибает их, чтобы убедиться, что всё готово, перестаёт целиться в простату Гоуста, чему тот рад — он и так на грани оргазма и не хочет кончить, пока Соуп не внутри. — Может, оседлаешь меня в первый раз, будешь сам задавать темп? — говорит Соуп, хотя это не совсем вопрос, потому что он уже валится на спину, и откидывает голову на подушки. — Просто хочешь, чтобы я всю работу сделал, — не удерживается Гоуст, оседлав бёдра Соупа, всё равно наклоняется за поцелуем, пока тот хихикает. Гоуст приподнимается, чтобы расположиться точно, головка члена Соупа оказывается у входа, и он начинает опускаться. Соуп хорошо постарался, нет ни боли, ни жжения, только ошеломляющая растяжка, на грани с болью, но вместо этого только экстаз. Член толстый, головка задевает простату Гоуста, достаточно, чтобы его бёдра дёрнулись, и он опускается на несколько дюймов ниже, чем хотел, заставляя их обоих стонать. — Поцелуй? — просит Гоуст, наклоняясь, чтобы украсть один, не дожидаясь ответа. Он начинает двигаться вверх-вниз, рот открывается, и поцелуй растворяется в том, как Соуп лижет его губы. Это грязно, пошло и так чертовски хорошо, что в уголках глаз Гоуста щиплет от слёз. Он продолжает качаться, опускаясь чуть глубже с каждым разом, пока не садится вплотную к бёдрам Соупа, каждый дюйм внутри растягивает его. — Лучший секс в моей жизни, — шепчет Соуп в рот Гоусту. Гоуст стонет и снова двигается, крутит бёдрами, чтобы тереть член Соупа о простату. Удовольствие разрывает тело, такое сильное, что он едва дышит. Он начинает медленно, вращая и покачивая бёдрами, пока Соуп не кладёт на них руки и не начинает направлять, поднимая и опуская в идеальном ритме, чтобы Гоуст балансировал на грани. Гоуст никогда не чувствовал такой связи, такой близости ни с кем, и не уверен, что хотел бы. Кажется, если бы Соуп сейчас посмотрел ему в глаза, он увидел бы все секреты, что Гоуст когда-либо запирал в себе. Он даже не уверен, что Соуп раньше так не делал. — Давай, любовь, ну же, — бёдра Соупа встречают каждый толчок Гоуста, выбивая стон за стоном, когда кожа шлёпает по заднице Гоуста. Бёдра Гоуста горят, мышцы ноют от непривычных движений, и он не уверен, что они не подведут. Он так близко, почти на грани, когда они наконец сдаются. Он падает вперёд, рука соскальзывает с потной груди Соупа, и он ловит себя в паре дюймов над лицом Джонни. Тот только ухмыляется, по-акульи, хищно, удерживает бёдра Гоуста и начинает вбиваться в него, как в игрушку, в жестоком темпе, от которого у Гоуста закатываются глаза. В итоге ему даже не нужно трогать себя, Соуп наклоняется, чтобы поцеловать его, пока молотит бёдрами, и тот срывается, выстреливая струю за струёй на их животы и груди, крутит бёдрами вниз, чтобы получить дополнительное трение от живота Соупа, продлевая оргазм, пока член не начинает падать, и слёзы не текут по щекам. Соуп кончает, когда становится слишком, слишком чувствительно, входит до упора, пока стон рвётся из его горла. Гоуст не ожидал почувствовать это, жар, заливающий его, пока Соуп наполняет, так глубоко, что Гоуст почти ощущает его вкус. Гоуст обмякает и валится на Соупа, который тоже расслабляется под ним. Одна рука скользит по потной спине, пока они пыхтят, медленно склеиваясь спермой, потом и слюной. Гоуст оставляет поцелуи везде, куда дотягивается, пальцами вырисовывая узоры на боку Соупа. Рука на спине скользит ниже, когда член Соупа выскальзывает. Его заменяют пальцы, лениво заталкивая сперму обратно, и Гоуст так чувствителен, что мог бы возразить, если бы мог говорить, но Соуп не шутил — Гоусту и правда сложно вспомнить даже своё имя сейчас. — Ты что, поле для гольфа? — спрашивает Соуп, и Гоуст знает, что за этим последует ужасная шутка, потому что грудь Соупа уже трясётся от смеха. — Почему? — спрашивает он с усталым, но вымотанным тоном человека, слишком хорошо оттраханного, чтобы злиться. — Потому что я только что побывал во всех твоих лунках. — Ага, — Гоуст садится. — Я пас, — и перекидывает ногу, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку, пока Соуп шарит по кровати, чтобы схватить его за запястье и притянуть обратно, успокаивая ворчание ленивым поцелуем, который быстро перетекает в неспешные ласки. — Тебе нужен душ. — Не тебе говорить. — Ага, я тоже грязный, — весело соглашается Соуп, похлопывая Гоуста по бокам, чтобы тот поднялся. — Душ? — Душ, — соглашается Гоуст, позволяя Соупу тащить его за запястье. Душ заканчивается ленивой взаимной дрочкой, они прислоняются друг к другу, вымотанные, но всё ещё не до конца удовлетворённые. Они вытираются кое-как, используя второй халат как полотенце, и спотыкаются обратно в спальню. Гоуст плюхается на кровать и перекатывается, чтобы сделать хватательные жесты руками. Соуп смотрит на него, полон нежности. — Я тебя люблю. Напоминаю, пока это дерьмо не выветрилось. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Гоуст. Он не уверен, что когда-нибудь устанет от этого ответа. Соуп замирает, прежде чем лечь, и останавливается, чтобы поднять вещи, которые Гоуст смахнул на пол. — Ты сохранил? — спрашивает Соуп, и Гоуст видит, что он держит рисунок, тот самый, с ним и их командой, что стоит на тумбочке. — Конечно, он же от тебя, — пожимает плечами Гоуст и счастливо ловит Соупа, когда тот ставит рисунок на место и кидается в его объятия. — Сентиментальный, — ласково говорит Соуп, целуя плечо Гоуста. — Не говори остальным. — Пфф, они и так знают. Гоуст не может сдержать смех, потому что да, он это выяснил за последние недели. Соуп возится какое-то время, прежде чем свернуться на боку, притягивая Гоуста, чтобы тот обнял его, прижал близко, и почти сразу засыпает. Гоуст лежит ещё немного, переводит взгляд между любовью своей жизни в его объятиях и рисунком. Он думает об этой найденной семье, и, когда наконец засыпает, делает это с уверенностью в завтрашнем дне. Он любим и никогда больше не будет одинок.