Процветать

      Они остаются вдвоём.       Вот так просто – а, может быть, и не просто вовсе. Кроме Лололошки и Джона здесь никого.       Последний оплот человечества уничтожен. Нет никакого волшебного места, которому не грозит опасностей: Архей сгинул на глазах Лололошки так, как ему следовало сгинуть бы столетия назад. Поселения орков, раса эльфов, город людей, две бесстайные птицы; все они остались лишь безликими воспоминаниями. Заражённые бесцельно бродят по выжженной земле, Лололошка бесцельно их убивает. Джон убивается. Отец запечатан, запечатан и Архей.       Лололошка сидит, пустой, замкнутый и молчаливый, каким всегда был и всегда будет. Меч – продолжение его руки, налипшая кровь – такая же часть организма, как кожа. Джон возится с книгами и расчётами, пылает раздражением и выплёскивает злобу на Лололошку. Лололошка не боится отвечать ударами плоской стороны меча там, где больнее всего: по опыту знает.       Они не разговаривают по-человечески. Джона выводит из себя асоциальность Лололошки, его быстро наступившее безразличие ко всем неизбежным смертям, пассивность и отсутствие попыток выбраться. Лололошку мало волнует суетность Джона, всегда чего-то желающего от Архея, которому нечего дать: он взмахивает мечом вверх, рубит вниз, коллекционирует скинт от нечего делать и изредка строит поселения, которым суждено остаться безжизненными. Ему эта пустота даже чем-то откликается.       Лололошка сажает пшеницу, разводит куриц, сражается без продыху и никуда не спешит. Джон переживает моральный упадок и собственную бессильность. Лололошка собирает фотоаппарат и фотографирует бесцельность: смотри, Джон, ничего криминального не происходит. Какая разница, где жить – в мегаполисе или пустом мире? В Лололошке реализуется всё, что обычно забивается течением истории, он процветает своим молчанием и асоциальностью. Джон загибается под тяжестью стагнации, бесполезности и неблагодарной публики в лице одного лишь бессмысленного Лололошки.       У Лололошки на стенах недостроенного – в лучших традициях – дома фотографии проткнутых мечом и скинтом собак-переростков. У Джона – выгорание и апатия.       – Какую эстетику ты в этом видишь? – Спрашивает Джон, уткнувшись головой в руки, пытаясь придумать себе любую достойную умственную деятельность.       Лололошка не отвечает. Он вообще редко отвечает, когда вопрос предполагает нечто большее, чем «да», «нет» или одно слово. Он не меняется в лице. Джон задавался бы вопросом, человек ли рядом с ним, а не безжизненная кукла паршивее автоматона, если бы не видел все собственнические замашки и желание потерять себя в битвах.       – Зачем ты здесь? Почему ты не хочешь уйти? – Джону хочется вопить, но сил нет и по статусу не положено.       – Мне не нужно большего, – говорит Лололошка, и это самое длинное предложение, которое Джон от него слышал после обсуждения похода в Архей.       – Ты сломлен.       Лололошка не кивает и только смотрит на свои фотографии-картины.       Джон удивляется тому, как кто-то может так не то что жить, а процветать, и внутренне гниёт.