гамартия

Видится человеку путь его прямым,

а в конце окажется он дорогой к смерти.

Танос отхаркивает строчки в микрофон, громогласно объявляя себя королём вечеринки. Скачет по мигающей сцене, как полудурок, которому не хватает только колпака, гогочет, орёт и дёргано-ломано двигается в такт грохочущей и рвущей перепонки музыке. Он заводит толпу: и толпа хавает. Груда тел разных цветов, возрастов и размеров переплетается между собой, превращается в один организм и называет Таноса поэтом поколения, протягивает к нему руки и сама же себя давит — лишь бы прикоснуться. И Танос открыт ей, как и открыт миру в своей исключительности: вертится в разные стороны, чтобы показать сердечко из указательного и большого пальца всем снимающим камерам, высовывает язык, заливая в рот воду из пластиковой бутылки, а после и вовсе льёт её себе на голову и трясёт мокрыми волосами. Смеётся, ликует, пляшет. Он заслуживает находиться здесь как никто другой: его слова отлетают от зубов у каждого, его имя звенит из каждой щели и каждый, боже, каждый хватает его за плечи и сгибается в три погибели за одно размазанное фото. Намгю ждёт его за клубом, стоит недалеко от мусорок, привалившись к стене и потягивая сижку, пинает кроссовком камешки и прячет шею в бомбер. Огонёк тлеет и неслышно трещит, теряясь на фоне других звуков. В глазах рябит от переизбытка неона, горизонт заваливается и мерцает всевозможными вывесками и красными крестами церквей, и Намгю устало прикрывает глаза, почти начиная дремать. Субон ловит этот момент и врывается в пространство внезапно, полностью заполняя его собой, таким задорным, весёлым и самым вырви-глазно ярким. Он посмеивается, видимо, от нелепой шутки или, может, глупого сравнения в своей пустой счастливой башке и утягивает Намгю в поцелуй, абсолютно слюнявый и почти мерзкий, но Намгю вообще не жалуется — лижется в ответ. Субон, тем временем, незаметно выхватывает сигарету у него из рук и не сдерживается, заливается смехом и врезается губами Намгю в щёку. Вместо крови у него по венам бежит ток, не может устоять на месте и почти прыгает, переминась с ноги на ногу, явно перевозбуждённый: — Бля-я-я, видел, как все визжали? – Намгю уже не знает, какую по счёту он закуривает, и одобрительно кивает. — Crazy shit, baby. И происходящее действительно крейзи. Записи, интервью, концерты, тусовки и растущее с каждой секундой число фанатов. Намгю молчит, оставаясь позади, но держит его за руку. Потому что Субону это безумие нравится. Потому что Субон становится Таносом, и Танос купается в овациях и внимании, выгрызая свою популярность. Он пожинает плоды своих стараний, и Намгю так гордится им, цепляя его шею и прижимаясь всем телом, разделяет его радость и импульсы, что бегут по телу, на двоих. Этого достаточно, чтобы чувствовать счастье — просто быть рядом, поддерживать. Всё, о чём мечтал Субон — всеобщая любовь, признание, известность, слава, да всё вместе взятое — оно здесь, сверкает перед ним, лебезит словами «это принадлежит тебе», на что Танос восторженно подрагивает болванчиком и отвечает: «Пиздец! Ахуенно!». Они вваливаются в квартиру, теряя обувь по пути в спальню. Намгю орудует пальцами в фиолетовых волосах, водит языком по всему лицу и прикусывает подбородок, пока Субон запрокидывает голову, чтобы посмеяться от его нетерпеливости. — Хочешь меня, да? – Намгю угукает: ну конечно хочет, не просто так ведь он здесь, рядом уже не первый и не второй год, но Танос, словно раскрывая новую истину, отстраняется, чтобы самодовольно боднуть его головой, и протягивает: — Хо-о-очешь, baby, but who doesn’t, right? Неважно, что он там себе бубнит, сейчас время расстегнуть поскорее ремень и стянуть, наконец, одежду. Коленки у Намгю разводятся рефлекторно, когда Субон опускается на простыни и влечёт его за собой, успевая и придержать за талию, и прихватить смазку с полки. Он вжимается подушечками пальцев в каждый доступный участок кожи, оставляет отпечатки ногтями, губами и зубами, говорит без слов «люблю пиздец», и веришь, бля, беспрекословно, особенно когда там, внизу, он так хорошо скользит языком и помогает фалангами, что лучше не видеть, иначе долго не продержишься. Мольбы смешиваются со вздохами, перекликаются со стонами и вырываются сквозь сжатые челюсти, когда нежность сменяет незримая Намгю раньше грубость — Субон, устроившись у него между ног, вбивается в него так остервенело и резко, что из груди почти бы вырвался крик, если бы не руки, внезапно оказавшиеся на его шее. Даже взгляд у Субона другой — тяжёлый и липкий, чересчур громоздкий для всего происходящего, будто ещё немного, и Субон задушит его, потому что тот недостаточно ему подчиняется и не разделяет всех восторгов. — Субон, – Намгю хрипит, вертит головой, но ладони сжимают и давят всё сильнее, и любой звук, который он пытается воспроизвести, отдаёт резью в горле, — Субон, пусти. Субон не реагирует. Напротив, меняет положение, левой рукой впивается в бедро, чтобы войти глубже, а правую полностью размещает на шее, всё больше вдавливая Намгю в кровать. В глазах белеет, вспышки тревожно мелькают одна за другой, его бросает в жар и непроизвольно, по-рыбьи жутко, открывается рот, пытаясь словить воздух. — Блять, Танос! – из последних сил он бьёт его ногой, отталкивая руками в сторону, и прячется за подушкой, выбирая её своим импровизированным оружием и щитом. Мокрые глаза растерянно хлопают, слипаются ресницами и испуганно бегают взглядом то по Таносу, то по комнате в поисках путей отступления, на всякий случай. Намгю, если честно, хочется разрыдаться, колотить кулаками по его груди и, наверное, просто спросить глупое «за что?», но он кутается в покрывало, тянется к джинсам за сигаретами, бросает шёпотом глухое «не иди за мной» и уходит на балкон. Он, правда, не очень уверен, что Танос собирался. Намгю любит Субона. Субон самый нежный и славный, он заливается краской, когда смущается, а ещё мило морщит нос, и на его щеках незаметно выступают самые очаровательные ямочки, Намгю готов любоваться им вообще всю жизнь до их смерти в один день. Субон старательный и очень талантливый, и когда он показывает Намгю треки, вдохновлённые им, и называет его своей музой, тот робко прячет пряди волос за уши и смотрит из-подо лба, боясь встретиться взглядами, потому что губы расползаются в дурацкой улыбке. Намгю не признается, что ему страшно. Танос с каждым днём становится больше похожим на гиену, чем на человека, с неестественно вызывающим, громким смехом, и перекошенной ухмылкой, из-за которой всё его лицо принимает форму оскала. Намгю боится, что теперь существует только он, забывший или выкинувший ошмётки Субона, а потом заливший всё ебучим виски с колой и растворённой в нём цветной таблеткой, и совсем не хочет думать, что может произойти дальше.

***

Индустрия глотает Таноса не подавившись, а после перестаёт замечать. Он успевает принять разные ипостаси и побыть и рэп-легендой, и рок-звездой, и отпетым торчком, и секс-машиной. Остаётся роль синюшнего бомжа, так Танос говорит Намгю, когда тот тащит его пьяного домой. Он несчастен, и такому, брошенному и покинутому, кажется, что лучше всего напиться в стельку и уснуть где-то за барной стойкой, если вообще не за углом. Или заплетающимся языком обещать «ту би бэк ту зе гейм» да мямлить, что вернётся и все сразу поймут, кого они проебали и разлюбили… Таноса разлюбили и забыли, и вот оно, самое страшное, то, чего Намгю опасался больше всего. Потому что любви одного Намгю Таносу недостаточно. Сначала Танос сходит с ума, провозглашает себя непонятым гением, злится, ненавидит, тычет пальцем в «кривые рэперские рожи», кидается оскорблениями и, в общем-то, мнит себя околобогом, пока Намгю придерживает его голову на своих коленях и действительно слушает кто долбоёб, кто пидорас, кто шлюха, а кто тут вишенка на всём этом вашем торте. Танос разыгрывает такую трагедию, что почти тошно, лает, ничего не делает и жалеет себя, пуская в ход, в ноздри и на язык всевозможные вещества. Субону снятся кошмары, и по ночам он тычется носом Намгю в грудь, тихо всхлипывая. Бедный его любимый мальчик утопает в приходах и умоляет: — Внутри меня так пусто. Не бросай меня, пожалуйста. — С чего бы мне тебя бросать? – Намгю бережно прячет лицо Субона в ладонях, поглаживая щёку большим пальцем, и оставляет на его лбу нежный поцелуй: — Переживём. Намгю терпит — он уверен, что Субон справится. Конец не может быть плохим: если плохо, значит это не конец, ведь так? Однако, блядей в директе и у стоек, называющих себя девушками Таноса и врезающихся в его губы размазанными помадой поцелуями, угашенных нариков, которые вытягивают из него все бабки и не могут и два слова связать, но выдают нечто схожее со словом френд, весь этот отвратный сброд переносить и переживать почти невозможно, как бы Намгю не старался. Время идёт, но меняются только лица и контакты барыг, товарищей-соупотребителей — денег же становится всё меньше, как, в целом, и нервов. В геометрической прогрессии растут, увы, исключительно долги.

***

Топая босыми ногами по впервые за долгое время чистому полу и размахивая мокрой тряпкой, Намгю тянется по стене, чтобы вытереть пыль на рамках с фото и постерами — не может найти себе место, пока сердце вот-вот и выпрыгнет из груди — ждёт, когда Танос изволит прийти домой. В одной из рамок видит их фото с какой-то тусовки, где Субон, приподняв Намгю и взъерошив тому волосы, по-ребячески кусает его за ухо, заставляя морщиться. Тогда всё было иначе. Вероятно, проще. Задумавшись, он дёргается, когда замок щёлкает и на пороге появляется помятый Танос. Не взглянув, снимает куртку, бросая её куда-то на пол, скидывает кроссовки и молча плетётся на кухню выпить воды. Намгю идёт за ним и, привалившись к дверному косяку, на выдохе произносит: — Привет. Танос оборачивается, фыркает рваной ухмылкой, но Намгю не тупой и человека напротив знает — она не касается его глаз, вместо хоть чего-то, напоминающего привязанность, там — холодная скука: — Sup, man. Боже, разреветься хочется уже сейчас. — Я так больше не могу. Таноса, по-видимому, ситуация не волнует нисколечко, ему, блять, реально скучно. Навязанный разговор вызывает больше усталости, чем вообще каких-либо эмоций и чувств, и он понимающе хлопает Намгю по плечу, мол, понял-понял, харе, намереваясь побыстрее рухнуть в кровать и уснуть, но его хватают за локоть и останавливают. — Ты не понял. Мозги себе снюхал или глухой? – Намгю смотрит внимательно, наклонив голову и выжидая. — Я ухожу. — Да заебал ты, э, let me go, – Танос закатывает глаза и стягивает с себя пропахшую потом, травой и чужими духами футболку. — Пиздуй уже, чё стал? Намгю растерянно замирает, сглатывает ненужные и непрошенные слёзы: — Что, вот так, и всё? Тебе вообще похуй? — Ага, поебать мне, that’s all. Намгю ошарашено моргает на раз-два, почти успевает моргнуть в третий раз, но Танос уже ложится и накрывается одеялом, повернувшись к нему спиной. Какая же, блять, сволочь. По плану Намгю должен был круглые сутки выслушивать извинения и обещания, смотреть в грустные блестящие глаза Субона и гладить его по волосам, прощая и отпуская все мелкие и не очень грешки. Не в эти пустые, безразличные. Он ведь правда простил бы всё, не смог бы долго обижаться, точно не на Субона. Намгю трясущимися руками кидает скомканные вещи в сумку под тяжёлое сопение, доносящееся из спальни, и тихо закрывает дверь, оставляя ключи на полке — уходит. Пиздует подальше, как, собственно, Танос и пожелал. Ему хочется верить, что они оба погорячились, и через пару дней, недель помирятся, как всегда это раньше и происходило. Нужно просто остыть, да? Побыть с собой наедине, переждать и отдохнуть и Намгю, и Субону.

***

Через пару недель, не получив ответа ни на одно сообщение и ни на один звонок да услышав сотни раз избитое «ваще хз, не ебу» от каждого сомнительного кента и кореша, Намгю ищет Субона по барам, притонам, блядушникам, закоулкам и канавам. Находит Таноса в новостях — висельника.