In the eye of a hurricane there is quiet

*** Alex put it in as placeholder name, expecting me to change it. I said it was a great name and we should keep it. Neither of us blinked. Very much one of those games of chicken where you just crash into each other head on and die instantly. — искренно мой любимейший пост на тамблер аккаунте @jonnywaistcoat *** Когда на всю квартиру раздается звонкая трель, Джон от неожиданности дергается и стукается затылком о край дивана. — Черт, — шипит он, потирая ладонью ушибленное место. Во второй раз оглушительный звон заставляет его застыть на месте и судорожно втянуть носом воздух. Озоном не пахнет. Кто это? В нынешние времена абсолютно запрещено быть рассеянным или наивным. По его соображениям фактически любой аватар способен ворваться в его дом без приглашения, но кто может знать наверняка? Элайас скорее вызывал бы его в архивы — Джон не может вспомнить, покидал ли тот вообще их хоть когда-нибудь. Хелен так вовсе воспользовалась бы дверью собственного производства. А больше его навещать и некому. — Э... — слышится глуховато из-за двери. Очередная трель звонка. Джон напрягает слух, чтобы услышать за ним хоть что-то еще, предоставляющее информацию о незванном госте. — Простите? Джон? Ты здесь? Ох, теперь ясно. Джон чувствует, как напряжение и готовность к драке (сильное заявление, особенно если вспомнить его прошлые безрезультатные попытки к сопротивлению аватарам) покидает его тело. Он вздыхает, прикрыв глаза. — Я... — начинает охриплым от долгого молчания голосом он. Прокашливается и кричит уже в полную силу: — Подожди секунду! Он вылезает из-под дивана, стукаясь неуклюжими конечностями обо все подряд и чуть не опрокинув ногой ведро с грязной водой. Если бы вся грязь снова оказалась на полу, он бы нарочно открыл дверь звонившему человеку с такой силой, что того бы с другой стороны пришибило — и поделом. От резкой смены положения кружится голова. Он плетется к входной двери. Босые ноги неприятно липнут к полу в коридоре, который он в плане уборки еще не трогал, но вскоре будет. Мысль об этом вызывает у него тоску. Он встает на носки и приникает к дверному глазку: на лестничной площадке стоит действительно Мартин, весь раскрасневшийся и взъерошенный. В руках у него какие-то коробки — он щурится, силясь вспомнить (или узнать?), по какой причине Мартин мог притащиться сюда с ними, но голова совершенно пустая изнутри. Он уже было открывает ему, но нечаянно скользит взглядом по зеркалу и ужасается увиденному. Его как будто толкнули в спину с тридцатого этажа, и он летит и орет внутрь себя, беспомощно барахтаясь в воздухе. — Секунду! — Секунда прошла минуту назад! — орут ему в ответ. На дворе стоит душный влажный июль. От получаса подобия физических упражнений он весь умудрился вспотеть: и ладно бы чувствовать себя жалким наедине с самим собой, но рядом с другим человеком? С Мартином? Он судорожно развязывает передник и вытирает им руки и лицо. Кое-как сложившись (скорее, скомкавшись), передник отправляется в дальний полет куда-то в гостиную. Остается только надеяться, что он приземлится в нормальное место, а не прямиком, например, в ведро. Кроме того, Джон придирчиво оправляет майку и шорты; абсолютно проваливается в попытке расчесать пальцами хотя бы челку; опускает очки со лба обратно на нос (не без труда выпутав дужки из кудрей), решив, что с очками в волосах он будет выглядеть еще более глупо. Глупо? Господи, о чем он вообще сейчас думает. Ну и бред. Джон силой заставляет себя закончить бессмысленные прихорашивания — на полпути останавливает снова тянущуюся в волосам руку. Хватит и того. Он распахивает дверь, и за ней оказывается действительно Мартин. Не то чтобы глазок мог ему врать, конечно, но все равно было облегчением увидеть его воочию. — Пр-привет! — произносит Мартин. — Здравствуй, — эхом отзывается Джон. Они молча переглядываются, пока Джон не сует обезображенную ожогом руку в карман шорт (подать ее на рукопожатие — стыдно. лучше показаться невежливым, чем совсем отбитым уродом. в конце концов не впервой) и не выдавливает: — А ты чего?.. Ты взъерошенный. Вышло неумело, зато без прямых вопросов. В последнее время он старается не спрашивать ничего у окружающих. Есть на то некоторые причины. Его паранойя по сути никуда не ушла, просто перекинулась с коллег на самого себя. На свои "способности". — Лифт у тебя не работал. Ужас, конечно, — фыркает устало Мартин. — Конечно. Опять молчание. Они стоят так и тупо смотрят друг на друга, как куриц, которых стукнули друг о друга головами. Джон пальцами все сильнее стискивает шов внутри кармана. А потом Мартин — слава Богу — продолжает диалог. — Ты... Ты просил меня занести некоторые заявления от Рози к тебе. Вот они, собственно. Адрес я у нее спросил, если что. Я за тобой вовсе не слежу. — А! — воспоминание наконец услужливо появляется из недр памяти. Однако оно немного отличается от сказанного Мартином, и Джон неловко говорит об этом: - Спасибо. Но когда я говорил "ко мне", я имел в виду, эм, не квартиру. Мартин моргает раз, а потом его осеняет и он отнимает одну руку из-под своей ноши, чтобы то ли хлопнуть себя по лбу, то ли сжать переносицу, то ли еще как выразить изумление. Но он не учитывает, что одной оставшейся рукой коробки он не удержит. Так что Джон практически в съёмке замедленного действия наблюдает за тем, как они падают Мартину на ногу. Вскрик. Крышки слетают, и все листочки разлетаются по лестничной площадке как пепел. — Сука! — восклицает Мартин и падает на колени. Джон, испугавшись из-за такой реакции, следует за ним на пол. Больно ударяются о твердую плитку коленные чашечки — в тридцать лет надо бы быть поаккуратнее с такими приколами, но когда Джона волновала сохранность его тела? — Мартин? Тебе больно? — Нет, нет, все хорошо, — принимается тараторить он, одновременно собирая горстями бумажки и неизбежно комкая их в больших ладонях. — Архивы! Господи, конечно, ты имел ввиду свой кабинет, а не квартиру. Прости, я... Я сейчас отнесу их обратно. Забудь, что я вообще приходил. Ха-ха! В голову приходит неприятная мысль, что, возможно, Мартин ожидает, что Джон отчитает его за несобранность. Он бы и отчитал, правда, случись это не сейчас, а в начале их совместной работы. В начале их знакомства в целом. Когда в неуклюжести Мартина он видел отражение собственной негодности, как архивариуса, и ненавидел его за постоянное неумолимое напоминание об этом. Сейчас он тоже ненавидит — уже не Мартина, а все еще себя, но теперь не из-за вопросов рабочей компетентности. К счастью, сейчас ему до этих мыслей нет дела. Есть только перепуганный Мартин, которого требуется успокоить. Никаких рабочих ругательств сегодня не будет. Так что Джон неуверенно пытается в шутку: — Такое разве забудешь. Мартин дарит ему нервный смешок и в то же время хмурится еще сильнее. Джон не уверен, хороший это знак или нет, поэтому, чувствуя себя все более и более не в своей тарелке, перестраховывается: — Если что, это шутка. Извини. — Да нет, ты извини, взял, потревожил человека в выходной. Его речь беспокойна, но теперь хотя бы чуть менее тороплива. — Ничего не произошло, — мягко говорит Джон. — Ты мне никак не помешал. — Ты хоть не спал? Я не разбудил тебя? Джону бы ответить: я не помню, когда я в последний раз за эти полтора года (или за все тридцать лет?) высыпался. Но он не уверен, можно ли делиться такой личной информацией с не самым близким человеком в его окружении. С другой стороны, кто ему ближе Мартина, возможно, Джорджи, да и та уже точно нет, в общем... В любом случае, Мартина не хотелось пугать. Спугнуть. — Нет, не спал. Из ущерба только то, что я от твоего внезапного звонка ударился о диван. Мартин кидает на него быстрый взгляд из-под нависшей челки. — Ой. Сильно? — Не-а, вот только последние мозги растерял. В этот раз шутка прокатывает и вызывает у Мартина маленькую улыбку. Джон позволяет себе на нее заглядеться лишние пару секунд, а затем прячет глаза в пол. Замечает стиснутые на бумаге чужие пальцы. — Мартин, ты же их комкаешь. Аккуратнее, — бормочет Джон. Он накрывает ладонь Мартина двумя своими (паутина шрама поверх чистой родинковой глади). Под их давлением и теплом его пальцы расслабляются. Листок не выпадает на пол исключительно потому, что его вовремя ловит Джон. — Точно. Я лучше вообще ни к чему здесь прикасаться не буду. Джон мычит на это неопредленно. Они собирают бумаги, рассовав их по коробкам не слишком внимательно: Джон потом сам разберется, что там к чему. Мартин, очевидно, уже на низком старте, чтобы позорно сбежать вниз по лестнице и больше никогда не показываться ему на глаза. Джон не может этого допустить. — Мх. Чаю? Карие глаза Мартина расширяются от удивления. Кажется, будто в размерах увеличились даже маленькие крапинки зеленого цвета на радужке ближе к зрачку. У него всегда такое богатое на эмоции лицо — наблюдать за ним можно вечность и все равно не заскучаешь. — Нет, что ты, еще сильнее тебя напрягать и... — Давай так. Как начальник, я запрещаю тебе относить заявления самостоятельно. — Это что, злоупотребление полномочиями, Джон? — вставляет Мартин. Тот, сдержав желание хихикнуть, продолжает: — Так просто удобнее. Одну коробку отнесу на работу завтра я, а одну — сегодня ты. Но только после того, как выпьешь у меня чай, — он подтыкает очки поглубже на нос и, подумав, добавляет сверху: — Если хочешь, конечно? Я не... Я не заставляю. Мартин смотрит на него сверху вниз, переминается с ноги на ногу. Коробки, загораживающие ему добрую половину лица, добавляют ситуации нелепости. Джону, как часто бывает рядом с Блэквудом, кажется, что тот должен быть наоборот ниже. Но в итоге что-то пошло не так, и Бог дал двухметровое тело Мартину, чтобы неловко таращиться и нависать над всеми подряд. Над Джоном в частности. Наконец, он слабо кивает. — Раз уж ты все равно здесь, — бросает себе за спину Джон и делает медленный шаг через порог. — Р-раз уж я все равно здесь, — эхом повторяет Мартин и следует на веревочке за ним вглубь квартиры. Джон тянется к выключателю на стене. Грязный желтый свет заливает коридор. Мартин сгружает заявления в угол, куда показывает ему Джон, и только потом оглядывается по сторонам. — Никогда у тебя не был. — Мне кажется, что и я у меня никогда не был, — пожимает плечами тот. Только сейчас задним числом до Джона доходит: облезлые обои и разбросанные кувырком вещи? какое же впечатление он оставит у Мартина? Надо постараться как-то это сгладить. Изящным жестом руки он показывает на комнаты, стараясь походить на гостеприимного хозяина, коим он никогда не был. — Тут ванная с туалетом, направо гостиная. Там небольшой барадак, не обращай внимание, м-м, я просто убирался. Словно в подтверждение его слов, Мартин не глядя задевает лодыжкой пылесос. Он успевает вовремя выставить руки и предотвратить губительное крушение техники на пол. — Так я тебя все-таки отвлек! — победно восклицает Мартин, безумно довольный тем, что таки нашел причину, по которой умудрился облажаться сегодня. Джону это чувство знакомо. — Небольшое отвлечение часто благотворно сказывается на производительности. — Ого, сказал кто? Мистер Я вкалываю на работе двадцать пять на восемь? — язвит Мартин. Джон не находится с тем, что ему ответить. Они поспешно ретируются в кухню, подальше от потенциальных источников опасности. Джон кружится вокруг своей оси. Чешет щетину на подбородке. В голове завалялось какое-то намерение, но при входе в новую комнату мозг внезапно выронил его прямо из рук. — Так, а зачем мы сюда?.. — Чай, Джон. — Ах да. Кухня кажется крошечной, даже когда ты в ней один стоишь, а вдвоем так вообще тут не развернуться. Мартин совершает поползновения в сторону кухонных шкафчиков, явно с намерением заварить чай, но Джон подталкивает его в лопатки подальше оттуда. — Ты гость, вот и сиди. Моментально накатывает ужас от осознания того факта, что Джон, кажется, забыл (или даже никогда не запоминал?.. глупец), какой чай пьет Мартин. К счастью, его спасает общее состояние запустения кухни и его собственная рассеянность по отношению к комфорту: в кухонных шкафчиках завалялся только один вариант чая — лапсан сушонг. Причем нет ни молока, ни сахара. Мартин послушно соглашается и на такой расклад. Он перестает топтаться за плечом и усаживается за миниатюрный столик. Джон, как, опять же, гостеприимный хозяин, оставляет единственный стул ему и сам встает истуканчиком возле столешницы. Пьют чай они в тишине, лишь изредка встречаясь взглядами, а потом сразу же перепуганно сбегая в пол. Джон подозревает, что Мартин тоже не знает, о чем можно было бы поговорить. Они не часто встречались за пределами архивов. Особенно в последнее время, когда Джон, считай, буквально позавчера вернулся из мирового турне. Очевидные вопросы кажутся поверхностными, а с Мартином хочется поболтать о чем-то более важном и глубоком, но Джон не может придумать конкретнее. "Как твои шрамы? — Заживают". "Как остальные в архивах? — Совсем не соскучились по тебе". "Как работа? — Не идеально, но пока что сойдет". "Как твоя мать? — Не отвечает на звонки". Но все равно, размышляет про себя Джон, иметь Мартина здесь лучше, чем не иметь. Даже если они и не умеют толком разговаривать друг с другом. Может быть, это просто так отзывается в душе одиночество и ему необходимо приклеиться банным листом хоть к кому-нибудь с более или менее снисходительному по отношению к нему, но факт остается фактом. Он скучал по Мартину. Действительно скучал, по его дрожащим смешкам, и глазам в крапинку, и смущающим нависаниям сверху, и всему-всему. Молчать рядом с ним было неловко, но приятно. Ни с кем другим во всей его жизни такого единения у Джона не возникало, и, пожалуй, это уже о чем-то говорит. А потом ленивый размягченный поток мыслей прервало то, что он поймал в уголке глаза. — Мартин. Не двигайся. Мартин тут же, конечно же, задвигался и запрокинул голову наверх, чтобы посмотреть, куда смотрит Джон. На ниточке с потолка спускался крошечный паук. В его планах явно было заложить вираж и приземлиться в мартиновы волосы. — О! Малыш! Мартин поднимает обе руки, и паучок с готовностью, будто того подлец и ждал, капитулировался в его ладонь. — Мартин, — настороженно начинает Джон. — Да, да, я помню, как ты к ним относишься! Но посмотри! Он беленький, такой хорошенький. Может быть, девочка? Ты девочка? Паучок отказывается спускаться с его ладони: шуршит по ногтям, елозит по глубоким линиям жизни и любви. Джон обхватывает себя за предплечья и наблюдает за ним вместе с Мартином. Только эмоции на их лицах, очевидно, разные. Он наспех придумывает аргументы, по которым Мартин будет просто обязан избавиться от паука, но тот, словно прочитав его мысли, мотает головой: — Что угодно щас говори, но я не буду его убивать! Только через мой труп! Это не монстр совсем, даже не монстрик. Он будет жить! Джон горбится сильнее и вздыхает. — Хорошо. Только он все равно погибнет. Я постепенно и весьма намеренно разрушаю его дом. Вопросительный взгляд Мартина вынуждает пояснить: — Уборка, Мартин. Даже если бы я хотел оставить все те комки паутины по углам — а я, к слову, не хочу, — мне пришлось бы их убрать ради хозяйки квартиры. — Что, шпыняет за грязь, да? Знакомо. — Не совсем. Я съезжаю. Брови Блэквуда взлетают вверх. — А чего? О... Прости, что я лезу не а свое дело и... Джон прерывает его поспешные оправдания кивком. — Архивы... мне теперь нет смысла уходить из них куда-то на ночь, работы за мое отсутствие накопилось слишком много. Да и там я чувствую себя даже как-то более безопасно, что ли? - он вовремя спохватывается и добавляет какую-то более человеческую нормальную причину: — Кроме того, аренда здесь сильно повысилась. — Немногое изменится в твоем распорядке дня, да? — Мартин хмыкает, как будто бы очень удачно пошутив. — А? — Ну, ты же еще до Прентисс порывался спать в Институте. Ой, кстати, я помню, Саша накрывала тебя пледом. Джон внезапно чувствует себя очень, очень уставшим. И очень старым. — Так это была она. Мартин не отвечает вслух, но, вероятно, кивает. Остывший чай, кажется, начинает обжигать руки. Джон не решается поднять от кружки взгляд, страшась, что он может увидеть на лице Мартина. Однако его голос сочится сочувствием и добротой, которых Джон однозначно не заслуживает. — Это когда ты засыпал в кресле за документами, она часто брала плед из комнаты отдыха и укрывала тебя. Тим так смеялся. Хотя, я думаю, одновременно немного ревновал? — Я не знал. Мартин не находится с поддерживающими словами, и в некоторым смысле Джон благодарен ему за их отсуствие. Он бесцельно наблюдает за тем, как чай в кружке закручивается бесконечной темной галактикой. А потом до него доходит. — Подожди, но после того, как она умерла? Мартин, судя по звукам, давится то ли воздухом, то ли чаем. Джон терпеливо ждет, пока он откашляется. Он не собирался смягчать на словах очевидно пиздецовую ситуацию, преуменьшать сашину смерть. — Когда та... штука с ее именем прекратила это делать, я стал. Пару раз бывало. Джон, наконец подняв голову, улыбается сквозь ухудшившееся настроение. Сопротивляться этому практически невозможно. — Ты имеешь в виду, пару десятков раз? — Ну, Джон, у тебя спина в том кресле крючком была, я за тобой следил и ты выглядел так глупо и вымученно, а Саша, которая не Саша, перестала и... — А ты подозрительно часто за мной следишь, Мартин. Ты точно от Рози узнал мой адрес? — чтобы не разулыбаться совсем явно, Джон топит ухмылку в чае. Мартин умудряется одновременно и покраснеть щеками, и закатить глаза. — Только давай ты не будешь опять скатываться в паранойю. Еще одного раунда американских горок мы с Тимом определенно не выдержим. В качестве защитной реакции на смущение он выбирает язвительность, и Джон не может с этого не засмеяться тихо. Мартин отпускает щит из сарказма и тоже улыбается. Потом дергается, опомнившись, но было уже поздно: — Ой! Паучок куда-то делся. — Надеюсь, не ко мне, — полушутливо, но скорее всерьез буркает Джон. Мартин допивает чай, запрокинув голову. Его шея — вся в черных маленьких точках. Сердце пропускает удар из-за паники, и до безумия хочется протянуть руку и коснуться точек, понять, удостовериться, что это не шрамы от червяков Прентисс. Он знает, что Мартин почти совсем не пострадал тогда, он знает, но страх всегда иррационален. Особенно если он касается ближнего твоего. Вместо этого Джон касается пальцами дырок на собственной коже. Мартин встает и в полтора шага преодолевает расстояние между ними. Встает к раковине, а раковина — стоит близко к нему самому; Джон не отодвигается. Кружка издает противный писк от соприкосновения мокрой керамики с пальцами. Джон, едва повернув голову, может увидеть темные завитушки его неаккуратно остриженных волос вниз по шее. И намного ближе, чем раньше, — россыпь родинок. Те складываются в созведия, которые Джон не может точно определить, но очень-очень хочет. Можно ему наклониться поближе? не касаться, ему бы хватило просто посмотреть?.. Он почти что ляпает эту несусветую дурость вслух, но, к счастью, в этот момент Мартин сам открывает рот: — Слушай. Джон, — начинает он, — Тебе, наверное, тяжело воевать с пылью и паутиной, да? Ну, в одиночку? — Ох. Мартин... — мягко прерывает его Джон, смекнув, к чему идет разговор. — Кстати, ты допил? Могу я?.. — Ох, да я сам, я... Мартин отбирает из его почти несопротивляющихся рук пустую кружку и споласкивает ее под водой. Одновременно вместе с тем продолжает свою экспансию: — Нет, нет, слушай, давай вместе доуберем. — Ты вообще-то мой гость. Я позвал тебя пить чай. — И я согласился. А сейчас давай позанимаемся общественно полезной деятельностью! — с горяченностью восклицает тот. — Я и сам справляюсь. — Ты орал при виде маленького паучка. — Это не аргумент! И вообще, не правда! — Т-ты орал! И сейчас орешь! Джон беспокойным пальцем сковыривает корочку на шраме на шее. — Я не могу тебя заставлять. — Ты не заставляешь! Это моя добрая воля. Компенсация морального вреда за скомканные заявления. Или подачка с барского стола, если тебе будет угодно. Джон вздыхает и, наконец, дает слабину под чужим упорным взглядом. — А ты что, барин? — А не похож? При улыбке Мартин кажет щербинку между передними зубами. Джон вздыхает еще раз и молча идет в коридор. Мартин спешно откладывает в сторону посуду (кружки звенят, столкнувшись друг с другом) и, полностью осознав свою победу, безмятежно заявляет: — Мы не скажем твоей рантье, что я здесь был, если тебя это волнует. Клянусь королевой. — Она не поверит, что у меня кто-то был, даже если тебя поставить прямо перед ней. — Тогда мне повезло, что я здесь не ради нее. — Дурак, — добродушно хмыкает Джон, не оборачиваясь к нему. Мышцы щек от непривычной разминки улыбками болят так, будто он не улыбался не то что день, а полжизни. Впрочем, это не так уж и далеко от правды. — М-м, ничего не слышу. Что делать, Джон? Раздавай указания. И Джон, снова завязав за спиной передничек, послушно раздает. Перво-наперво, Мартину, для антуражу, выдаются тапочки, а еще — платок, чтобы прикрыть волосы. В таком прикиде он напоминает ему бабушку. Джон ему об этом не говорит - слишком неловкая в своей близости ассоциация. В течение часа они заканчивают вымывать гостиную. Они моют, скребут, смеясь толкаются, пылесосят, меняют ведра, смеясь много толкаются, елозят тряпками, елозят в коленно-локтевой по полу. Взметнувшаяся вверх пыль оседает на темном загривке Мартина преждевременной сединой, как у него самого, только — красиво. Паутинки Джону приходится смахивать тут и там самому. Мартин не захотел принимать личного участия в их убийстве, но спустя пару минут переговоров согласился стать молчаливым свидетелем. В четыре руки отодвигают тяжеленный книжный шкаф, который Джон ни за что на свете не отодвинул бы сам. А ведь необходимо достать до укромного засранного местечка у стены! Когда Мартин ведет там шваброй, что-то вдруг издает звук. — О? Мартин жмет покатым плечом и еще раз дергает шваброй, чтобы подкатить найденное поближе. С кряхтением наклонившись, он поднимает с пола небольшую заколку. Пробившийся из-за тяжелых штор, солнечный луч выхватывает яркий пластиковый камешек. — Твое? — Да! Я столько ее искал! Джон наспех вытирает мокрые руки о передник. Он принимает от Мартина благославенный подарок с рвущейся из груди наружу (к нему, к нему, к нему) положительной эмоцией неопределенного вида. Возможно, с благодарностью. С признательностью. Или с чем еще похуже. Мартин вытирает влагу с лица рукой и смеется. — Я просто понравился твоему домовому. Всегда пожалуйста, Джон. Очень мешавшиеся ему прежде кудри Джон стягивает на затылке и закрепляет заколкой. Плацебо или нет, но сразу становится легче дышать. В таком же темпе они расправляются и с остальными комнатами. Рядом с Мартином время не начинает магически течь быстрее, но он все равно помогает не скучать одним своим присутствием, одним тем фактом, что Мартин — есть и дышит прямо сейчас одним с ним воздухом. Джон снова забывает про существование очков (зрение в последнее время стало барахлить и работать странно; Джон очень старается не задумываться об этом), и Мартин предусмотрительно убирает их с его лба в футляр. Находятся еще пару пропавших вещей, про которых Джон даже не знал, что они пропали: галстук, пара сломанных карандашей и пятьдесят пенсов. Работают они по большей степени в сосредоточенном молчании, лишь изредка переговариваясь о чем-то не слишком важном. — Джон, прости, но я обязан пожаловаться. Ну и бардак тут у тебя! — стараясь быть услышанным сквозь шум пылесоса, кричит Мартин. Джону внезапно становится стыдно. Он начинает оправдываться, хотя казалось бы, за что да перед кем. — Честное слово, я даже не знаю, как я это сделал. Меня же не было в квартире... Прилично так. Я не мог вернуться сюда после. Ну. — Лайтнера, — заканчивает за ним Мартин. Несмотря на шум пылесоса, слышно его было прекрасно. Имя было слишком громким самим по себе. Оно тяжело падает в воздух, как будто камешек — в глубокий колодец. Джон сглатывает вокруг сухого горла и силой отгоняет все еще свежие воспоминания о размозженном по ковру черепе старика. — Мг. Я жил у Джорджи, а потом она меня, — Джон выбрасывает слово "выгнала" вторым камешком в колодец, — м, попросила меня съехать. И командировка еще. А тут все вон как заросло. Хозяйка бы меня точно убила, если бы увидела ее состояние еще сегодня утром. — О нет, реальный человек успел бы добраться до тебя вперед чудовищ. Ужасная смерть, — лениво в полсилы язвит Мартин. Зевает. В результате чуть не всасывает пылесосом собственную штанину. Последняя остановка там же, где они и начали. Кухня. Через сорок минут они откладывают в сторону тряпки, швабру и пылесос. Мартин валится с ног прямо возле холодильника, даже не дойдя до стула. Туда в этот раз присаживается Джон. Его тело чувствует очень ослабевшим; как бы не пришлось доставать из шкафа трость, он же только-только от нее отвык. За окном уже дребезжит закат. Оранжевое солнце окрашивает лицо Мартина причудливым цирковым макияжем. — Господи Боже, моя спина! — стонет Мартин, выгибая несчастную спину в пояснице. Джон старается не пялиться на то, как его дурацкая футболка с принтом Бальтазара натягивается на его животе. — Присядь на стул. — Там еще хуже! — А я предупреждал, что не стоит со мной вместе... — Черт с два ты заставишь меня пожалеть о сегодняшнем дне, — Мартин бормочет, кажется, больше себе под нос, но Джон все равно слышит. Эти слова наполняют теплом его тоже уставшее тело. Он мог бы жить исключительно на этом топливе следующие, должно быть, лет сто. Он молчит об этом. Мартин не обращает внимание на его притихшее состояние. Кажется, проведенные вместе пару часов в неформальной обстановке его разнежили. Он окончательно перестал выглядеть запуганным (Джон не может, не может перестать винить себя прошлого за это) или даже стесненным. Удобства ради Мартин вытягивает длинные ноги вперед. Их ступни сталкиваются. Джон тотчас заталкивает ноги подальше под стул, и Мартин, быстро взглянув на него, тоже подтягивает свои к себе поближе. Хочется извиниться, хотя он даже не понимает, за что именно. (за то, что умудрился влюбиться и, с вероятностью в восемьдесят процентов, влюбить Мартина в себя в ответ? за то, что теперь ничего с этим не делает и боится и касаний, и чувств, хотя знает: они есть и они взаимны (господи, конечно же, они взаимны). и за Сашу. за предстоящий ритуал Незнакомца, за работу в архивах, за работу на него. за себя, за себя, за) От скуки Мартин принимается ковырять ногтем кухонную плитку. Точно останется скол, но Симс его не останавливает. — Джон? Сколько ты здесь жил? Джон с облегчением хватается за предложенную им тему для разговора. Одновременно с окончанием уборки пропадает ощущение единства и заново рождается чувство самоосознания; опять теряются естественные темы для разговора. Опять Мартин смотрит на него своими крапчатыми глазами из-под ресниц (думает, что тайком от Джона, но как бы нихуя. тут и помощь Ока не нужна, чтобы знать) и заставляет все изнутри метаться и кружиться похуже, чем это делал Майкл Крю со своими сверхспособностями к турбулентности. — Долго, лет десять, может, больше? Сразу после университета. Эта квартира еще Джорджи и нашего кота успела застать. — Никогда не останавливался где-то настолько долго. Здесь, наверное, столько воспоминаний! — качает головой Мартин. Ну да, вот еще плюс одно в едва ли начатую копилку: сколотая плитка. Даже жаль, что он вскоре съезжает. Слова вылетают из его рта так отчужденно, словно те забыли посоветоваться с главным головным отделом: — Это никогда не было моим домом. Ночлежкой, перевалочным пунктом — да, но я не чувствую сильной эмоциональной привязанности к этому месту. Поэтому я и съезжаю. Какая разница, где жить. — Так нельзя. Тебе не должно быть все равно на себя и свой дом, — тихо произносит Мартин. Он потерял зрительный контакт, окончательно фиксанувшись взглядом на расколупленном поле. — Кто бы говорил. — М? Джон аккуратно вынимает наружу воспоминание: с год назад Мартин тихо жалуется на то, что после визита Прентисс он больше не может оставаться в той квартире, которой с большим трудом добился, и ему опять придется бегать с места на место в поисках чего-то дешевого и не совсем разваливающегося. — У тебя тоже не получается с концепцией дома. Мартин, к несчастью, не отрицает: видимо, с жильем все еще не складывается. — Ты прав. Но я по крайней мере не съезжаю в саму обитель зла! — Господи, ты говоришь как Мелани. — Потому что она права насчет этого, а я, ну, переживаю. Джон, архивы тебя поглотят. Типа, окончательно. Джон кивает. Пожимает плечами. Что еще можно ответить на очевидные утверждения, он не знает. Он вообще больше ничего не знает. — Я понимаю, — совсем переходит на шепот Мартин. А потом, сжав пальцами переносицу, выпаливает громко (после тишины его голос кажется взрывом от коктейля Молотова): — Джон, я давно хотел сказать, но случая никак не было да и потом вряд ли будет, да, так что я лучше сейчас. Короче, я р-рад, что ты вернулся. Что-то в его поведении не дает покоя. Джон решается проверить. Кто не рискует, тот не пьет шампанское по акции, верно? — И ради этого признания ты "случайно", — Джон выделяет голосом слово и с наслаждением наблюдает за тем, как зеленым огнем вспыхивают глаза Мартина, — запутался и притащил заявления в мою квартиру? Мартин уклончиво напускает туману: — Знаешь, Джон, все может быть. Джон кратко тыкает большим пальцем ноги босую пятку Мартина. Он позволяет солнечным лучикам морщинок от улыбки расползтись вокруг глаз и видит, словно в глубоком озере или закрученном зеркале желтого коридора, ответную улыбку на чужом лице. Мартин встает заварить им еще по кружке чая.