sacrifice

— прости, я бы тебя никогда не ослушалась, — громкий девчачий визг оглушает лестничный проем, где она свалилась меж верхних ступеней, потому как ходьба для неё всё была в некоторой мере сложна и болезненна. кажется, масакрик только и ждал ее ошибки. выжидал, следил упорно. возможно, даже специально подставил подножку, но остался при том незамеченным. слабость, покорность и жертвенность девочки сносили ему голову похлеще любых остальных эмоций и черт характера, которые она только могла ощущать, и которыми могла обладать. — что ты, ушко, не верещи. пойдем со мной, я осмотрю тебя. узнаем почему тебе так тяжело ходить, — с напускной нежностью в голосе произнёс масакрик и не дожидаясь ответа резко потянул её за руку вниз. в глазах молодого человека плясали черти, а лицо озаряла типичная улыбка «городского сумасшедшего». собственно, определённого ряда проблем с психической деятельностью он в себе никогда не отрицал, но и исправить не пытался. это и было самым страшным в его сущности. ему всё это нравилось. хрупкое тело опрокинул на операционный стол он довольно резво, будто бы никаким весом ушко и вовсе не обладала. в ее же глазах в то время читался только неописуемый страх, перехватывающий горло, удушающий, лишающий возможности рационально мыслить и хоть каким-то образом вырываться из хватки явно превосходящего ее в силе мужчины. — я разве хоть когда-то причинял тебе боль, м? ответь мне, ушко, — издевательски тянул масакрик, перевязывая ее запястья с такой силой, что от хомутов обязательно в последствии останутся синяки. девочка молчала. не хотела врать, но и правды вымолвить не могла. не получалось говорить о докторе плохо, даже когда она старалась смотреть правде в глаза. не признавала его ошибок, не жаловалась на боль, не показывала обид, слез, скрывала каждую деструктивную эмоцию. она любила его. была слишком привязана, не видела в этом мире никого, кроме излюбленного хозяина. остальные люди для нее не существовали. и всё-таки было в этом что-то хорошее. что туманило рассудок. что заставляло чувствовать себя лишь жалкой тряпкой в руках масакрика. что делало из нее не более, чем послушную куклу. если бы у девочки была возможность, она не поменяла свою жизнь. и это было самым страшным уже в её сущности. она любила принадлежать, быть одержимой, быть игрушкой, быть никем. чем-то для мнимного удовлетворения того или иного рода потребностей. один только инстинкт самосохранения давал ее взгляду страха, а телу дрожи, но не более того. — я тебе вопрос задал, — холодно отрезал доктор и отрегулировав высоту операционного стола угрожающе навис над своим лучшим экземпляром. ушко жмуря глаза отрицательно помотала головой. будь её воля, она бы подобно страусу спрятала голубоватое лицо в ладонях, но руки были слишком уж надежно скреплены. страшно, больно, приятно. масакрик в ответ на это грубо обхватил костлявыми запястьями ее колени, резко дергая на себя, тем самым заставляя плечевые суставы девушки хрустнуть, а ноги болезненно содрогнуться и свиснуть со стола. — раз уж ты так любишь помолчать, — задумчиво сказал доктор и схватил первый попавшийся из лежащих поблизости скальпелей и сделал надрез на чужой шее. не столь глубокий, сколько пугающий для ушко. по тонкой шее медленно заструилась кровь, а при близком рассматривании в нос бил металлический запах природной жидкости. картина... возбуждающая. — я ведь могу тебе и голосовые связки перерезать. лишить тебя твоего противного голоска, паскуда, — будто бы с отвращением бросил масакрик, но буквально в эту же секунду с его губ сорвался еле слышный глухой стон. ладонь правой руки без всякой осторожности и вопроса о разрешении скользнула под ткань полосатого свитера, сжимая под ним небольшую грудь девочки до сильной боли. затем, по рёбрам и животу вниз, конечность достигла короткой черной юбки, ловким движением приподнимая ее и стягивая с эксперимента нижнее белье. левая же в то время ловко расстегнула ширинку на коричневых шортах, а после нырнула в трусы. поступательными движениями мужчина неспешно мастурбировал, глядя то на юное тело, то на струящуюся по шее кровь. это происходило не впервые, но каждый раз с одинаковым итогом. девочка пыталась вырываться, кричать, скулить, молить о пощаде, хотя прекрасно знала, что это было бесполезно. никто не придёт, не поможет, не оттащит, не заберёт. ей нужно было просто в очередной раз перетерпеть происходящее. но ведь надежда умирает последней? или уже умерла? она попыталась хаотичными движениями туловища поправить на себе приподнятую одежду, но в ту же секунду получила звонкий удар по рукам от хозяина. — ты нарываешься, мразь? только попробуй промолчать, — гаркнул в ее сторону масакрик и притянул еще ближе к себе, преждевременно полностью спустив нижнее бельё. — нет-нет-нет, прости, — залепетала она, пока по щекам начали стекать крупные слезы. от безысходности, от страха, от неизвестности, от крика, от боли, от того, что ей это в глубине души нравилось не меньше, чем самому масакрику. — конченная блядина, — пощёчина прилетает по ее лицу, от чего ушко снова болезненно скулит. — просто маленькая похотливая шлюшка, которая умеет разве что трахаться. член входит в нее сразу во всю длину без прелюдий и подготовки. внутри слишком узко и влажно. темп доктор не собирается наращивать потихоньку — с самого же начала разгоняется до собственного предела. — и то на троечку, — с губ масакрика слетает очередной стон удовольствия, но уже куда громче, чем в самый первый раз. стесняться ему нечего, во всем доме они одни. — больно, больно, больно! — разрывается от крика ушко, то и дело стараясь соскочить с чужого полового органа. всё её лицо уже давно в слезах. все глаза красные из-за лопнувших в них капилляров, а пространство холодного операционного стола в области шеи и промежности успело прилично заляпаться в её же крови. наверное, даже для самого конченного психа такой картины осталось бы достаточно, но не для масакрика. правая рука снова вооружилась скальпелем, делая на теле девочки еще несколько глубоких надрезов. хорошее представление об анатомии давало понимание о расположении наиболее крупных сосудов, что не позволяло окончательно умертвить эксперимент во время удовлетворения собственных потребностей. он лишь играл, из раза в раз доводя ее до предсмертного состояния. после бережно сшивал, но никогда не извинялся. не видел ни одной причины. — остановись, пожалуйста, я тебя умоляю, я больше не могу, я сейчас умру... — громкий всхлип обрывается вместе с последним толчком доктора. внутри неё теплом разливается сперма и масакрик спокойно выходит из девочки, натягивая белье с шортами назад, будто бы с несколько секунд назад ничего и не было. руки ее развязывает, но со стола не спускает. так же и не помогает одеться или хотя бы сделать то, зачем они изначально приходили сюда. — приберись здесь, — высокий силуэт исчезает в дверном проёме, а ушко остаётся лежать в полумертвом состоянии на столе. — я скоро вернусь и проверю. на этот раз же ты меня не ослушаешься? уголки ее губ еле заметно подтягиваются вверх.