Юрьев день

      Юра задумчиво потрогал пушку, стоявшую у первых ступеней. Кажется, бутафория. Перешёл лестницу поперёк, потрогал вторую — вообще не отличается. Над входом же, вполне настоящее, висело «Военная академия имени М. В. Фрунзе».       — А может не надо? — робко спросил Юра, поправляя заткнутое за ворот рубашки полотенце.       — Чегой-то ты удумал? — проходившая мимо ванной тётя Роза кивнула на дребезжащую как трансформатор машинку для бритья, которую держал её муж.       — Чего, чего… Побрить его надо, а то ходит тут как… Как кикимора болотная! — дядя Виталик с умным видом щёлкал насадкой туда-сюда, пытаясь понять, какая из них стрижет под пять миллиметров, — в приличное место мальчик поступил! Их небось там в Кремлёвский дворец поведут, а он будет как лохматое чёрти что!       Юра почесал ёжик на голове, не зная, куда себя деть. От училища их правда обещали много куда водить: и в монинский музей авиации, и в оружейную палату, и в мавзолей, а первым делом — к мечте любого курсанта.       — Привет.       Юра подпрыгнул от неожиданности и обернулся. За ним стоял невысокий чернявый курсант, на вид ещё совсем мальчишка. С Юрой не то, чтобы никто не дружил, но он ещё со школы был мальчиком тихим и очень сдержанным, из-за чего редко когда удавалось завести знакомство, и оставалось надеяться на удачу, раз самому подходить было страшно. И сейчас, кажется, удача сама пришла к нему в болтающейся форме и с забинтованной ладонью.       — Привет. Ты тоже на экскурсии?       — Да, — один глаз у него был ярко-зелёный, а второй — голубой, почти бесцветный, — я когда отслужу, сколько надо, поступать сюда буду. Ты из какой группы?       У Юры всё из головы вылетело тут же, как он (и то с помощью тёти Розы) нашёл своё имя в списке поступивших.       — Ну… — он не растерялся, достал из ранца подписанную тетрадь и показал собеседнику, — из этой.       — Эх, ты! Зарапортовался? Бывает, — он с улыбкой задрал голову и подал Юре руку, приосанившись и будто пытаясь показаться старше, — Я тоже сюда зачислен. Вот это совпадение!       Рукопожатие у паренька было куда крепче, чем могло показаться, исходя из его роста и комплекции.       — Здорово! А почему тебя не было на линейке?       — Не мог доехать. Водитель автобуса слёг с воспалением лёгких, а соседей, кто до города подбросит, как нарочно тоже никого не было.       Юра разинул рот тут же, как взглянул в окно аэропорта. Москва, Москва, настоящая Москва, как в книжках Маршака!       — Вот, Юра, будешь хорошим, будешь прилежно учиться — будем тебе денежку присылать, купишь себе что-нибудь вкусное, — ласково наставляла его мама, ища глазами дядю Виталика, когда они прошли последний турникет, — и не свяжись с плохой компанией! Ты теперь суворовец!       — А это у тебя линза зелёная? — кивнул Юра и указал на левый глаз парнишки, не найдя, что умнее спросить.       — Нет. Таким родился. На счастье, — он говорил отрывисто, беспокойно мялся с ноги на ногу и ерошил себе волосы, — Я с него стреляю. Тебя как зовут?       — Юра. А тебя?       — ..Макаров! — крикнул капитан в покосившейся фуражке, нервно потрясая огромной папкой с бумагами. У него за одно сегодняшнее утро уже глаза на лоб лезли: сколько было новобранцев, столько было у каждого что-то не так в личном деле, и, как нарочно, на всех нужны были пропуска именно сегодня, — поди сюда!       Не успев ответить, он убежал, только хлопнув Юру по плечу, будто они уже хорошие приятели.       «Макаров» — повторил про себя Юра, чтобы запомнить. Впрочем, такого сложно было забыть.

***

      — …Вовкой будешь алкаша за гаражами звать! — Посреди тишины, съевшей последний гомон толпы курсантов, услышавших звонок на обед, раздался глухой удар об стену, — А я — Владимир.       Подойдя поближе, Юра своим глазам не поверил. Ощетинившись, как волкодав, Макаров держал за грудки какого-то паренька на полторы головы выше себя, плотно вжимая спиной в крашеный бетон.       — Да не кипишуй ты!.. — тот испуганно барахтался, но уже не пытался выбраться, а ждал, когда его отпустят.       Вдруг Макаров повернул голову, увидел Юру и тут же бросил держать задиру, как обжёгся.       — Беги, я сегодня добрый, — Макаров тут же приосанился, изобразил великодушную благосклонность, и гордым княжеским шагом направился к Юре, — Гришка-замухрышка…       — Это он… — Юра растерялся, показывая рукой в сторону, в которую убежал Гриша, — это чем он тебе насолил? — Он уже неделю как раздумывал перестать теснить дядю Виталю и его жену (и дело было едва ли в ёжике!), и единственным, кому можно было предложить соседство, потенциально был Макаров, не отстающий от курсанта Волкова ни на шаг с тех пор, как они встретились. Вернее, не отпускающий его от себя. А тут такое дело: дерётся, как беспризорник, и ведь не боится лезть на крупного противника. Не то, чтобы Юра боялся Макарова, но логику, по какой он мог сам стать тем самым «крупным противником» отследить не мог.       — Он — подстрекатель, вот что! — фыркнул Макаров, — Ты что, не слышал, как он с учителем истории спорил? Это не конструктивная дискуссия и не здоровая критика политических решений, это препирательство ради препирательства, и ради того, чтобы выставить Запад как абсолютное благо в противовес Советскому Союзу! Да, у нашей Родины были огрехи, но у кого их не было? Легко любить идеальную сытую страну, из которой не жаль будет сбежать, если станет тяжелее, за которую будет не обидно, если её развалят и разворуют! Но разве это любовь, Юра?       Юра задумался. А ведь и правда — Макаров говорил очень честные и очень правильные вещи. Его яркая речь, его поставленный голос и бьющие прямо в сердце слова перебивали подростковую аляповатость его внешности, и могли заворожить до глубины души даже самого равнодушного человека. Равнодушным Юру назвать было сложно.       — А ещё он меня дразнит, это никуда не годится! — Макаров нахмурился, поправил китель и направился вслед за убежавшей десять минут назад толпой. Наверное, сочини он какое-то молодёжное политическое движение, Юра бы с удовольствием к нему присоединился.       — Не обращай на него внимание. Он просто завидует, что ты учишься лучше, — самому Юре из всех предметов в училище лучше всего давались черчение и физика, а вот Макаров успевал хватать, где только мог, отвечая на каждом уроке с таким энтузиазмом, что от него уставали и учителя, и одноклассники.       — Пёс с ним, с этим Гришкой, больно много ему чести. Пошли лучше в столовую, — Макаров очаровательно и очень важно заулыбался, — Я угощу тебя щами и пирожком с капустой. Верь мне, я вчера на кухне дежурил, щи сварили свежие и очень вкусные.       Макарову действительно хотелось верить.

***

      — …Макаров, к доске.       — Удачи, — шепнул Юра, и попытался подсунуть другу бумажку с формулами, но тот не взял и только раздосадованно зыркнул на товарища.       Выходной прошёл не то, чтобы мимо, но так, что времени подготовиться к физике у Юры с Макаровым не было.       Тётя Роза, когда Макаров зашёл к Юре на чай, три раза перекрестилась и сказала ни в коем случае с таким не водиться. Макаров был вежлив, сдержан и красноречив, не разводил политику и не поднимал неприятные темы, погладил лучшую рубашку с галстуком, а так же принёс тёте Розе букет и конфеты, а дяде Виталику — бутылку коньяка, но это не помогло. Дядя Виталик обрадовался свалившемуся на него счастью, но предупредил, что если это тот самый друг из училища, с которым Юра собрался делить жильё, то они никуда его из дома не отпустят.       Юра искренне не верил, что Макаров может создавать хоть какие-то неприятности, но почему-то прямо сейчас стоял с ним не где-то в музее, а к ночи поближе в каком-то грязном закутке Черкизовского рынка.       — А ты уверен, что это они сделали? — спросил Юра, которому явно не хватило целой ночи уложить в голове рассказ Макарова о том, что на крупнейшем рынке союза средь бела дня берут в рабство честных русских людей.       — Уверен. Эта женщина торговала всякими девчачьими финтифлюшками напротив ларька с книжным антиквариатом, я у нее сестре ободок и резиночки покупал, — Макаров говорил тихо, но не стесняясь, зная, что здесь на ночь остаются только те, кто русского не знают, — а в один момент она оттуда пропала. Я понаблюдал и увидел, как её какие-то вьетнамцы тащат в подсобку. Она была в грязной одежде, босая и напуганная. Она в рабстве, Юра! И что у них там творится в этих подвалах — никто не знает.       Откуда-то ветер принёс зловонный запах нечистот и гнилых овощей, и тут зловеще захлопал полосатый драный тент на палатке, который не сняли на ночь. У Юры по спине пробежал холодок.       — Так нельзя с людьми! Неужели это всё на самом деле?        — У них тут такой страшный бизнес, что можно на этот рынок пойти за продуктами и больше никогда не вернуться. А мы, как курсанты и активные граждане, должны с этим бороться в меру возможностей!       — И… И как мы будем вести с ними переговоры, если не знаем вьетнамского?       Макаров нервно рассмеялся, потянулся в карман и кивнул Юре, мол, посмотри.       — Вьетнамский? Вот наши переговоры, Юра.       У Юры сердце в пятки ушло. В его руке был пистолет Макарова. Какая ирония.       — Откуда?! — шепотом воскликнул Юра, тут же закрыв друга корпусом от любопытных взглядов узбеков из палатки с посудой.       — Не кричи! Это муляж китайский. Но кто же в темноте разберёт. Так, на всякий случай припугнуть. Ты стой тут и прикрывай, а я пойду побеседую… — он разгневанно зашипел, — с иностранными специалистами.       Юра нервничал за друга, но виду старался не подавать, чтобы не расспрашивали. Макаров сильно хромал и держался за левый бок, проклиная тот день, когда вместе с Юрой сел за четвёртую парту, а не за первую, потому что от каждого шага до доски в глазах темнело, а ведь оставалось пройти ещё половину.       — А побыстрее нельзя? Пиши: «Дано», — раздражённо продиктовал Павел Евгеньевич, — Задача: «Из одной точки вылетают одновременно две частицы с горизонтальными противоположно направленными скоростями…»       У Юры кровь в жилах застыла, когда он услышал звук выстрела. Настоящего выстрела, а не из игрушечного Макарова.       Переговоры явно не удались.       — Владик!!! — закричал он, не подумав о том, что только больше поднимет шум, — Владик, беги!!!       Юра слишком поздно понял, что звук ритмичных ударов, который он принял пару минут назад за обычный рабочий грохот чей-то кустарной промышленности, был звуком ударов десятка ног и кулаков по валявшемуся в грязи Макарову. Он бросился туда, куда ушёл Владик, и, протаранив круг обступивших его вьтнамцев, дёрнул друга за руку и побежал к выходу.       — Ранен?! — выкрикнул Юра, не сумев разобрать, текла ли у Макарова кровь. Его приходилось практически тащить на себе, благо тот был очень лёгким.       — Нет! — он едва говорил и сильно хромал, но крепко держался за плечо Юры.       Едва не поскользнувшись на грязи, Юра свернул за палатки, не разбирая, догонял их топот азиатских бандитов или просто хлопанье того тента.       Последний выстрел, приправленный вьетнамской руганью, просвистел прямо у него над головой, когда он в последнюю секунду успел толкнуть поколоченного Макарова в дыру в заборе.       — Не выучил, да?       — Не выучил, — выдавил Макаров, стараясь не шипеть от боли.       Казалось, сейчас Павел Евгеньевич просто скажет «садись, два», но что-то в выражении лица Макарова разозлило его ни на шутку.       — Сегодня вы физику не учите, а завтра у вас пушка за угол по параболе стреляет! Вот если, — физик погрозил пальцем так, то, казалось, рука сейчас оторвётся, — вот если через несколько лет что-то начнется, виноваты будете вы все. «Поколение защитников»! Позорище! Я с вами поседел уже! — кричал Павел Евгеньевич, периодически подлетая к замершему по стойке смирно Макарову.       — Ну Палевгенич, не может быть так, что прямо нате — и от каждого зависит, — Гриша никогда не подавал голос по делу, но регулярно упражнялся в спорах с учителями о том, как надо учить курсантов. А у Макарова аж зубы скрипели от унижения, что Гришка-замухрышка за него заступился, — Вова может и дурной, но он не виноват!       — Вырастили индивидуалистов… Сталина на вас нет! — Павел Евгеньевич схватил длинную деревянную линейку и принялся размахивать ей как хлыстом. Юра, бессильный помочь, спрятал глаза, Макаров же — стиснул зубы и пилил взглядом незаметно показавшему ему язык Гришу, — Да, представьте, от каждого зависит! Вот если будет третья мировая — да, это все будет из-за Макарова!..       Звонок перебил учителя, он продиктовал классу домашнее задание и все разошлись.       — Зла не хватает на это всё, — прорычал Юра, поддерживая друга под локоть. Они вышли к раздевалке, где Макаров с трудом переобулся, набросили куртки и вышли.       Было видно издалека, как за гаражами Гриша и компания что-то покупают у сомнительных ребят в чёрных капюшонах, и что у прошедшего мимо Павла Евгеньевича выглядывала из портфеля бутылка водки. Юра разочарованно покачал головой и совсем повесил нос.       — Ну ничего, — Макаров выпрямился, стиснув зубы, — мы построим свою Россию. Обещаю.

***

      Прошло почти два года, как Юра и Макаров стали закадычными друзьями. С помощью Кирилла из соседнего класса удалось так извернуться, что тётя Роза и дядя Виталик всё-таки разрешили ему жить самому, поверив в байку о том, что с тем самым «ненормальным Владиком» он поссорился, а на первую половину летних каникул Макаров пригласил Юру к себе в деревню. Светлана Александровна, его мама, встретила ребят хорошо, и очень обрадовалась, что у Владика наконец-то появился друг. Но больше всего их приезду радовалась Лена, младшая сестра Макарова, которой он всё-таки довёз те несчастные заколочки с Черкизона.       — Про тебя в школе вспоминали, — кивнула Лена и тут же об этом пожалела.       — Что говорят? — Макаров осторожно провёл расчёской по волосам сестры, — не крутись давай!       — Да там… Татьяна Владимировна вспоминала, — Лена очень не хотела расстраивать брата, но тот учил её никогда не врать, — «ну как там твой Владик, небось как дурачок с утра до ночи вокруг Ильича марширует и кричит «ура», — девочка скуксилась, передразнивая учительницу, — Вот так, мальчишки, учитесь хорошо, а то будете как Владик…»       — Да, марширует. И ничего в этом зазорного нет. Я люблю свою Родину. И, между прочим, на Новый год в почётном карауле стоял. И всего Есенина наизусть знаю, а она мне двойки ставила за то, что я в сочинениях писал, что не по её было, — у него перед глазами тут же встала осточертевшая зелёная тетрадь в линейку с полустёртым «для работ по литературе Макарова Владимира 7 «А» класс», — Не луч в тёмном царстве Катерина, вот что. И я это по всем аргументам расписал.       — А Татьяна Владимировна сказала, что у тебя сформировалось такое мнение, потому что ты головой не думаешь и безответственный.       — Безответственный? Это папка наш — пендос безответственный. И раз он сбежал, как трус и предатель, значит из тебя вместо него человека я делать буду.       — Он больше не звонит, — грустно вздохнула Лена, — даже на день рождения. Меня вообще только ты поздравил и подружки в классе, — она завертелась, не зная, как усесться, — и Юра.       Макаров хотел высказаться, но понял, что не при девочке.       — Маме помогаешь?       — Помогаю. А ещё у нас две ступеньки у лестницы в сарае развалились. Но я всё равно могу наверх забраться! А ещё на забор у школы, даже в сарафане!       Макаров ловко перехватил прядь и принялся заплетать какую-то хитрую косичку.       — А ты девочка, тебе не положено. Тебе мама принесла с фабрики штаны спортивные — в них по заборам и лазай. А ещё: вот что ты что на день рождения хочешь?       — Помаду. Красную. И тени. Синие, с блёстками, как у тёти Жанны в магазине.       Макаров не ожидал такого ответа и на всякий случай в голове пересчитал, сколько сестре было лет. Выходило, что двенадцать.       — А штукатурка эта — это происки Запада.       Лена явно профильтровала и перевела тему. Макаров с удивительной аккуратностью лепил ей на причёску новые заколки.       — Ты приедешь потом ещё на каникулы?       — Конечно приеду. Я вас с мамой не брошу!       — А… — Лена замялась и покраснела, — А Юра приедет с тобой, как в этот раз?       Макаров с подозрением поднял бровь.       — Да что ты всё заладила: «Юра, Юра»… Влюбилась что ли? Эх… — он потянулся за ленточкой, — Рано тебе ещё. Мы с Юрой взрослые, а ты маленькая.       — А мама говорит, ты в моём возрасте шнурки завязывать не умел. И что вообще девочки быстрее растут!       — Нехорошо это. Вернее, хорошо, но не сейчас. Сейчас рано. А вот когда вырастешь… И зачем тебе эта помада? Ты будешь… Министром культуры, как тебе? Тут тебе и краски яркие, и мода всякая разная, и театры, и сколько интересного узнаешь!       Лена завертелась, явно не вдохновленная этой идеей, но и брата ей тоже обижать не хотелось.       — Министром культуры? Это потому что ты будешь президентом? Лучше, знаешь… Лучше я просто актрисой в театре буду! — на этом моменте у неё непритворно загорелись глаза, — буду играть Анну Каренину! Или лучше Катерину, так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что ты в сочинении всё правильно написал.       — Вот и молодец! — Макаров заулыбался, взял с комода зеркальце и протянул сестре посмотреться, — ты у меня будешь самая умная и самая красивая.

***

      — О, Ильинична, гляди: Счастливый! Надо же, опомнился, приехал мамку навестить, весь год ни слуху ни духу!       На лавочке у колодца бодро загалдели бабки, только завидев, как Макаров с Юрой вышли со двора. И, как нарочно, щеколду у калитки заело. Между досок рука не лезет, а через верх никак не дотянуться.       Бабки сверлили ребят любопытными глазами. Макарова в деревне звали Счастливым: то ли потому что не утонул, когда одной зимой под лёд провалился, то ли из-за глаза.       — И не подрос ни на мизинец! — цокала языком старушка в желтом платке.       — Не подрос! — вторила вторая бабка.       Третья только морщилась и качала головой. Калитка не закрывалась, как Владик не вертелся.       — А чой-то ты приехал? — спросила та, что сидела с краю.       — Видать деньги кончились! — шепнула молчаливая бабка своей соседке.       — Точно, деньги кончились! — кивнула третья.       — Давай помогу… — неловко пробубнил Юра, готовый от стыда под землю провалиться, так его ели взглядом ехидные старушки. Макаров отмахнулся, и, устав сражаться с щеколдой, просто накинул сверху кольцо из проволоки.       — Маму с Леной навестить, — проворчал он, — Юр, пошли.       Юра хотел было спросить, почему Макаров так не дружелюбен к местным бабушкам, но боялся даже пошевелиться, только теребил трухлявую холщёвую сумку с автомобильным насосом.       — Гостинцы-то хоть привёз из Ленинграда своего?       — Я в Москве учусь.       — О-о-о, в Москве! — старушка в желтом платке заулюлюкала и едва не свалилась со скамейки, — ты у нас птица-то теперь важная, а, Вовка?       Макаров стиснул зубы.       — Важная, Семённа, важная… Воробышек! — смеялась бабулька.       Остальные старушки противно загоготали, а Макаров, крепко хлопнув товарища по плечу, направился к старой черёмухе, под которой стояла копейка со спущенными шинами и разбитым задним фонарём.       — Ещё и кабана какого-то притащил, иж, не здоровается… Смотри, Семённа! — старушки внезапно набросились на бедного Юру, — Точно, бандит!       — А-а-а, и смотри, лысый, а рожа-то, рожа… — старушки залились суетливыми причитаниями, — Рожа… Протокольная рожа!       — А к Леночке будет приставать? Ну горе!       Ребята уже отошли от скамейки, как вдруг Макаров развернулся и посмотрел на бабулек так, будто вот-вот зарычит, как пёс. Даже волосы дыбом встали.       — Ну горе, ну горе, с кем водится! — старушка в жёлтом платке смотрела Макарову прямо в глаза и плевалась, — И сам, небось, такой же! Ну воспитала Светка!..       — Уголовники! Оба! Небось уже кого-то грохнули и скрываются!       — Ещё бы! Зачем ещё двум лбам взрослым жить вместе? Небось ещё…       Макаров терпел-терпел, но в какой-то момент ему надоело.       — Не ваше дело, калоши старые, — старушки ахнули от его наглости и загалдели пуще прежнего, — Вы только судачить умеете, лучше бы за собой следили. Я же не вспоминаю, как вся деревня говорила, что баба Нина собственного ребёнка якобы случайно зимой в саночках забыла, и он помер.       — Каков хам!!! — кричала старушка в жёлтом платке.       — А вы, Варвара Ильинична, у сестры своей мужа увели, а когда та с горя утопилась, даже на похороны не пришли.       Старушки пооткрывали рты и едва не упали с лавочки.       — Иди отсюда, ты и твой дружок! Не сбежал бы твой папка десять лет назад, точно бы ты довёл его!       — Тьфу! Чертёнок! Вот матери на голову!       Что-то про себя ворча, Макаров подошёл к машине и с трудом отвернул приржавевшую крышку на золотнике. Они с Юрой по очереди накачивали колёса и молчали, и вдруг Макарову пришла в голову гениальная идея.       — Вот, чисто теоретически, Юра… — у него уже левая нога онемела, — если бы было сейчас надо, ты бы смог сесть и поехать?       Убрав насос обратно в мешок, он достал из кармана ключи и сел в машину.       — Ну… — замялся Юра, чувствуя в вопросе подвох, — Я не умею. И у меня прав нет… Только представь, что с нами Валентиныч сделает, если милиция увидит!       Упрямился не только Юра, но ещё и автомобиль, не желая заводиться.       — Не увидит, тут деревня, от милиции одно название, и то по престольным праздникам, — Макаров кряхтел едва не громче копейки, уже несчитанное количество раз безуспешно повернув ключ зажигания, — И вообще… Я с тобой!       «Я с тобой» звучало так убедительно, что даже машина завелась. Юра с восхищением смотрел Макарову в счастливый глаз, и собирался было сесть на пассажирское, как тот открыл дверь и вышел.       — Опять не едет? — удивлённо спросил Юра, и наконец догадался бросить мешок с насосом через заклинившее окошко на заднее сиденье.       — Почему же, едет. И сейчас ты в этом убедишься!       Пока Юра пытался рассудить, кому вообще пришло в голову конструктивное решение из трёх педалей, если ног у человека всего две, Макаров начал объяснять.       — Это руль. Он круглый. Но ты у меня не дурак, поэтому переходим сразу к важному. Выжимать сцепление — это самое главное и самое тонкое в управлении автомобилем. Вот, видишь крайнюю левую педаль? Сцепление нужно выжимать, когда заводишь машину, когда начинаешь движение, когда переключаешь передачу и перед тем, как собираешься тормозить, — он взял руку Юры и положил на коробку, — У машины четыре передачи и пятая — задняя. Стартуют — на первой, дальше — прибавляй по десятке на спидометре. Едешь двадцать на второй, тридцать — на третьей, быстрее сорока — на четвёртой. Выжми сцепление и держи. Сейчас ты включишь первую передачу, — он уверенно отвёл его руку влево и вперёд, — а теперь: потихоньку отпускай сцепление, и, когда почувствуешь, что машина вот-вот поедет — придержи его, и прибавляй газ. А потом — плавно отпускай дальше.       Казалось, что сейчас ничего не получится, копейка заглохнет и больше не заведётся, а бабульки, не прекращающие наблюдение, начнут над ним смеяться. Но — была не была. Делая всё, что ему сказали, Юра зажмурился, вцепился в руль и… Машина, как по волшебству, поехала. Макаров сказал, что пока надо ехать прямо, а потом — повернуть в пожарный проезд и Юра, уверенно огибая самые большие колдобины на дороге, двигался к цели.       — Вот, видишь, несложно, — тон у Макарова был бодрый и доброжелательный, — уже и я тебе ничего не говорю, ты сам знаешь, как ехать и всё у тебя выходит хорошо.       Юра чуть сгорбился, чтобы крышей не резало обзор, и с восторженным видом переключил передачу, когда дорога стала чуть получше. Пока они ехали по тесному заросшему проулку, в открытое окно била свежая нежная зелень кленовых веток, чертила со скрипом по облупленной краске и даже успела оцарапать Юре локоть. Всё такое живое, такое настоящее, и воздух был такой свежий, что голова кружилась.       — Здесь налево.       Поворотник тяжело защёлкал, Юра обернулся по сторонам, будто тут и правда ездил кто-то кроме них, и съехал с гравийки.       — Вот так всегда и будет, — твёрдо кивнул Макаров, — Я всегда буду твоим верным штурманом, — Юра улыбался и думал о чём-то очень светлом и очень глупом, чувствуя, как пинается под ногой тормоз на мокрой траве, ровно до того момента, как счастливый глаз Макарова дурновато заблестел так, как когда он собирался сказать какой-то очередной бред про их не светлое будущее, — Когда ты станешь президентом, будет то же самое. Смекаешь?       Копейка зафырчала, забуксовала, издала громкий хлопок и затихла.       — Эх… Ладно, — вздохнул Макаров, снисходительно похлопывая свою ласточку по бардачку, — Выходи, прогуляемся.       Даже не закрывая машину, они пошли между последних домов соседнего посёлка в сторону речки. Песок был мелким, вязким, и набивался в сандали, но идти по нему было очень приятно. И было настолько тихо, что в сердце щемило от этой мягкой летней теплоты, когда глядишь на ажурные занавески в окнах старых деревянных домиков.       Перейдя через небольшой овражек, они вышли к последнему уцелевшему остатку колхоза: под горой стояли ветхие сарайчики, судя по всему, коровник и ещё что-то для деревенской живности, и пустующая собачья будка. По другую же сторону была речка, и Юре почему-то взгрустнулось, когда он заметил на ветке склонённого над водой дерева оборванный пожарный шланг — кажется, бывшая тарзанка. Как бы здорово было приехать сюда в детстве! И как почему-то интересно было, каким был в детстве Макаров.       Макаров уже не маленький, в свою очередь, уже давно начал что-то говорить про налоги, искусство при царской власти и сбор народной армии.       — …И в нашей новой России нам нужна сила, — уверенно отчеканил Макаров, кажется, уже воображая себя генералом, — сила из верных и благородных людей, умеющих думать головой и любить Родину.       — И что это будет?       — «Красный спецназ».       — Почему красный? — Юра недоверчиво прищурился, решив, что Макаров путается в показаниях.       — Чтобы никто не догадался, — он повертел головой по сторонам и перешёл на шёпот, — даже высшее руководство, когда нас заметит. И эта тактика, на самом деле, не моя придумка. Вот знаешь, что на параде победы советских войск над фашизмом играет?       Макаров даже не стал ждать, пока Юра выдержит привычную театральную паузу незнания.       — Белогвардейский марш, Юра! Белогвардейский. И мы должны беречь свою офицерскую честь. А если что-то случится… — Макаров нахмурился и для верности обхватил товарища за плечи одной рукой, — Помни! Родина, Юра, там, где твой лучший друг. Твой друг — это твоя Родина!       Макаров говорил, говорил и говорил, а Юра почти не слушал, только крепче держал руку на его спине. Хорошо тут всё-таки было. Не как в пыльном бетонном военгородке, не как в нарядной холёной Москве — это было что-то, о чём он много читал в книжках, но никогда раньше не видел. И речка журчала неподалёку, и трава такая мягкая… И идёшь по ней не один. И так обратно не хочется.       — …Только им джинсы да колу! Или, чего хуже, отсюда воруют и туда тащат. Такие никогда ничего не построят. «Уважай Родину как мать, люби как жену и оберегай как дочь!»       Юра даже притормозил.       — Это что получается, я твоя жена? — недоумевал он, вспоминая, что Макаров говорил про Родину пять минут назад.       Макаров задумался и удивлённо захлопал глазами.       — Мы ещё уточним этот вопрос, — он прокашлялся, недовольный тем, как пошла вдохновенная речь, и они пошли обратно, — А тебе не надо много об этом думать, — Макаров притормозил, готовясь выдать что-то грандиозное, — Ты будешь президентом!       — Но если я буду президентом, — Юра сам не понимал, говорит он с Макаровым как с умалишенным или же и правда верит в его безумный план, — мне нельзя не думать.       — Так я же буду защищать тебя. От дурного влияния, — Макаров прищурился и важно погрозил пальцем, — в том числе. И вообще, я… — он вдруг покраснел и замер на месте. Явно не разбрасывался словами и собирался сказать что-то очень личное, — тебя святым сделаю.       Юра опешил и едва не свалился в муравейник.       — А ты сам?       — А я… — Макаров сложил руки за спиной и лицо его потемнело, — а я уже грешен. А мне нельзя, вот так вот, — он скорбно покачал головой и подошёл к Юре вплотную, будто вот-вот обнимет, — И раз уж так, то так и буду как грешник пачкать руки кровью, чтобы здесь светло и хорошо было.       — Так что же ты такого сделал? — недоумевал Юра, глядя ровно в зрачок счастливого глаза Макарова. Макаров, отойдя чуть ближе к речке на лысый пустырь, присыпанный углём, достал из-под тут же лежащего брезента пару дров, сложил в круг из кирпичей и развёл костёр.       — Не могу сказать, — он мрачно покивал, вздохнул так, что Юре горячим воздухом обдало шею, и отошёл, — а то я тебя испорчу, потому что впечатлишься и потом думать много будешь об этом, и не выйдет из тебя не то, что святого — даже крепкого правителя.       Юру никогда не приобщали к религии, а вид церквей в детстве пугал его, оттого он совсем растерялся перед этой грандиозной идеей.       — Но… Как можно сделать человека святым? Как-то это нехорошо, и… — Юра сорвал травинку и зачем-то опустил кончик в костёр, — и зачем это нужно будет?       — Человек, который ведет за собой русский народ, должен быть святым. Больше семидесяти лет наша страна имела дело с людьми, которые рвались во власть, и при этом отринули не просто понятие святости, но само понятие веры. Они разорвали свою связь с прошлым, с нашей историей, и, следовательно, с самим русским народом, и к чему это привело? Наша страна оказалась на краю пропасти и чуть было не сделала большой шаг вперед, благодаря их эгоизму и оторванности от тех, кого они должны беречь и вести вперед, к светлому будущему, — Юра любил слушать речи Макарова, но в последнее время они становились всё безумнее и безумнее, — Больше такого не должно повториться. Тот, кто ведет за собой российский народ, будь то президент или император, должен быть святым, он должен не просто верить, через веру, он должен соединиться со своей историей и со своим народом, а народ своего правителя должен любить, уважать и доверять ему. Но невозможно любить, уважать и доверять простому человеку, настолько, насколько нужно это делать в отношении правителя, именно поэтому, тот, кто взял на себя бремя и миссию вести за собой Российский народ, должен быть святым, он должен быть ближе к Богу, чем остальные, и он должен указывать им путь, без этого России не будет, поэтому правитель её должен быть святым. А ты, — он посмотрел в глаза Юре так пронзительно, что тот не мог и с места двинуться, — ты уже святой, иначе бы из тебя было его не сделать. Благослови меня, — он схватил его руку и прижал к своей груди, — и мне всё нипочём будет. Хочешь проверить? — он вскочил на ноги и кивнул на костёр, — Вот ты благословишь меня — а я потрогаю огонь и не обожгусь. Это будет чудо.       — Владик, не надо!       — Надо, Юра, — он был полон решимости, — иначе ты мне не поверишь!       — Ну пожалуйста!       Макаров отошёл ближе к полузаброшенному колхозному зданию, готовый правда разбежаться и прыгнуть.       Юра внезапно бросил взгляд на пустую будку. А ведь Макаров сам был похож на шершавого пса.       — Нет, ты посмотри!.. Ничего не…       Юра, сам не успел понять, как, схватил собачью цепь и накинул на шею Макарову за секунду до того, как он бросился в огонь. Макаров захрипел, когда Юра резко дёрнул, и повис. Юра в какой-то момент ни с того ни с сего испугался так, что бросил цепь.       — Чего ты, Юра? — Макаров, рухнувший к его ногам, потёр шею, сел ровнее, и похлопал по траве рядом с собой.       — Страшно стало. Нехорошо это, — он забросил цепь обратно в будку и сел на землю.       — Что я в огне сгорю?       — Нет, — Юра тревожно вздохнул, - Душить тебя нельзя.       — Значит, я погибну повешением, — Макаров со смирением праведника покачал головой и положил руку Юре на плечо, — ты же святой. Ты так сказал.       За речкой собиралась гроза.

***

      Майский ветер свежо продувал Юре кости, и он уже чувствовал, как из него выветриваются истории о бравых фельдмаршалах и география ближнего востока.       В последний раз выходя в душный пустой коридор после выпускного экзамена, Юра и помыслить не мог, что ждало его впереди уже этой осенью, пускай будущее выпускника-суворовца было настолько прозрачным, что его не могло пошатнуть даже то, что нависало над спокойствием советских граждан всё то время, что он себя здесь помнил. Дядя Виталик говорил, что Юра — человек не беспутный, но бесхарактерный, но рядом с ним всегда был тот, кому остроты характера хватало за глаза.       Они шли знакомой тропинкой, огибая детскую площадку посреди сквера, и казалось, что вся Москва сегодня радовалась вместе с выпускниками, и каждый солнечный лучик полыхал торжественным праздничным огоньком.       — Я поздравляю тебя. Ты теперь офицер, Юра, — Макаров с серьёзным лицом хлопнул друга по обоим плечам, — Ты теперь… Не Юра. Ты теперь — лейтенант Юрий Волков.       Юра весь сиял, Макаров — тоже, как бы не пытался казаться суровым, взрослым и тем, для кого выпускной — это что-то само собой разумеющееся.       — «Лейтенант Юрий Волков…» — задумчиво пробормотал Юрий, когда они остановились возле одной из старых деревянных лавочек.       — Вот и знаешь что, лейтенант Юрий Волков… — за секунду до того, как они сели, Макаров принюхался и дернул друга за китель, — не садись, окрашено. Неужели не ясно?       Они пошли дальше.       — Юра, — Макаров опередил друга и резко остановился, преградив ему путь, — никак не спрошу…       — Да?       — Ты крещёный?       — Нет. Да тут никто почти…       — Юра… — Макаров сделался серьёзным уже по-настоящему, — это важно. Это надо исправлять. Не только для тебя, но и для всего народа. Крещение должно происходить во взрослом возрасте, а не как когда в Царской России крестили несмышленых детей. Почему развалилась Царская Россия, почему упала Империя, не считая вмешательства Запада и всех, кто желал несчастья нашей земле? Потому, что люди не чувствовали веры, как связи с самими собой, со своей культурой, с историей и со своим народом, а все, почему? — Юра слушал, открыв рот и подмечая удивительное сходство речи Макарова с речами из телевизора под бой курантов, — Потому, что вера была для них чем то с самим собой разумеющимся, тем, что с ними с детства и к чему не надо приходить своим умом и своим сердцем. Это совсем неправильно, — Макаров, конечно, всегда отличался красноречием, но монологи такого масштаба грандиозности он выдавал редко, — как человек в осознанном возрасте вступает в партию, так должен он в осознанном возрасте приходить и к вере. Крещение должно быть не просто актом, посвящение себя какой то силе, это не так, крещение должно быть актом посвящения себя Родине и истории, оно должно быть манифестом этого единства личности со всем народом, иначе это — не крещение. Господь всегда с русским народом, и это действительно так, но это не просто слова, и когда человек принимает таинство крещения, он принимает на себя святость русского народа, он должен понимать, что теперь он по настоящему русский, и теперь не только Господь, с ним, но и он с Господом, его щит, его меч и его голос. Вот это значит быть русским до глубины души!       Юре казалось, что Макаров слегка перегрелся. Макарову казалось, что он выступает с трибуны перед всей страной.       — …И вера ни в коем случае не должна быть арканом. А вот знаешь, как называлось, когда крестьяне переходили от одного помещика к другому, как вздумается?       — Как?       — Юрьев день. Юрьев день, он, как русский народ, когда то его считали праздником, потом– проклятием, потом снова праздником, и снова проклятием, и так по кругу. Меняется наша история, мы то ратуем за рабство, то гордимся тем, что избавились от него, то забываем об этом, одно и то же явление, именуем то злыми, то добрыми словами, и в этом может показаться слабость русского человека, непостоянство, но это не так, это показатель нашей силы, потому что в этой вере, искренне, вере, в каждой из этих точек, вся суть нашей, русской души, каждый раз мы верим. В том, как мы чувствуем этот день, как мы относимся к нему, кроется то, что отличает русского человека от большинства, наше доверие, готовность доверить себя государству, люди на западе спорят с государством, полагают, что государственный аппарат – это просто аппарат, говорят что-то о наемных должностях, а всё почему? Потому, что они не искренние, в глубине своей души. Но русский человек искренен, он может искренне любить Юрьев день, искренне его ненавидеть, вот ты любишь или ненавидишь? — Юрий не успел ответить, — А это не важно, важно, что твои чувства искренни, и в этом совершенны, важно твое доверие. Тому, кому принадлежит власть, это доверие, это фундамент, то, что делает русский народ действительно сильным. Поэтому Юрьев день: про русский народ и про нашу историю, какой бы она ни была: имперской, коммунистической, мы возьмем от каждого периода лучшее. Возможно, когда нибудь мы утратим нашу память, — Макаров нахмурился, остановился, и погрозил пальцем, — Но не на моем веку! Но искренность всегда будет ядром души русского человека. И мы — построим свой Юрьев день.       — И мы… Куда-то перейдём?       — Нет, Юра. Мы сделаем этот день днём свободы. Но сперва — мы должны изобразить восхищение чужой идеей, чтобы потом продвинуть свою собственную. Мы должны попасть в приближенные к Захаеву.       О Захаеве сейчас говорили все: хорошее, плохое, но равнодушным не был никто. Его нестабильные политические идеи и ультранационализм вызывали очень много вопросов, и ещё больше — к тем, в чьих полномочиях было бы отстранить такого потенциально опасного человека от партии.       — К самому Захаеву? — Юрий выпучил глаза от удивления.       — Да, — Макаров приосанился и сложил руки за спиной, чеканя шаг от одной скамейки к другой, — Мы вступим в партию и всё пойдёт в гору. У меня есть план, — Насчёт того, что это было именно «мы», Юрия даже не спрашивали. И сам Юрий давно перестал задавать вопросы, — Потом служить пойдём. В ВДВ. А потом, когда станем капитанами, я наши документы в Военную Академию подам. Можно было и до этого, но без опыта — никуда. Ладно, что-то я нагнетаю. Надо думать про то, как не опозориться на выпускном вальсе и как сделать так, чтобы Гриша всё не испортил.       — Вальсе? Я думал, мы коллективно с него слиняем.       И тут Юра понял, что сказал что-то очень не то. Лицо у Макарова перекосило так, что это надо было видеть.       — Ты что! Какое «слиняем»?! Это главный праздник в нашей жизни после праздника дня нашей новой России, который ещё не случился.       — Слушай, я очень плохо танцую. И на репетиции даже не ходил…       — Ты офицер, Юра! И танцевать не умеешь? Не позорь меня! — Макаров дёрнул Юрия за рукав и потащил куда-то целенаправленно в сторону Садового кольца.       — Владик…       — Давай, пошли!       Последние отблески солнечных лучей тонули в Москве-реке, а в парковом саду очень кстати репетировал хор военной песни.       — Бардак! Полный бардак! И наши учителя даже не позаботились о том, что нам там не с кем танцевать! — Макаров бросил портфель под раскидистый клён и деловито хрустнул костяшками.       — Так к нам же журналистки должны прийти, — пробормотал Юра, стесняясь даже моргать, что было говорить о том, что перспектива танца у всех на виду наводила на него неподдельный ужас.       — Журналистки… Проститутки, а не журналистки! С ними рядом стоять неприятно, не то, что танцевать. Они всё это время учились народ обманывать и страну продавать. Если кому-то из нас не найдётся достойной барышни — а я уверен, что не найдётся — ты будешь танцевать со мной.       Это звучало настолько странно, насколько странно мог звучать Макаров, которому наконец-то развязали руки. И, в первую очередь — язык.       — Может, тогда мы не пойдём ни на какой выпускной? Скажем, что неудачно сходили в чебуречную, а потом просто дипломы заберём.       — Нет, Юра, не идти нельзя. Если ты не пойдёшь, то лишишь себя важного мгновения и предашь самого себя. Мы с тобой оба женаты на Родине, вот что. Помнишь, что я говорил?       — Но… Но при чём тут это?       Макарова понесло куда-то не в ту сторону.       — Любовь к родине должна быть всеобъемлющей, пусть она и может начинаться с малого. Лжец тот, кто утверждает, что сразу, с рождения, любит всю родину. Это значит, что он понятия не имеет, что такое любовь к Родине. Любовь к Родине начинается с самого малого, что ты видишь вокруг себя: с любимого двора, с дома, да хоть с окна начинается. С того стола, вокруг которого собирается твоя семья, поэтому и любишь ты Родину, как этот стол и как твою семью, а если ты сразу попытаешься полюбить всю Родину разом, ничего ты её не полюбишь, это будет только видимость, ложь вместо любви. Люди, которые заявляют, что любят всю Родину, и не могут назвать ничего, что они любят больше всего — лжецы, потому что любить Родину — это любить её во всем многообразии её уголков. Стол в твоем родном доме останется для тебя родным, каким бы он ни был, пусть у него появятся трещины, зазубрины от ножа, пусть ты мленький на нём что-то напишешь, когда тебе будет весело или грустно: он все равно — часть твоего дома. Вот с Родиной так же. Любить Родину — значит иногда делать ей больно, оставлять зазубрины, или чинить и покрывать лаком. И то, и то неприятно, от лако-красочных работ можно отравиться, но потом всем будет лучше. Обещаю, будет лучше. Нельзя лишать себя поводов любить Родину, если эти поводы обещают быть неидеальными. Нельзя быть равнодушным, Юра! — Макаров приосанился и схватил Юрия за руку, — Так, будем танцевать вальс. Ты знаешь, что такое «вальс»? По квадрату: «раз-два-три, раз-два-три»…       Всё связанное с тройками и квадратами Юра счастливо забыл на последнем уроке геометрии.       «Как-то летом на рассвете…»       Раз-два-три, раз-два-три. И правда, не так уж и сложно, даже успокаивает.       Наверное, действительно правильным было ему танцевать именно с Макаровым. Не потому что после его появления никто больше не осмеливался дружить с ним, а из-за всего того, что Макаров говорил ему про Родину. И он, его лучший друг — тоже большая неидеальная часть его Родины. На что бы он с замиранием сердца надеялся, если бы не Макаров и его новая Россия?       Раз-два-три, раз-два-три.       Макаров сосредоточенно вцепился Юрию в плечо, ведя его в такт музыке по чёткой траектории, пока темп не ускорился до чего-то, что сложно было назвать вальсом.       «Раскудрявый клён зелёный, лист резной, — Юрий зачем-то обернулся и внезапно споткнулся на ровном месте. Макаров извернулся и схватился за шершавый кленовый ствол, а Юрий полетел на землю прямо навзничь, — …Здесь, у клёна, мы расстанемся с тобой…»       — Юра!       «Клён зелёный, да клён кудрявый…»

***

      Юрий поднял глаза на мигающую солнечным светом полупрозрачную кленовую зелень. Никогда прежде в своей жизни, не то, чтобы суетной или безрадостной, Юрий не был так сильно рад видеть небо. Облака, пушистые, сахарные, солнышко, маленькое и тёплое, как игрушечное, птички высоко-высоко летают…       Устроившись под деревом поудобнее, Юрий открыл рюкзак и достал оттуда бережно спрятанное в конверт письмо.       «Юра! Ты только не отчаивайся. Я не бросил тебя, а ты меня не потерял, и уже совсем скоро мы увидимся. Я пишу это в каждом письме, чтобы у тебя не осталось сомнений в правдивости моих обещаний, если сокамерники вдруг ударят тебя по голове. И помни — я отомщу за тебя. Если ты вдруг забыл, срок у тебя заканчивается в указанную ниже дату. На случай см.выше я в каждом письме дублирую место и время нашей будущей встречи: в полдень в парке Горького под нашим деревом, а если забыл про наше дерево — ниже координаты. Твой Владик.»       Юрий попал в тюрьму по чистой глупости. Теперь уже УК РФ Статья 226: «Хищение либо вымогательство оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств». Они с Макаровым тогда предприняли дерзкую и безрассудную попытку вооружиться, но тут же, как сделка состоялась, Юрия со всеми боеприпасами встретил наряд милиции. Бандитов, которые это продавали, нашёл Макаров, но даже с учётом этого они чеков не давали, и дело квалифицировали как хищение.       Юрию дали четыре с половиной года, и, пока он находился за решёткой, Советский союз, как и пророчил Макаров, успел развалиться, а сам он — закончить военную академию и отслужить год в Чечне. И обо всём исправно писал Юрию, пускай лично приехать ни разу так и не смог, да и сам Юрий просил мол, не надо.       Наручные часы показывали одиннадцать часов пятьдесят девять минут, когда Юрий услышал за своей спиной знакомые шаги.       Макаров выглядел странным. Всё такой же взъерошенный и беспокойный, и всё так же щурит счастливый глаз, как в тот день, когда Юрий впервые увидел его на ступенях военной академии, той самой, порог которой он так и не переступил, но будто что-то в его голове перевернулось так, что чуть тронешь его — и взорвётся.       — Юра! Ты только не отчаивайся, — Макаров нахмурился, ощупал Юрия за плечи и вдруг крепко вцепился в него объятиями.       — Владик! — Юра заулыбался до ушей, и похлопал друга по спине так, что тот закашлялся, — как же я по тебе скучал!       — Я же говорил тебе! Пойдём скорее, ты очень много пропустил.       Странно и забавно было видеть Макарова в гражданском, особенно — в шортах и болтавшейся на нём как на вешалке летней рубашке, но надо было отдать должное: он за эти четыре с лишним года очень сильно возмужал. Юрий же, напротив, не изменился совсем — только руки были все в наколках. Чтобы не стать козлом отпущения, надо было вписываться в коллектив, и ничего не оставалось, кроме как изображать из себя будущего молодого вора в законе. Макаров очень хотел купить им мороженое, но дефицит повесил иронично поднявшийся в глобальном смысле железный занавес на все яркие палатках с летними угощениями.       — Тебе есть куда идти? — спохватился вдруг Макаров, пока они смотрели вниз с моста.       — Родные сказали, что не желают меня больше видеть. Даже дядя Виталик, — потерянно вздохнул Юра, чувствуя себя примерно так же, как в день, когда закончил училище.       — Какие же это родственники! Не семья они тебе значит больше, а у нас с тобой — братский офицерский союз! — и всё-таки, Макаров ничуть не изменился, — Значится, идёшь ко мне. С хозяевами квартиры я договорюсь, главное не переживай и восстанавливайся. Вон какой ты стал худющий! Это никуда не годится. И, Юра, — он развернул его спиной к пропасти и крепко схватил за плечи, — не смей сопротивляться. Я отмою твоё доброе имя кровью.

***

      Июнь, девять вечера. На улице совсем светло.       «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Южная.»       За спиной Юрия грохнули двери вагона метро. Поезд уехал, и на безлюдной платформе зазвенела такая тишина, что у него голова закружилась.       — Осторожно ты! — за секунду до падения на ступени эскалатора его поймал за локоть Макаров, — Юра, возьми себя в руки, в конце-концов.       — Давай хоть в угол положим, — Юрий трясущимися руками мотал провода.       — Да, — Макаров рыскал взглядом по вагону, периодически выглядывая наружу. Чисто, — русские люди не должны страдать от того, что власть здесь захватили глухие идиоты.       — Не должны страдать? А это? — Юрий встал и кивнул на фугасную бомбу под сиденьем, — Мы же террористы! Ты вообще в своём уме?!       — Это — не теракт. Мы привлекаем внимание тех, кого нужно привлечь, с минимальными гражданскими потерями. У Захаева свои люди в ФСБ и милиции, мы будем держаться чуть на виду и они на нас выйдут.       — Предлагаешь сдаться? — Юрий уже готов был сделать это не в качестве отвлекающего манёвра и снова отправиться за решетку. Макаров обещал, что от его тюремного прошлого не останется ни документов, ни человеческих воспоминаний, но — только когда он свяжется с Захаевым.       — Нет же! Мы просто останемся здесь и будем начеку. В Москве опасно, поедем ко мне в Иваново. Давай быстрее, пока дежурный по станции не вышел!       Когда ступень эскалатора, на которой стоял Юрий, нырнула под пол, стало понятно, что обратного пути не было. От такого осознания не падали с ног, его тяжестью в сердце носили до конца жизни, сгибаясь ниже к земле с каждым шагом, пока не упадёшь.       Электронный рынок был так близко, что это походило на очень глупую и топорную шутку. А ведь меньше, чем через полчаса, в московском метро случится страшный взрыв. И так неспокойно было, что хотелось закричать, сорваться и побежать в неизвестном направлении.       — И теперь нас заметят? — Юрий отказывался верить, что то, что только что произошло, было сделано его руками.       Макаров, проводив взглядом промчавшуюся мимо милицейскую машину, махнул в сторону горизонта.       — Нас не «заметят». О нас узнает весь мир.

***

      Двадцать четвёртое января. Грозные кресты, колючий снег, хрустящий, как кости, суровые, скорбные лица в рамках — всё давило.       Кажется, затея с Захаевым удалась, но Юрия настолько грызли страх и вина, что он сам не заметил, как просидел почти неделю один в старом деревенском доме, пока Макаров куда-то уезжал. Первые два дня не спал, сидя ночью возле растопленной печки, потому что боялся угореть, потом — обжился. Как в хорошем сне. От скуки починил фен мамы Владика, который больше ей никогда не пригодится, засыпал вечерами на крыльце с плошкой семечек в руке, посмотрел в альбоме все детские фотографии Лены и её старшего брата, прочитал книжку о грибах средней полосы, и, как было велено — не выходил дальше двора. Сейчас Макаров вернулся, радостный, но какой-то встревоженный и загнанный; Юрий почему-то всегда пугался, когда видел его после долгой разлуки.       — Ты готов? — спросил он, крепко держа Юру за руку. Тот стыдливо прятал наколки и дрожал от мороза.       Юрия сегодня крестили.       Щёки щипало, а ступни жгло ледяным снегом. За его спиной тёмной бревенчатой громадой возвышалась сельская церквушка, и Юрию казалось, что чей-то безжалостный взгляд забирается ему прямо в череп. Стыд и отвращение, но никак не успокоение души. Он будто шёл в рабство, а не к возвышению.       Священник, крепкий жилистый старик с длинной седой бородой, начал читать молитву. Юрий не понимал ни слова, ни слухом, ни душой, как не пытался себя заставить, уговорить, привлечь к святости, которая, как уверял Макаров, в нём уже была. А ещё Макаров говорил, что при крещении человек получает новое имя. Юрий не хотел его слышать. Юрий уже сейчас тосковал по себе так, как если бы стоял на казни.       Купель, больше похожая на бездонный чёрный омут, шла вихрями от жестокого январского ветра. Голова кружилась, когда смотришь.       «Господи помилуй, Господи помилуй…»       Вода проглотила его сразу целиком, и в ту секунду, пока он ещё не пошевелился, Юрию показалось, что всё его тело тут же обволокло толстой ледяной коркой, как вербные ветви после первых дождей.       «Господи помилуй, Господи помилуй…» — отдавало эхом у него в голове под толщей воды. Он не знал, как глубоко ныряет, но уже не мог дышать.       Юрий вынырнул, но не вдохнул.       Страшно.       Снова упал под лёд. Грудь распёрло ледяной водой. Какая-то неведомая сила, низкой тучей нависающая над самой водной гладью, норовила сломать ему кости и давила, давила, не пуская обратно из глубины.       Юрий задыхался и барахтался. В глазах темнело, то ли от удушья, то ли от того, что он перевернулся вниз головой и пытался плыть вниз, ко дну, где его уже подхватывало течение.       Руки, протянувшиеся к нему и схватившие под челюсть так, как хватали застрявших в мёртвой материнской утробе младенцев, потянули его наверх.       Не разбирая ничего в ярко-белой вязи вокруг, Юрий дрожал и всхлипывал, всё ещё пытаясь вздохнуть, и бездонный ужас, отдающий молитвенным голосом, не давал ему пошевелиться. Макаров тряс его, хлопал по щекам, что-то кричал; Юрий не слышал, но видел по лицу, что на него ругается священник.       От креста над сельской церквушкой отразилось зловещие январское солнце и пылающим расплавленным серебром выжгло Юрию глаза. Он встал, и Макаров тут же набросил ему на плечи какую-то тряпку, но та только жгуче липла к коже, будто розгами по старым ранам.       Юрий остановился, глянул на своё отражение в чернеющей посреди льда воде, и с кашлем выдохнул. Оттуда на него смотрело какое-то уродливое чужое лицо.       — Юра, как ты?       Юрия трясло, как от сильного жара. Болела голова, болела так, будто сейчас треснет, как чугунный колокол, и всё, что было там, все надежды и чаяния, вытечет на колючий снег и здесь застынет навсегда.       Священник подошёл к нему, и Юрий едва держался на ногах, пока всё внутри него желало бежать, бежать подальше отсюда, пока не поздно.       Но было поздно.       На его шею, как удавка, опустился аккуратный деревянный крестик.       — Сын Божий…       Раскатистый и спокойный голос батюшки превращался в кошмарный крик, когда его пытался перебить ледяной ветер.       Юрий сам не заметил, как накренилось побелевшее небо и он начал падать.       — Владимир.

***

      — …И помни: ни слова про Захаева.       Чей-то загородный особняк дыхнул на Юрия сладковато-горькой духотой из распахнувшейся двери и они с Макаровым тут же разошлись. Чётко до каждого шага и взгляда, как условились ещё за неделю до. Этот приём, как бы бессмысленно дорого он не выглядел, был важной сделкой; Макаров — говорил, с кем нужно, Юрий — прикрывал.       Поправив пистолет в кармане, он прогулочным шагом направился вдоль задёрнутых итальянскими портьерами окон, как бы невзначай приглядываясь к гостям.       Стол в главном зале был накрыт так роскошно, как маленький Юра не видел даже в самых помпезных контрафактных фильмах, которые смотрела тётя Роза. У Макарова в юности не было даже добытых из-под полы импортных кассет, но шок он скрывал намного более удачно, чем его друг.       Гости приглядывались к Юрию ещё внимательнее, чем Юрий к ним.       «Запомни, Юра, мы — не курсанты, пришедшие во дворец культуры на экскурсию. Мы — уже самая важная часть нового русского общества.»       Юрий смотрел на всё с отстранённым недоумением, Макаров же — и правда вёл себя по-хозяйски, будто всем важным шишкам здесь был давнишним приятелем.       — Э-ге-ге, здравствуй, брат! — какой-то лысый мужчина ближневосточной внешности крепко похлопал его по плечу и, даже не дожидаясь ответа, тут же обернулся и зацепился языком с какой-то пожилой дамой и её мужем.       Юрий был одет с иголочки: новый прибалтийский костюм сверкал на нём голубоватым серебром, вместо галстука на шее висела золотая цепь, а о стоимости часов, подаренных ему Макаровым накануне мероприятия, было страшно даже думать. С ним с улыбкой здоровалась новая интеллигенция, кто только что разделил труп Союза, но по старой памяти норовил совсем не интеллигентно заглянуть в чужую тарелку. По задумке, вульгарный лоск его внешности должен был оттеснить невыгодно сквозящую застенчивость, но только вызывал аляповатый контраст и слишком навязчивое желание выяснить, какой же кусок достался ему. Макаров промахнулся, но уже было поздно метать копья.       Вдруг позади послышался частый цокот каблуков, выбивающийся из тихого шума светского приёма. Обернувшись, Юрий вдруг заметил невысокую чернявую девушку в тёмно-синем блестящем платье, юбка у которого была не длиннее ширины пояса.       — Юра!       Она была так густо накрашена, что блёстки с век осыпались на колом стоящие искусственные ресницы, и на первый раз Юрий проигнорировал, списав на то, что обращались к какому-то другом Юре, потому как никого из приглашённых на вечер девочек он не ждал.       — Юра!       Всё-таки обернувшись и приглядевшись, Юра увидел, что это была никто иная, как младшая сестра Макарова.       — Юра! — Лена выглядела очень напуганной. Она подбежала к нему, будто за ней гнались, и крепко схватила его за плечо, — Скажи мне, Владик тут? — за десяток лет все уже привыкли, что Макаров и Юрий всегда ходили вместе. Лена тоже про себя надеялась, что мужчина, к которому она обращается — вовсе не Юра Волков, а просто какой-то похожий на него человек, а значит и брата встретить здесь она не могла.       Юрий изо всех сил не хотел расстраивать Лену, но неправда им обоим могла сделать очень плохо.       — Тут. Вернее, на втором этаже, разговаривает с хозяином. А ты… Что ты здесь делаешь?       — Работаю, — тихо проговорила Лена, застыв камнем тут же, как Юрий спросил. Гордая макаровская осанка, крепко залаченные смоляные локоны, глаза, пронзительно-зелёные, как счастливый у старшего брата — она была здесь прямо Маргарита на балу Сатаны. Только блеска в тех самых глазах не было.       Дело было плохо.       — Разрешите пригласить вас на танец, — произнёс Юрий громче, чем следовало, закрывая Лену своим плечом от посторонних. Они шли на улицу.       На крыльце было неуютно и промозгло. Юрий снял пиджак и набросил Лене на плечи.       — Что значит «работаешь»? — еле-еле выдавил из себя Юрий.       — Час, ночь, мероприятия… — Лена вздохнула, не видя смысла таиться, — всё в валюте.       Они молчали, наверное, полчаса, если не больше. Юрий уже не беспокоился о том, что его там потеряли, или что у Макарова могло что-то пойти не так — настолько бьющего по голове чувства он не испытывал никогда.       — И что же теперь делать? — спросил Юрий, не столько у Лены, сколько у себя.       — Ты мне так нравился в школе, — безлико пробормотала Лена, уходя от ответа, — Такой добрый. Такой хороший.       Юрий, подумав было, что так много в жизни повидал, что уже ничего не стеснялся, всё-таки покраснел. И тут же — позеленел от злости, вспомнив, что это не та открытая душой Леночка, чьим словам о любви можно было верить.       — Я не стану тебе платить, — внутри у Юрия всё кипело. Не должно было быть так. Это всё было неправильно до того, что саднило в глазах и руки дрожали, как на лютом морозе, — но и ничего просить за помощь тоже не стану.       Лена даже не стала делать вид, что ни на что не намекала и имела ввиду что-то другое.       Юрий говорил медленно, едва приходя в себя; его ударило так больно, будто только что на его глазах грязно надругались над самым светлым, что было в его жизни. И почему же «будто»? Так оно и было.       Союз развалился — и всё стало только хуже. Макаров сказал как-то, что видеть всё, что происходило с Россией — всё равно, что смотреть, как насилуют твою собственную мать. И у Юрия теперь язык не поворачивался назвать его сумасшедшим. И если раньше ему казалось, что Макаров действует радикально — нет, он был самим спокойствием, насколько спокоен мог быть в таком кошмаре неравнодушный к Родине человек.       И всё-таки маленькую Леночку было до слёз жалко. И всё-таки, Юрий в маленькую Леночку верил.       — Возьми. Спрячь в сумку, пока местное вороньё не налетело, — Юрий снял с руки часы и, поглядывая за дверью, протянул Лене, — отнеси в ломбард или продай, только… Только не надо больше. Я прошу тебя.       Лена плакала и кивала, дрожащими пальцами сжимая часы так, будто они были настолько тяжелыми, что не удержать в руках.       — Я… Я договорюсь с Владиком так, чтобы он не догадался, что я за тебя прошу, — ком в горле почти душил, — Только обещай мне, что перестанешь.       Лена кивала и плакала, как кивали обычно в седьмом классе, клянясь директору больше никогда не курить в туалете. У Юрия от злости дёргался глаз.       Не должны были хорошие девочки надевать юбки покороче и идти продавать себя как вещь, когда столько всего могли сделать.       Не должны были честные люди стоять с баулами на черкизоне, виноватые в том, что на телевизоре опять появится новость о том, что кто-то умер, отравившись контрафактом.       Не должны были ни он, ни Владик, притворяться террористами, даже чтобы спасти свою Родину.       — Лена, ты же обещаешь? — Юрий пытался говорить твёрдо, но, казалось — ещё одна капля — и он потеряет всякую надежду.       Лена прикрыла глаза, и Юрий увидел, что тушь у неё всё-таки потекла совсем не из-за дождя.       — Прости.       Но раз Макаров обещал вытянуть Россию из болота… Значит вытянет же? Даже из такого?..

***

      — Ты мой, Юра.       Кровь, хлеставшая из плеча лишившегося руки Захаева, так крепко пристала к коже Юрия, что он уже сутки не мог её смыть. Она то исчезала, то проступала снова, то делалась противно-липкой на любом сквозняке, то подсыхала, то вновь капала скользкими каплями.       Это уже не покупка оружия и даже не бомба в метро. Это чёртов ядерный удар.       Макаров храбрился, храбрился, а потом сдал. А потом осознал, что всё уже покатилось под откос, и им оставалось уже не надеяться на успех, а уворачиваться от острых камней.       Юрий не мог точно сказать, где они сейчас находились — какое-то техническое помещение где-то недалеко от места, где они смотрели, как летела ракета. Душно и темно, как в ледяной проруби.       — А я говорил, что тебя святым сделаю, — безумные глаза зловеще блестели против холодного мигающего света лысой лампочки. Совсем не те — как небо и полевая зелень — которые он видел летними вечерами в чаде деревенской керосинки, — они будут на тебя молиться… Они будут… — Макаров обвёл дрожащей рукой его лицо, поцеловал в горячие щёки и нарисовал над его головой окружок, — Они примут, Юра. Они все. Весь мир будет Русским Миром, — Макаров сбился на бредовый шепот и схватил руку Юрия, сгибая его пальцы подобно тому, как писали святых, — с нами Бог, наше дело правое… С нами Бог…       Юрию било по ушам глухими лающими смешками, и единственное, на что ему оставалось смотреть, лишь бы не видеть лицо потерявшего рассудок Макарова — холодная мигающая лампочка.       — А если нет… — Макаров едва полз, но хватка у него была жестче стали, — я, Юра… — он застонал, вздыхая, и привалился спиной к холодному бетону. Свистящий вздох оборвался щелчком кнопки на кобуре, — я нас… Одной пулей…       У Юрия в глазах потемнело от страха. Костлявые пальцы Макарова дрожью лязгали по спусковому крючку — ещё немного, и правда выстрелит. Руки у него были тонкие, да крепкие, ловкие, как у чёрта.       Макаров приложил ствол к своему виску, но холодом обожгло Юрия. Он ведь и правда выстрелит. Он ведь и правда не выживет без своей России, только была она так сильна и так прекрасна, что не хотела она стоять на развалинах и давать приют запуганным озлобленным безвольникам.       — Если ты меня предашь, Юра, я убью тебя. Я сделаю всё, чтобы ты ушёл героем своей мертворожденной страны, а не предателем.       Лампочка мигала и поскрипывала. Юра заплакал.

***

      Прайс бы сказал, что Юрий теперь свободен, вот только, всегда шедший в никуда, он в последний миг больше всего жалел о том, кого клялся ненавидеть и от кого не смог сбежать даже после того, как получил пулю в сердце. Или же сбежать не хотел.       Не удался Юрьев день.       «Год прошёл, как день вчерашний, — и всё смешалось у Юрия в холодеющей голове: и ледяная духота январской проруби, в которой он захлёбывался, как сейчас в своей крови, и звуки суворовского вальса, и шорох кленовых листьев под молодым июньским солнцем, и шум парада на Красной площади, о котором они с Макаровым мечтали так сильно, что ему казалось, будто то было взаправду, — над Москвою в этот час, — и Юрий смотрел в небо, слышал звуки борьбы, визг металлического троса и улыбался, улыбался, как ребёнок, — бьют часы Кремлёвской башни, — и считал звёзды в пасмурном небе, не отличая их от тех, что мелькали перед глазами, пока они не рассыпались в яркие-яркие небесные цветы, и шум уплывал всё дальше, и дальше, и дальше… — свой салют двенадцать раз.»