Birthday games.

Фёдор все аккуратно отрицал такое явление как день рождения. Не важно свой, чужой. Этот феномен ему был просто неясен и не близок, так что он предпочитал его игнорировать. И с этим не было никаких проблем. До этого самого момента.  Коля Гоголь внесся в его жизнь будто сумасшедший ураган: перевернул вверх дном и снес все на своем пути, оставляя хаос и непонятную, но приятную свежесть.  Ему был важен день рождения. И Достоевский уже не мог от этого отмахиваться и дальше. Отсюда вытекла и новая проблема — подготовка подарка. Фёдор если и дарил в своей жизни подарки другим, то делал это без лишних заморочек — коробка конфет или скупой чайный набор. Просто и без души.  С Гоголем он так сделать не мог. Он чувствовал потребность сделать что-то особенное, а что конкретно не знал.  Совсем отчаявшись, Фёдор даже решил спросить напрямую. Казалось бы, чего тут сложного, у Коли всегда душа на распашку, особенно для Достоевского.  Сложно было. Когда Гоголь лишь сказал, что лучший подарок для него — это сам Фёдор, более ему ничего и не надо. А вот как это понимать Достоевский не знал. Не может же он подарить себя? Или… может?  Фёдор любил загадки со звездочкой и сложные ребусы, поэтому, во что бы то ни стало, он обязан расколоть и эту. Даже если это просто подарок для его парня. В голове он пытался прокрутить все варианты, как можно интерпретировать желание Коли. В конце-концов, хоть тот и был сам себе на уме, свои желания он выражал весь открыто и без стеснений.  А потом внезапно Достоевский вспомнил, даже пожалел, что это у него всплыло в памяти, однако была у Гоголя одна хотелка, к которой Фёдор относился категорически негативно. И возможно… Раз уж это его день рождения, то стоит дать этой мысли шанс?  Так он оказался за ноутбуком, просматривая на маркетплейсе куча однотипных черно-белых униформ с рюшами и милыми передничками, от одного вида которых Достоевском стало тошно.  Когда заказ — слава тебе Господи в непрозрачном пакете — оказывается у него, то, естественно, любопытный нос Гоголя оказывается тут как тут.  — Феденька, что это у тебя тут?  — Не важно.  — Не важно? — Коля забавно наклоняет голову, пытаясь все же заглянуть, но все тщетно, — У-у-у, секретики. Интересно-то как.  Фёдор никак это не комментирует и не собирается, лишь прижимает пакет к себе поплотнее и раздумывает куда же можно припрятать его, чтобы чужие загребущие руки не нашли подарок раньше положенного.  Тем не менее, Гоголь все равно докапывается до сути.  — Феденька, — тянет он, — Это мне на день Рождения, да? Да? — Достоевский ничего не ответил, лишь замкнулся, и это было красочнее любого словесного ответа, — Я прав! Я хочу узнать заранее! На правах именинника. — Ты еще не именинник.  — Будущий!  — Даже не пытайся.  — Ах, какой же ты интриган.  *** Если Фёдор и раньше терял покой возле Гоголя, то теперь его не было окончательно и бесповоротно с тех пор как тот злополучный пакет появился в их жизни. Достоевский был готов проклинать все, потому что Коля напоминал об этом в самые неподходящие моменты: во время важных подсчетов, за чисткой зубов, в бесконечных смс.  Пика это все достигло в стенах университета на перерыве.  — Федя, ну что ты мне приготовил?  В голове Фёдоре возникает неприличная картинка из карточки товара, и такая непристойность, еще и в коридоре кишащим людьми… Что ж, она смущает. Поэтому вспоминая суть подарка, скул Достоевского касается нехарактерный легкий румянец.  — Ого! Что это делается? — Гоголь недоуменно хлопает глазами, то одним, то вторым, широко лыбясь, — Какая прелесть! Эта игра мне нравится все больше и больше!  Фёдор готов провалится под землю.  ***  Кухня непривычно пахла ванилью и тёплым бисквитом.   Достоевский, человек, привыкший к порядку, сейчас стоял посреди хаоса: стол был усыпан мукой, как зимним снегом, на разделочной доске застыли капли застывшего крема, а в раковине грустила гора грязной посуды. Он смотрел на это с лёгким отвращением, но где-то глубоко внутри — с странным удовлетворением.   Торт.   Он получился… достойным.   Два ровных коржа, пропитанных сиропом с тонким намёком на ром, прослойка воздушного заварного крема с дроблёными фисташками, гладкая зеркальная глазурь, которую он, скрипя зубами, украсил золотыми блёстками. Наверху — ровная, методично выведенная надпись: «С Днём Рождения, Дуралей» Фёдор склонил голову, критически разглядывая результат.   Выглядело… Слишком сладко. Слишком лично, с флером показной нежности.  Но исправлять уже было поздно.   *** Аккурат в полночь дверь захлопнулась с грохотом, и в квартиру ворвался Гоголь, размахивая руками. — Федя, я официально именинник! Где же мои овации?  Он замолчал на полуслове, уставившись на стол.   Фёдор стоял рядом, скрестив руки, стараясь выглядеть равнодушным. Но пальцы его слегка постукивали по локтю — нервный тик, который он так и не смог искоренить.   Гоголь медленно подошёл, глаза округлились.   — Это… ты? — Нет, почтовый голубь принес.  Коля проигнорировал сарказм, тыча пальцем в кремовую поверхность.   — Ты испек? Сам? — Если ты ещё раз это переспросишь, я его выброшу. Гоголь хихикнул, схватив первую попавшуюся вилку в этом кухонном беспорядке и, не дожидаясь разрешения, отколол кусочек.   Фёдор невольно затаил дыхание.   Коля засунул десерт в рот — и замер.   — … — Что? — Федя, — голос Коли стал тихим, почти шёпотом, — Это божественно! Фёдор почувствовал, как в груди что-то неприятно ёкнуло.  — Глупость. Просто сахар ударил в голову. — Нет, серьёзно! — Гоголь отломил ещё кусок, на этот раз с золотой блёсткой, — Ты что, скрываешь от мира кулинарный талант? Это преступление! Есть ли вообще что-то, чего Фёдор Достоевский не умеет? — Я просто следовал рецепту. — Врёшь, — Коля сузил глаза, присматриваясь к разрезу торта, — Тут явно есть твой фирменный почерк. Например, этот лёгкий привкус… чего-то горького. — Ром. — Ага! — Гоголь ткнул в него пальцем, — Значит, всё-таки старался! Фёдор отвернулся, но не успел что-то ответить, потому что Коля вдруг схватил его за запястье и потянул к торту.   — Попробуй сам. — Я и так знаю, какой он на вкус. — Нет-нет, именно этот кусок! — он коварно ухмыляется, — Тот, что с блёсткой. Фёдор вздохнул и наклонился, но Гоголь вдруг дёрнул руку — и крем остался у него на пальце. — Ну же! — Коля поднёс палец к его губам, — Не пропадать же добру. Фёдор посмотрел на него с убийственным холодом.   — Ты ребёнок. — А ты драматизируешь.  Они замерли в тишине.   Потом Фёдор, так и не сведя с него взгляда, медленно облизнул крем с его пальца.   Гоголь ахнул.   — Ох, чёрт… Фёдор выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони.   — Федя! — тот лишь недоуменно моргает, недобро сверкая взглядом, — А как же тот самый сверхсекретный пакет? Я весь извелся!  — Помнишь ты спрашивал, есть ли что-то, чего я не умею?  — Да?  — Так вот я не умею переносить идиотов, которые не могут лишний раз потерпеть.  Дверь ванной закрылась, оставив Гоголя одного в предвкушении. Он нервно теребил край свитера, представляя, что же могло быть в том злополучном пакете.  У него были какие-то скупые догадки, что же там могло быть, но даже в самых смелых фантазиях он не ожидал этого.  Тишину нарушил лёгкий шорох ткани за дверью. Потом — едва слышный звук застёгивающихся подвязок. Гоголь замер, прислушиваясь.   Дверь приоткрылась.   И перед ним стоял…   Совершенно другой Фёдор. Чёрное платье горничной облегало его фигуру, подчёркивая талию и бёдра. Кружевной фартук, слегка перехваченный лентой на спине, трепетал при каждом движении. Чулки с ажурными подвязками плотно обтягивали ноги, а ободок с рюшами и крошечными бантиками довершал образ.   Но самое поразительное — выражение его лица.   Фёдор стоял, скрестив руки, с видом человека, которого только что публично унизили. Его щёки пылали лёгким румянцем, но взгляд оставался холодным, будто предупреждая: «Одно слово — и я сожгу это здесь и сейчас».   Гоголь почувствовал, как у него перехватило дыхание.   — Ты… — он попытался что-то сказать, но голос предательски дрогнул.   — Да, — Фёдор резко ответил, не глядя на него.   — Но ты же… ты всегда говорил, что это… — Глупо. Пошло. Унизительно. И я все еще так считаю, — он нервно поправил кружевной воротничок, который, казалось, душил его, — Но сегодня твой день рождения.  Гоголь медленно облизнул губы.   — Боже... Ты выглядишь так, будто готов убить меня взглядом. — Я подумываю об этом. — Но не сделаешь, — Коля шагнул вперёд, — Потому что сегодня я — господин, а ты — моя горничная. Фёдор резко выдохнул через нос, но не успел ответить — Гоголь окунул палец в крем торта и провёл им по его губам.   — Открой рот. — Нет. — Я сказал — открой. Фёдор стиснул зубы, но Коля крепко взял его за подбородок и надавил большими пальцами на челюсть.   — Так-то лучше. Он набрал крем и медленно провёл пальцем по языку Фёдора. Тот зажмурился, но Гоголь не отпускал его, заставляя почувствовать сласть.   — Горничные должны слушаться. А ты... кажется, не знаешь своё место. Фёдор попытался вырваться для проформы, но Коля резко размазал крем по его шее и прикусил это место.   — М-м... сладко. Он дёрнулся, когда Гоголь внезапно заломил ему руки за спину. Одной ладонью Коля сжал оба его запястья, а другой — медленно провёл пальцем по оставшемуся на тарелке крему.   — Не дёргайся, — прошептал он в самое ухо, чувствуя, как под пальцами дрожит тело Фёдора, — А то испачкаю не только твои чулки.  Фёдор резко выдохнул, но не смог вырваться — Гоголь прижал его к себе спиной, развратно задирая подол платья. Достоевский стиснул зубы, когда сладкая масса растеклась по коже, а пальцы Гоголя намеренно двигались выше, к чувствительным местам, уже скрытым тонкой тканью.   — Ты… специально тянешь… — Конечно, — Коля прижался губами к его шее, чувствуя, как под кожей бешено стучит пульс, — Ты же знаешь, как я люблю растягивать удовольствие. Он сильнее сжал его запястья, заставляя Фёдора выгнуться, и в этот момент провёл языком по полосе крема на его бедре.   — Господи… — сорвалось у Фёдора, хотя он явно пытался сдержаться.   — Не Господи, а господин, — поправил его Коля, кусая нежную кожу. Фёдор молчал, но его дыхание уже сбилось.   Гоголь резко раздвинул его ноги коленом и нанёс ещё крем — теперь уже прямо под кружевную резинку подвязок.   Только тогда Коля отпустил его руки — но лишь для того, чтобы разорвать тонкую ткань чулок и впиться пальцами в оголённую кожу. Фёдор вскрикнул — и на этот раз в его голосе не было ни капли контроля.   Это все — такой непривычный Фёдор, порядком распотрошенный торт, рюшки, чулочки — заставляли адреналин в крови Гоголя разжигаться с особой силой. Такой, что Коля чувствовал себя дорвавшимся безумцем.  Он схватил горсть ягод с торта и засунул одну Фёдору в рот, прижав палец к его губам.   — Не глотай. Держи. Достоевский подчинился, но глаза его горели.   Гоголь наклонился и зубами вытащил ягоду обратно, прежде чем раздавить её в поцелуе. Сок потек по их подбородкам.   — Теперь... сними фартук. Чуть подергивающимися пальцами, но Фёдор все же развязал ленты.  — Медленнее. Он послушался, и Гоголь оскалился. Кроме чулок под юбкой не было ничего. Фёдор попытался сжать бёдра, но Гоголь грубо раздвинул их коленом, пригвоздив к столу.   — Не прячься. Он медленно ввёл один палец, чувствуя, как тело под ним напряглось.   — Расслабься, — Коля прижался губами к его уху.  Фёдор резко выдохнул, когда второй палец вошёл глубже, растягивая его.   — Ты… торопишься… — Нет, — Гоголь сжал его за бедро, оставляя синяки, — Я просто знаю, сколько ты выдержишь. Гоголь вынул пальцы, смазал себя и без предупреждения вошёл в него до конца. Фёдор зарычал, тело содрогнулось, но Коля не давал ему опомниться – тут же заставил его принять весь свой размер, грубо вгоняя в него с каждым толчком.   — Ты чувствуешь? — он сжал его за волосы, заставляя выгнуться, — Ты чувствуешь? Как ты тесен? Он не отвечал — он задыхался, его тело горело, а каждый удар бёдер Гоголя выбивал из него всё больше контроля.   — … — Ответь.  — Да… *** Тишину нарушал только их прерывистый пульс — два сердца, ещё не успокоившихся после бури.   Фёдор лежал на спине, раскинув руки, его грудь вздымалась глубоко и медленно. Кружевной фартук болтался на одном плече, чулки сползли до колен, а крем, размазанный по животу, уже начал засыхать липкими дорожками.   Гоголь сидел рядом, облокотившись о край стола, с довольной ухмылкой. Он лениво проводил пальцем по внутренней стороне бедра Фёдора, собирая остатки сладкого.   — Ну что, именинник доволен? — хрипло пробормотал Фёдор, не открывая глаз.   — М-м, не знаю… — Коля наклонился, облизнув каплю крема с его ключицы, — Кажется, подарок ещё не до конца распакован. Фёдор приоткрыл один глаз:   — Ты ещё жив? — Едва, — Гоголь рассмеялся, повалившись рядом, — Но чертовски счастлив. Они лежали молча, пока их дыхание не выровнялось. Потолок был усеян тенями от лампы, а на полу валялись обрывки кружева и смятая скатерть.  Достоевский чувствовал себя ужасно разобрано и помято: остатки от костюма съехали и теперь неприятно колется, кожа неприятно липкая после сладкого крема, а спина затекла после неудачного положения на столе.  Фёдор никудышная горничная, но и Гоголь забыл одну вещь: особенно зловредные горничные наказывают своих господ.