Мёртвая рысь

      Снайпер должен быть терпелив — безусловно.       Настолько, насколько это возможно.       Холоден, беспристрастен, циничен.       Ни в коем случае не весел и не зол.       Тех, на кого ты наводишь прицел, можно считать добычей — и только.       Посчитаешь человеком — дрогнешь от звука выстрела — непрофессионально.       Да и с излишней эмпатией на роли снайпера не задержишься — либо уйдёшь сам, либо погибнешь от пули профессионала.       Посчитаешь врагом, почувствуешь ненависть к тому, на кого направляешь ружьё, — станешь пушечным мясом не хуже пехоты. Слишком заметным, слишком нетерпеливым, слишком предсказуемым.       Такого допустить, разумеется, нельзя.       Василий всегда помнит о том, что торопиться в его деле — смертельно опасно.       Но на дуэли с японским снайпером он, кажется, торопится. Азарт и предвкушение в нём перевешивают разум, и он стреляет.       Ошибается.       Получает сквозной в челюсть.       Проигрывает.       Ясно и безапелляционно.       Закономерно.       Выживает — неожиданно.       Василий всё ещё способен стрелять. А японский снайпер — спустя время это кристально очевидно — ошибся, значит, и победа у него не такая уж и ясная. И не безапелляционная вовсе.       И их волнительно-искусную дуэль можно (а для самоуважения Павличенко просто необходимо) продолжить.       Поэтому Василий бросает свой пост и, не задумываясь, направляется в Японию. Для реванша.       Ищет, преследует, выжидает, думает, рисует.       На этот раз не торопится. Не позволяет эмоциям захлестнуть себя. Хотя бы до тех пор, пока снова не встретится со своим лучшим соперником.

***

      Агата. Того японского снайпера зовут Агата. Или как-то так, японский говор разобрать довольно трудно, да и не важно совсем. Достаточно и того, что их дуэль продолжается, и на один-единственный выстрел Василий выигрывает. Ведь его оппонент не знает о том, что Павличенко тут. Живой. С винтовкой. Готовый стрелять.       Василию нравится предугадывать действия Агаты. Они настолько похожи — и где-то внутри от этого ощущения почти (но лишь почти) тепло, – что понимают друг друга с разобранной винтовки до выстрела — полностью, то бишь.       Павличенко много думает, преимущественно — о японском снайпере. Каждое своё действие он делает из сухого расчёта и, возможно, совсем немного искреннего желания — закончить состязание.       И мысли его только об этом, он не отвлекается и не ждёт ничего больше. Только проявить себя и (во второй раз уж точно) попасть японскому снайперу в голову (не по касательной, ровно в черепушку, пробивая кость).       Точнее: попасть и убить. Ещё точнее: не повторяя ошибки Агаты, закончить дуэль навсегда. Обязательно проверив состояние трупа, чтобы уж точно не переживать более об их состязании.       Для верности Василий подумывает над тем, чтобы труп зарисовать.       Это жутко и, наверное, почти пошло. Но другого завершения дуэли и быть не может — память со временем сотрёт черты, да и жизнь на этом свете слишком быстротечна — и конечна, как всякое хорошее событие, — а зафиксировать победу (кроме неё ничего и быть не может, Павличенко знает) нужно не только — и не столько — для себя, сколько для других.       Чтобы их история жила дольше, чем бренные тела. Чтобы…       В общем, чтобы было.       И для этого свой навык нужно развить. Разрисоваться.       И Павличенко рисует. Чаще всего то, что перед глазами — птицы, японский снайпер, лесные пейзажи, японский снайпер, прохожие и, разумеется, японский снайпер. На один-два портрета девушки с голубыми глазами (странную структуру которых он не смог передать без красок) и парня со шрамированным лицом приходятся десятки портретов Агаты.       (Об этом он никому не скажет. Да и рисунки не покажет. Всё-таки, их дуэль — дело личное, в некоторой степени даже сокровенное. Интимное).       С каждым рисунком, для создания которого Василий вновь и вновь прокручивает их короткую встречу (лишь изредка доходя до боли от получения ранения), получается найти во внешности японского снайпера что-то новое.       На двадцатую зарисовку Павличенко убеждается, что повадками, взглядом и чем-то, что сквозит во всём естестве, в самой сути, японский снайпер похож на рысь.       Это забавно.       Но не более.       Хотя после этого осознания зарисовка рыси стала чем-то таким же захватывающим, как и создание портретов Агаты.       (Василий мягко улыбается, смотря на свои эскизы, до покалывающей боли натягивает только начавшую заживать кожу на щеках (благо, за повязкой незаметно) и довольно выдыхает через нос. Да. Это очень хорошая идея. Полезная даже. Для навыка, разумеется, ни для чего более).

***

      Василий хмурится, снова неаккуратными штришками перечёркивая набросок.       Э т о очевидно нужно зарисовать.       Василий не смог бы объясниться даже перед самим собой, но нужда в том, чтобы запечатлеть этот момент, не покидает его.       Он не способен отвести взгляда от…       Он не способен дышать слишком часто, боясь спугнуть мысли о…       Он не способен перестать думать о…

трупе своего любимого соперника.

      Убитого не его (уже раненной) рукой, не его точным выстрелом — от этого почти щиплет в глазах, жаль, Павличенко разучился плакать, — а…       А чем, собственно?       Кем?       Василий же даже этого не знает.       Но почему-то мертвец улыбается мягко, почти довольно (будто кошка на солнце), и, если игнорировать множество ранений (очевидно несовместимых с жизнью) и огромную лужу крови (ещё более несовместимую с жизнью того, из кого она вытекла), выглядит расслабленно.       Будто спит.       Спит… Василий же этой способности лишён с той секунды, как увидел Агату.       Произносить его имя теперь неприятно.       Будто тревожить мертвеца.       (Откуда у снайпера столько суеверий? Василий сам в себе разочарован. Но заставить себя произнести е г о имя не в силах. Даже в мыслях: будто неправильно).       Эскиз за эскизом Василий пытается разгадать этого человека.       Снайпера. Соперника.       Ни одно слово больше не описывает его точно: неприятно саднит на языке, царапает нёбо, — но этим можно пренебречь.       По крайней мере, до тех пор, пока эскиз не будет готов.

***

      Василий не знает, по каким ритуалам хоронят в Японии.       Да и знать не хочет: он уедет отсюда, как только закончит своё дело.       И снайпером быть перестанет. Уж если не в н е г о, то стрелять больше ни в кого не хочется.       Не то.       Всё не то.       Пусто. Глупо. Сухо.       Бессмысленно.       Сам не замечая, Павличенко злится.       Если коротко — на смерть А г а т ы (до чего же горько отдаётся на языке каждая буква).       Если длинно — на то, что не попал в первый раз, не попал во второй, не успел забежать на поезд, не нашёл позиции, с которой можно было бы наблюдать за поездом...       (чуть-чуть на то, что не поговорил. Раз они так похожи, то и разговор у них мог выйти интересным.       Но больше не выйдет

ни

ког

да).       …на то, что бросил всё ради этой глупой – почему ему в России не сиделось? – дуэли, что сейчас он не пойми где, и дальше ему не пойми как, на чём – и зачем – добираться до Родины.       Не злится лишь на единственный получившийся должным образом эскиз “рыси”.       (Единственное слово, которое не режет слух, при обращении к мёртвому. Рысь. Почти забавно.       Или не забавно вообще).       Ещё не злится на раскидистую сосну, скрывающую неприметную могилку — хотя это и могилой трудно назвать, Василий даже не удосужился возвести бугорок, — в которой покоится рысь. Над ней, в ещё мягкую землю воткнута винтовка — навсегда поломанная.       Павличенко думает — что стоит тут как дурак и что пора бы уже возвращаться на Родину.       Павличенко хмурится — на сердце скребут кошки, гордость вдребезги разбита (без права на восстановление), а карандаш сточен почти под ноль — рисунком больше чувства не выразить, на бумагу не выплеснуть.       Павличенко стоит.       Не говорит да и не думает почти ни о чём. В знак уважения. В знак почтения так и незавершённой дуэли.       В знак признания.       И может совсем чуть-чуть — в знак скорби о потере.       Самого лучшего, интересного и навеки запечатлённого в памяти соперника.       Рыси.       Мёртвой рыси.