Спой мне на ночь

      Марин замолкает, затихает, насколько может и увеличивает громкость Аркаши, чтобы погрузиться с головой в ненавязчивую нежность его голоса.       Как же приятно просто слушать его очередным будничным летним вечером.       Снова не сработал мут.       Или Аркаша просто промахнулся. Кто знает. В любом случае, Марин совершенно не жалуется.       Низкий, напевающий под нос, расслабленный и убаюкивающий. На Марина его голос действует лучше всех успокоительных, схема проверенная. Он убирает микрофон подальше, скрещивает руки и утыкается в изгиб холодным носом, прикрывает глаза, чуть ли не ложась на рабочий стол. Аркаша растягивает ноты, ласкает словами уши Марина, который то и дело поглядывает на пустую, бездушную аватарку в дискорде.       Он бы всё отдал сейчас, чтобы слышать его рядом, а не через наушники, чтобы голос звучал так же доверчиво и нежно прямо на ухо. Жаль, что даже самые качественные наушники в мире не могут создать эффекта присутствия.       Марин бы отдал все деньги за них, лишь бы не признаваться, что скучает. — Если ты будешь со мною жить, — тихо тянет он, что-то печатая, — я попробую бросить пить.       Марин улыбается возникшей в голове картинке. Хорошо думать о невозможном, но болезненно.       Аркаша же так близко и одновременно так далеко сейчас. Легко представить его нежные жаркие ладони на своих таких же уставших плечах, хриплый голос, напевающий старые песни поздним вечером на кухне с дурацкими старыми облезшими обоями. Может, даже слишком близко, где-то, знаете, в районе обкусанных губ.        Легко представить и бесполезно мечтать, поэтому он одновременно с чувством радости и разочаровывающего упущения наслаждается случайной ошибкой друга. — Однозначно брошу курить, — а голос такой, словно он сильно занят и едва сосредоточен на вокале, — потому что тебя бесит дым, бесит кашель мой как у больных, — он глубоко вздыхает — и Марин весь (от макушки до пят) покрывается мурашками, — и нам пришлось бы поехать в Крым…       Марин, грустно шмыгнув носом, окончательно путается в своих мечтах.       Он рад быть частью жизни Аркаши и разделять подобные вечера на двоих. Просто созвониться, чтобы поработать вместе, а не в гордом одиночестве. Молчать в чате, но ощущать присутствие друг друга — это, видимо, всё, что надо для душевного спокойствия. — Если ты будешь со мною жить, ты устанешь меня любить, — Марин только усмехается, стоит Аркаше пропеть эту строчку. Да-да, устанет любить… что-то за семь лет не устал, а тут, живя с ним в одной квартире, устанет. Интересно. — Целоваться и говорить до начала долгой зимы, — Марин хочет представить его губы на своих, но не смеет, — той, что я жду, а ты нет…       Марин готов слушать его бесконечно, застрять в этом моменте навсегда, чтобы на репите слышать хрипотцу и переходы между нотами. — И очень сложно любить взаймы, — тихо добавляет Аркаша, словно задумавшись о строчках, которые пропевает. А Марин представляет его нахмурившиеся брови, напряжённые губы и спрятанные за длинными ресницами и веснушками эмоции, которые он и так чувствует как свои. — Если ты будешь со мною жить, я совсем перестану петь, ты не сможешь меня терпеть, — Марин усмехается, представляя себя в роли замученной, уставшей от обыденности стервозной жены, которая только и просит заткнуться и перестать петь, — мои нервы, депрессии, мат, бесконечные злость и боль, и твоя жизнь превратится в ад.       Он поджимает губы, вспоминая, сколько помогал Аркаше вылезти из этого дерьма. Тяжёлое было время. Хорошо, что Аркаше уже лучше. — Ты не будешь со мною жить, даже в самом счастливом сне, даже, — по-странному отчаянно пропевает Аркаша и замолкает, потому что… Марин проебался.       Ну а чего этот комар летает непопадя? — Продолжай, — умоляюще просит Марин и злится на самого себя и сраного комара. — Что продолжать? Я работаю, — тут же выдаёт Аркаша, как ни в чём не бывало. Марин грустно поджимает губы, поняв, что их уютный мини-концерт с секретным слушателем на сегодня закончен. — Работай, — выдыхает Марин и сам возвращается к программам. Сложно скрыть разочарование (в комаре, конечно же) и подавить грусть, но он старается.       В течение вечера он больше не слышит его пения и, задумываясь об этом, становится только грустнее. И работать уже не очень много желания, но надо.

***

— И давно ты на Земфиру подсел? — за пару минут до десяти, когда они обычно заканчивают звонок и расходятся по кроватям, невзначай спрашивает Марин. — Просто последнее время жизненные песни, — отвечает Аркаша. Явно всё ещё отвлечён работой, поэтому не задумывается ни над ответом, ни над вопросом. — Понятно, — говорит Марин, а в груди становится теплее.

***

      До Аркаши доходит в полвторого, и он испуганно пишет в чат «Ты всё слышал??», и два возмущённо-испуганных вопросительных знака выдают все его эмоции.       Марин просыпается от уведомления и даже спросонья лениво улыбается, видя полученное сообщение. Отвечает коротким «Да», а потом добавляет сонное «Я не жалуюсь», подразумевая очевидное «Мне нравится, продолжай». Он выключает телефон, откидывает его на тумбочку, оставляя дальнейшие проделки судьбе, и засыпает, так и не увидев заветного «Блять» от смущённого Аркаши.