Из дневника Фрэнсис Энн Фортескью:
Сегодня я, наконец, уступила настойчивым уговорам Дженет. Она, подобно весенней пташке, трепетала от восторга, восклицая:
«Наконец-то отец разрешил нам поехать в Воксхолл! Говорят, иллюминация нынче будет особенно прекрасна!»
Я же отлично понимала, что мистер Брамли, подобно многим отцам, озабочен лишь тем, как бы
удачно пристроить своих дочерей. Потому-то он так охотно поддержал идею младшей дочери о вечернем променаде в Воксхолл Гарденс.
Мне оставалось лишь сдержанно вздохнуть, ибо душа моя стремилась к тишине кабинета, где ждали меня отцовские записи. Но отказать дяде было бы верхом неучтивости, а большие, сияющие надеждой глаза Дженет, напоминающие два бездонных озера, заставили меня капитулировать и сопроводить обеих мисс Брамли в Воксхолл Гарденс.
«И, конечно, там будет весь Лондон! А дамы поговаривают, что лорд Честертон тоже обещал присутствовать…»
Джеральд Честертон.
Это имя
вызывает во мне неоднозначные чувства, словно внезапный порыв ветра в летний зной, вызвало в моей груди едва различимый трепет. Две наши встречи — одна под покровом ночи, другая при ясном свете дня — оставили во мне столько же вопросов, сколько и смутных надежд. Кто он? Искренний джентльмен или искусный актёр, играющий роль, угодную обществу? Сложно так сразу разобраться.
Помню, что тогда я тихо ответила Дженет:
«То есть я должна буду незаметно исчезнуть, как только он появится?»
Это была лишь глупая попытка пошутить, но она вызвала игривый блеск в глазах младшей мисс Брамли и едва различимое фырканье её старшей сестры. Похоже, Лавиния Брамли до сих пор относится ко мне весьма настороженно, хоть и пытается быть вежливой.
Воксхолл Гарденс не разочаровал. Но что сказать о самом Воксхолле? О, он превзошёл все мои ожидания!
Отец часто рассказывал мне об этих садах, но действительность оказалась прекраснее любых описаний. Деревья, одетые в золото фонарей, склоняли свои ветви, будто в поклоне перед гуляющей публикой. В воздухе витали ароматы жареных каштанов и дорогих духов, смешиваясь с далёкими звуками оркестра, чьи мелодии плыли, как шёлковые ленты на ветру.
Дженет же, не умолкая, шептала нам на ухо обо всех присутствующих. Особенно запомнилось её восклицание:
«О, смотрите! Леди Рутледж в том ужасном тюрбане — она же похожа на перевёрнутый пудинг!»
Я едва сдержала улыбку, ибо сравнение было столь же метким, сколь и нелепым. Но разве не в этом прелесть таких вечеров? Под маской приличия скрывается столько забавных сцен.
Стараясь сохранять благопристойное выражение лица, я предавалась безмятежному удовольствию вечера, как вдруг среди пёстрого моря шляпок и фраков заметила знакомую фигуру.
Эллиот Макферлейн.
Он стоял у павильона с книгами, погружённый в оживлённую беседу с продавцом, и жесты его были столь же выразительны, как перо поэта, выписывающее строки на белоснежном листе. Почему же в тот миг, когда мистер Макферлейн поднял глаза и взгляд его встретился с моим, сердце моё замерло
, словно птица, внезапно налетевшая на раму окна?
Он увидел меня! И, прежде чем я успела собраться с мыслями, уже был рядом, приветствуя улыбкой, тёплой, как летнее солнце, пробивающееся сквозь листву.
«Мисс Фортескью! Какое неожиданное… то есть совершенно предсказуемое удовольствие!»
Слова его, игривые и в то же время исполненные тонкой учтивости, заставили кровь прилить к моим щекам с такой силой, что я почувствовала, как жар разливается до самых кончиков ушей. О, если бы он принял этот предательский румянец за искусное нанесение пудры!
Помню, что я пробормотала в ответ нечто
приличествующее случаю формальное:
«Мистер Макферлейн, отрадно видеть вас здесь!» Но едва ли мой голос звучал так собранно, как мне бы хотелось.
Краем глаза я заметила, как Лавиния и Дженет обменялись многозначительными взглядами
, словно подметили нечто забавное. Вести поверхностные светские беседы мне всё ещё даётся с трудом, и я лишь надеюсь, что наш обмен любезностями не показался окружающим вульгарным. Последнее, чего я сейчас желаю — так это прослыть легкомысленной барышней, чьё поведение вызывает пересуды.
О ужас! Дженет не преминула пустить в ход свои острый язычок и выдала:
«О, это же тот самый молодой джентльмен, что угощал вас напитками на прошлом приёме у Дэвенпортов?»
К моему величайшему удивлению, мистер Макферлейн не только не смутился, но и с присущим ему оптимизмом парировал:
«Только если мисс Фортескью подтвердит, что это было достойное проявление вежливого внимания».
В глубине души я вновь восхитилась безукоризненными манерами
Эллиота мистера Макферлейна и его редкой способностью растопить лёд даже в самых сдержанных сердцах.
На мою удачу, сестёр Брамли отвлекло появление лорда Честертона. Как два мотылька, влекомые пламенем свечи, они устремились к большой беседке, украшенной гирляндами из живых цветов и мерцающими фонариками — туда, где блистал один из самых завидных холостяков Лондона. Вскоре я заметила, что Лавиния растворилась среди своих подруг у музыкального павильона, а Дженет, с видом самой невинной голубки, уже вовсю старалась завладеть вниманием лорда Честертона, дабы удостоиться первого танца.
Убедившись, что мои подопечные в безопасности, я обернулась к
Эллиоту мистеру Макферлейну и лишь тогда осознала: мы остались наедине.
Заметив моё замешательство,
Эллиот мистер Макферлейн с лёгкостью, достойной истинного джентльмена, предложил:
«Не угодно ли вам прогуляться по этой тихой аллее? Она, кажется, создана для интересных бесед».
И странное дело — вся моя неловкость растаяла, словно утренний туман под лучами восходящего солнца. Я кивнула, и мы двинулись вперёд под сенью деревьев, чьи листья, подсвеченные фонариками, отбрасывали на землю кружевные тени.
«Знаете, почему я люблю Воксхолл?» — внезапно спросил
Эллиот мистер Макферлейн, и голос его звучал так, будто он делился самой сокровенной тайной. —
«Здесь можно говорить всё что угодно, и никто не осудит. Даже если вы признаетесь, что терпеть не можете вальсы…»
«Но я обожаю вальсы!» — возразила я тогда. Но устыдившись своего восклицания, быстро уточнила: «
Просто мне редко выпадает возможность их танцевать. Да и компаньонке этого не дозволено».
На что он внезапно остановился и, повернувшись ко мне, протянул руку:
«Тогда… мисс Фортескью, разрешите пригласить вас на вальс? Воображаемый, разумеется. Без свидетелей, без осуждения…»
«Как это?» — удивилась я
, чувствуя, как сердце моё забилось чаще.
«Просто доверьтесь мне», — прошептал он.
Я колебалась лишь мгновение, затем осторожно вложила свою руку в его ладонь — но лишь на миг.
Мы сделали несколько шагов под музыку, доносящуюся издалека, и это не было танцем в привычном смысле. Мы почти не касались друг друга, лишь изредка замедляя шаг в такт мелодии. Со стороны это могло показаться обычной прогулкой, но в груди моей звучала целая симфония.
И тут я позволила себе украдкой рассмотреть его. Эллиот…
О, эти глаза — голубые, как полуденное небо над поместьем отца, но с искорками, напоминающими далёкие звёзды! В них читалось столько жизни, столько ума и доброты, что, казалось, они могли бы осветить даже самый мрачный вечер. А его улыбка — не та натянутая, светская усмешка, что так часто встречается в здешних кругах, а настоящая, широкая и чуть озорная, будто он знал какую-то восхитительную шутку, которую вот-вот собирался поведать.
И эта непокорная прядь волос, выбивающаяся из безупречной причёски! Она мягко спадала ему на лоб, придавая его облику трогательное, почти мальчишеское очарование. Мне вдруг до боли захотелось поправить её, но, разумеется, я и пальцем не пошевелила. Благопристойность прежде всего.
«Вы что-то задумали, мисс Фортескью?» — прервал он мои наблюдения, и я поспешно отвела взгляд, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.
«Просто… наслаждаюсь вечером», — пробормотала я, но в душе уже знала: этот момент, этот «танец без танца», этот взгляд, украденный у судьбы — всё это останется в моей памяти, как самый драгоценный из секретов.
Я и не заметила, как ноги сами принесли нас обратно к беседке. Вдалеке уже показались направляющиеся к нам Лавиния и Дженет, и Эллиот незаметно отступил на шаг, восстановив между нами ту самую почтительную дистанцию, которую так ревностно охраняет общество.
Перед тем как попрощаться, Эллиот наклонился чуть ближе, и его лёгкий шёпот коснулся моего уха:
«Я часто бываю в книжной лавке Хардвика на Бонд-стрит. Если вам случайно понадобится новый томик Кольриджа…»
Он не закончил, но я поняла.
Смею надеяться, что поняла. Сердце моё затрепетало, как пойманная в ладони бабочка. Ведь не станет джентльмен просто так упоминать поэта-романтика.
Позже, за аккуратным столиком в одной из беседок, нам с сёстрами Брамли подали ужин, достойный самого придирчивого гурмана. Голубиные пирожки, укутанные в золотистое тесто, рассыпались во рту, открывая нежную, приправленную травами, начинку. Они подавались в изящных корзинках.
Холодная ветчина, нарезанная тонкими, почти прозрачными ломтиками, красовалась на фарфоровых тарелках, словно произведение искусства, украшенное рубинами винограда и янтарём абрикосов.
Но истинным откровением стали артишоки и спаржа, подаваемые с растопленным маслом — они буквально таяли на языке.
На десерт подали персики, ананасы и клубнику, утопающие в жутко сладком сиропе. Миндальные бисквиты, рассыпчатые и воздушные, манили меня, но я держалась на почтительном расстоянии, чтобы не спровоцировать нападение и не поглотить их все.
Положение спас Оршад — это восхитительный миндальный нектар, в котором чувствовались сладкие, но не приторные ноты цветов апельсина. Напитком нас угощали кавалеры, которые то и дело приглашали Дженет на танец.
Ужин в целом сочетал в себе лёгкость летнего променада и типичные для светского собрания деликатесы.
Возвращаясь в поместье Брамли, мы завели непринуждённую беседу о прошедшем вечере. Но вдруг Дженет, чьи глаза в полумраке блестели, как у кошки, пристально посмотрела на меня и спросила с хитрой улыбкой:
«Ну что, Фрэнсис Энн, тебе понравилась прогулка?»
И тон её был настолько двусмысленным, что я не сразу нашлась с ответом, поэтому выдала простое:
«Да. Я думаю… да».
А за окном кареты, словно рассыпанные по чёрному бархату ночи золотые булавки, мелькали огни Лондона.
