Его отражение

— You must tell her the truth

Before it's…

Before it's too late

— Tell her the truth?

Tell her the truth so that she will

watch the stars through tears?

Instead of following the one cold star

that is her destiny?

No…no

Let her think

I never loved her

— Dangerously Yours

      Бывало так, что у демонов-людей, чья душа была утоплена на дно омута бесчестья, появлялись родственные души. Блуждая в темноте и тихо радуясь редким мгновениям свободы от голоса короля, когтями царапающего стенки черепа, единицы из них ощущали легкое жжение в узорах.       Встречу с соулмейтом никогда не ждешь. Тем более в их мире.       Но и это была не сказка, и то, что другие называли счастьем, для них становилось проклятием.       От Гви-мы нельзя было ничего скрыть. Возлюбленные быстро становились средствами контроля, и к стыду за совершенные грехи прибавлялся страх за другого, отнимая последние крупицы свободы. Они окончательно становились марионетками под аккомпанемент злорадного смеха.       Однако подобное происходило столь редко, что походило больше на легенду. Идентичные, зеркально отраженные узоры на двух телах. Кто-то не верил в это, предпочитая россказням реальность, а кто-то предполагал, что несчастные не выдерживали и сами бежали на клинки охотниц.              Джину не верил. Отчасти потому что за все 400 лет так и не увидел наяву этих демонов, а отчасти, потому что считал себя недостойным. Ни уважения, ни любви.              Пока не почувствовал эфемерные языки пламени, лижущие его метки, ловя взгляд девушки, сбитой в переулке. Охотница, чьих фанатов он прямо сейчас переманивал на другую сторону. Да-а, она была чертовски зла.              Песня, как из дурацкой рекламы жвачки, заедала и люди с удовольствием двигали плечами в такт, подпевая. Первое выступление их бой-бенда стало определенно запоминающимся. Прекрасное начало.              Попрощавшись со слушателями и напоследок поддразнив ухмылкой испепеляющую его взглядом Руми Джину с остальными демонами вернулся под землю, к королю. Задернув рукав он осмотрел узоры. Легкое, приятное тепло превратилось в горячее покалывание, но на вид все было как обычно.              «Что за черт?»              Спустя время жар спал, а все его внимание захватила первая летящая душа, что закончила свой путь в огне Гви-мы. Сердце сжали когти затомившейся вины, но он быстро отмахнулся от этого. Им предстояло сделать что-то гораздо более страшное, чем убийство одной души.       

***

      Шоу с играми было абсолютно нелепым, но словно приклеенная улыбочка ничуть не выдавала его реальных мыслей. Возможно, впервые он почувствовал здесь хоть что-то искренне радостное лишь при виде неудачного выхода Хантрикс в бассейн с шариками.              Они пришли сюда драться, и демоны прекрасно это понимали. Заманив их в ловушку в бане Джину был уверен, что сможет убежать, пока уже знакомая ему охотница с тониками не приставила к его шее меч. Кто-то мог бы сказать, что он теряет хватку, но этот кто-то не знал, что вместо узоров по его телу словно текли ручейки лавы, самую малость отвлекавшие. Если бы он не обратил внимание на поцарапанное плечо своего потенциального палача, то, возможно, и не выжил бы. Но девчонка явно не хотела, чтобы кто-то стал свидетелем ее оскверненной кожи, и, поддавшись секундному смятению, пропустила мощный толчок.              Кожа полыхнула огнем с новой силой, и Джину, зашипев, положил руку в точности на то же место, что и Руми, которая прикрывала узоры.              С тихим щелчком что-то встало на место, но сейчас вокруг и внутри него происходило слишком многое, чтобы задумываться об этом. Охотница-полудемон? Ему даже не надо было рыться в памяти, чтобы понять, что никогда ничего подобного он не встречал.              Стену рядом с грохотом снесло, и в возникшей дыре можно было увидеть двух подруг Руми, отчаянно зовущих на помощь. Еще немного, и они заметят ее, вставшей столбом в немом ужасе. Для такой работы она слишком легко поддавалась эмоциям. Как еще жива осталась?              Охотница и демон. Вторая ее сущность заинтересовала Джину в разы больше возможности покончить с ней сейчас же. У всех демонов внутри сидел червячок вины, подкармливая которого можно было с легкостью получить контроль над владельцем.              И смотря на девушку, которая не отрывала от соратниц круглых от страха глаз, Джину сразу понял, что ему нужно делать.              Помочь, втереться в доверие, узнать ее тайны, в идеале переманить к ним и в конечном итоге получить доступ ко всем планам Хантрикс.              И все для того лишь, чтобы сбежать от себя самого.              «По другому ты и не умеешь, Джину»              

***

      Встреча на крыше навевала что-то романтичное. Но в очередной раз приставленный меч к горлу не особо. Их что ли вообще коммуникации не обучали?              Как оказалось, Гви-ма знал о ней. Существо с его меткой, над которым он был не властен. Джину соврал бы, если бы сказал, что досада и злость в голосе короля не порадовали его. К счастью, он не прознал о его мыслях об узорах. За столь долгое время своего заточения не научиться скрывать хоть какие-то думы стало бы абсолютным невежеством.              Как бы невзначай поинтересовавшись у более старших демонов о соулмейтах он не узнал ничего нового. В байках о зеркальных рисунках была даже своеобразная лирика, которую Джину выразил в пару строчек новой песни. Но не для бой-бенда – для себя.              К его странным недомоганиям также прибавилась боль в груди. В трахее словно застряло что-то маленькое, облепляя стенки. Вот об этом он уже точно нигде не слышал. Демоны не болеют телом, лишь душой. У кого она еще осталась, разумеется.              Снова чувствуя жжение под кожей Джину следил за девушкой на другом конце крыши, которая даже на расстоянии направляла на него меч. В этих нелепых штанах с мишками и паровозиками она выглядела донельзя забавно. А как она бесилась от его шуточек. Размахивая оружием и крича на него ее коса прыгала из стороны в сторону, норовя зацепиться за что-нибудь. Неужели ей действительно было удобно сражаться с таким балластом?              Хотя все же Джину признавал ее красоту. У Руми волосы действительно были красивы.              Цвета ирисов.              — А откуда узоры?              — Не твое дело.              Ну, он и не рассчитывал что будет легко.              — Я знаю это чувство.              — Чувство? Ты демон. Демоны не чувствуют, — поморщившись, процедила Руми.              А это она зря.              — Ты так думаешь? Все демоны чувствуют. Чувствуют стыд. Скорбь. Так Гви-ма управляет нами, — запнувшись, он догадался. — Разве ты не слышишь его?              Не слышит. Даже завидно. Вероятно, и жара узоров не чувствует.              Немного приукрасив трагичную историю своей семьи и снова поддавшись вызванными воспоминаниями боли и горечи Джину понадеялся хотя бы на намек ответной искренности. Медленно подойдя к девушке, которая все же опустила меч, он, поддавшись неведомому порыву, коснулся рукой ворота ее толстовки. Узоры проявились на шее сквозь ткань, точно такие же, как и у него.              Словно он смотрел в зеркало.              — Они не болят?              Руми, и так будучи в растерянности после услышанного, смешалась окончательно.              — Что? Да нет… — она замолчала, явно раздумывая, стоит ли отвечать честно. Вздохнув, девушка решилась, — в последнее время они как будто нагреваются. Совсем немного. Если не обращать внимания, то даже и не чувствуется.              Джину слегка кивнул, опуская вздрогнувшую руку.              — Такое бывает, — соврал он.       

      ***

             Душа. Нечто эфемерное и невероятно ценное. Лежа на земле и гладя пристроившегося рядом тигра Джину бесчисленное количество раз думал о ней, разглядывая голубоватые нити Хонмуна, что заменяли им небо. Демоны, чей облик пока сохранял человеческие черты, еще обладали душой. Она забивалась, пряталась от хозяина в самые потаенные уголки и тлела там, постепенно умирая.              Джину знал, что его душа еще была жива, но совершенно не чувствовал ее света и искры. Тепла, окружавшего мертвое сердце. В конечном итоге, ей придет конец.              Увы, но он променял ее на сытость и крышу над головой. Променял свою мать и сестру на собственное благополучие. Мучился и винил себя за это, но ничего не делал.              И теперь он попал в место ему под стать. Преследуемый голосами и виной Джину хотел умереть.              Он мог бы убить себя. Даже думал как именно. Так хотя бы его душа не досталась Гви-ме, который забрал у него жизнь и волю. Так он бы больше не страдал от последствий своих ошибок, выбрался бы из плена короля.              Но Джину не учел кое-чего. Свое малодушие. Трусость.              Ведь совершенные грехи, словно кривое зеркало отражали его суть. Он был трусом, бегущим от себя и своих воспоминаний. Боявшимся взглянуть им в лицо.              Вот только подобное зеркало никогда не бывает кривым.              А потом, глумясь, вселенная посылает им родственные души. В насмешку над их сущностью, ведь они никогда больше не смогли бы любить так, как могли бы, будучи при жизни. В их мире нет места любви. Все светлое стиралось в порошок, омрачалось в череду манипуляций и страданий.              Джину не хотел любить Руми. Ему не нравилось чувствовать радость от того, что он сидел рядом с ней и шептался на глазах у кучи фанатов, подписывая автографы. Ему совершенно не нравилась ее коса и то, как она хмурилась от его самодовольной ухмылки.              Он был недостоин ее и вместе с тем уж точно не мог уберечь. Более того, ему нужно было ее использовать.              От этой мысли что-то царапнуло горло изнутри, и Джину зашелся в тихом кашле, прикрыв рот рукой. Посчитав, что это отличный повод для окончания очередного разговора об узорах и прошлом, Руми отвернулась, продолжая подписывать листы.              Аккуратно подцепив пальцами нечто, прилипшее к языку, Джину быстро опустил руку под стол и раскрыл ладонь.              Смятый, фиолетовый лепесток, с одного краю запачканный кровью.              И в этот раз он точно знал, что конкретно с ним происходит. За все его долгое существование лишь один демон оставлял за собой шлейф из цветов. Казнь тогда была отличительной.              Любовь демона и человека. Абсолютно немыслимая и запретная, но все же случившаяся. За это провидение наказало их по-особому.              Цветы, прорастающие в легких и стремящиеся наружу, разрывающие трахею и дающие путаные корни в бронхи. Джину пару раз видел этого несчастного, отхаркивающего шафраны и сжимающего их в когтистых руках. И все же после этого он все равно чему-то улыбался про себя. Тогда Джину не знал что с ним происходит, и удивлялся такой глуповатой, но искренней и светлой улыбке. Редко такое можно было увидеть в их мраке.              Но все же и этого демона ждал конец, когда Гви-ма обо всем узнал, во всеуслышание объявив о его позоре.              — Простите, мистер Джину…              Детский голос разорвал череду его судорожных мыслей и картинок незавидного будущего. Быстро спрятав лепесток в карман, он в растерянности посмотрел на девочку.              — Я нарисовала это для Вас.              Джину нерешительно протянул руку, аккуратно беря лист, на котором был изображен он с крыльями и розой в руках.              «У тебя прекрасная душа»              — Может тебе стоит слушать эти голоса, а не те, что в голове, — мягко сказала Руми, заглядывая ему через плечо.              Как бы ему не хотелось поверить в эти кривые буквы, но душа его была давным-давно запятнана. Даже сейчас он заключил очередную сделку с совестью и Гви-мой, обменивая жизни людей, стоящих сейчас перед ним на освобождение от собственных заслуженных мук.              Он считал, что на что-то светлое и благородное не способен.              Что его душа готовится к последнему вздоху.              Однако сейчас, смотря как Руми зазывает людей аплодировать ему, впервые за долгое время захотелось поверить, что для него еще не все кончено.

      

      ***

             — Рад, что ты наконец захотела поговорить.              Потому что из его груди уже стали вырываться целые цветки, привлекая ненужное внимание.              — Хотя для свидания так себе место.              Руми резко остановилась и повернулась к нему, чересчур эмоционально проговорив:              — Свидание? Нет! О чем ты вообще?              И вот опять она купилась.              Ее план с победой Хонмуна и его освобождением был слишком наивным. Он выдумывал бесчисленное количество способ выбраться, и все они терпели неудачу. Он давно смирился со своим положением, и надежда стала для него непозволительной роскошью.              Руми не собиралась устраивать западни, искренне желая помочь. Она открылась ему, и от этого становилось тошно. Он ждал ее рассказа для того, чтобы использовать слабость в своих целях, но вместо ожидаемого удовлетворения его сердце заполонило сострадание. Руми было не за что ненавидеть себя и свои узоры. В отличие от них она была невиновной. В отличие от них у нее была возможность жить.              — Потому что если надежды нет для тебя, то на что надеяться мне?              Ох, милая Руми. Если у кого здесь и было право на надежду, то лишь у тебя. Ты еще строила планы по созданию золотого Хонмуна, ты еще свободно ходила по этой земле и дышала, слушая веселые голоса друзей, которые, он не сомневался, приняли бы ее.              И он бы хотел, чтобы это продолжалось.              Ведь если она сдастся, то следы ее боли, более мягкие и утонченные, чем у него, покроют все тело, заканчивая двумя полосками на переносице. И это было последним, что он хотел увидеть.              Спускать ее в свой ад было бы самим низким из его многочисленных прегрешений, а видеть ее страдания – худшим наказанием из возможных.              Бесшумно подкравшееся осознание запустило молнию вдоль позвоночника, и даже лепестки ирисов перестали так сильно щекотать горло, отступив.              — Браслет для вашей прекрасной девушки?              Милая старушка улыбалась, хитро сощурившись и протягивая плетеное украшение.              От неожиданности Джину начал нести полную чепуху, и все его внутреннее смятение вышло наружу. Не его типаж? Опаздывает? Хотя опоздания он действительно не любил, что бы ни говорила Руми про его устаревшие стандарты.              Смотря на их препирательства продавщица закатила глаза и подошла к девушке, беря ее за руку и вкладывая синий браслет.              — Дарю. Найди кого получше. Этот безнадежный.              Джину хмыкнул, полностью согласный.              — Вот тебе и ответ. Безнадежный.              Руми посмотрела на браслет, о чем-то раздумывая. Ее идеально заплетенная коса покачивалась на ветру, ни один волосок не торчал, будто боясь разозлить хозяйку. Как она не устает заплетать ее каждый день? Возможно, каждое утро с такими же нахмуренными бровями она сидела перед зеркалом, в своих забавных пижамных штанах, старательно переплетая пряди и зевая. А какое наверное гнездо на ее голове после сна. Интересно, как она выглядит с распущенными волосами? Неужели такой же сосредоточенной, как и всегда?              — Знаешь, надежда… — тихий голос вернул его в реальность, отвлекая от неумышленного созерцания. Понимая, что не уследил за собой, он неловко уткнулся взглядом куда-то за горизонт, — здесь никто за тебя не решает. Этот выбор принадлежит тебе, или надеешься, или нет.              Руми протянула браслет, заглядывая в глаза.              Она предлагала ему верить. В какой чертов раз, ха-ха. Все его упования обращались в голоса брошенной им семьи, а теперь, когда он был на пути к забвению и спокойствию, в его легких стали расти цветы, заставляя заходиться в кашле каждый раз, когда он думал о девушке, стоящей напротив.              Теперь он даже и не знал выживет ли. Не знал, могло ли у них быть будущее.              — Ладно, — протянула Руми, отворачиваясь. — Как знаешь.              Джину аккуратно взял ее за запястье, наблюдая, как оторопевшая девушка оборачивается.              Он не знал выживет ли.              Но отчаянно хотел жить, смотря в ее карие глаза и ощущая тепло ее кожи. Хотел подарить ей букет этих проклятых ирисов, так сильно похожих на цвет ее волос, хотел побывать на ее выступлении, хотел быть с ней человеком.              Ведь свет его души еще мерцал, верно?              «Долго смотреть будешь?»              Глаза забегали по ее лицу, и он отпустил руку, быстро отойдя на шаг в сторону и что-то неловко бормоча.              Руми видела в нем что-то, о чем сам Джину успел позабыть. И если бы история сложилась по-другому, быть может он выбрал бы смерть.              Но сейчас, когда цветы переставали душить горло, а браслет грел руку, он подумал, что, возможно, этот призрачный шанс стоит того, чтобы поверить.              В последний раз.              

***

      Джину не знал, что еще умеет влюбляться. Не знал, что сможет чувствовать себя так спокойно рядом с кем-то, не думал, что узоры будут согревать, а фиолетовый цвет заставлять улыбаться.              Джину не должен был любить Руми. Это было не по плану, это было чревато последствиям. Это давало ему столь опасную, обманчивую надежду. Но кровавые ирисы на руках раз за разом заставляли мысли возвращаться к ней.              Чтобы отвлечься, он продолжал писать песню об узорах и цветах, не замечая, как с каждой строчкой чувства, вкладываемые в текст, становились все нежнее, а кашель приходил все реже. Не до конца понимая, почему так сильно ждет ее согласия на встречу.              Джину любил Руми. Позволил себе это, ведь она смогла напомнить ему, что он является чем-то большим, чем лишь одно его деяние. Что у него еще есть будущее. Она верила в него.              А ему чертовски хотелось верить в ее сумасшедший план.              Руми держала его за руки, так и не заметив, что их метки зеркально подсвечивали друг друга. Он наконец услышал ее пение, которое стало колыбелью для его разума.              Он перестал слышать голоса, и это стало последним аргументом, благодаря которому он окончательно решился прыгнуть в бездну.              — Саджа бойз проиграют завтра.              — И мы оба победим, — улыбнулась Руми, отпуская его.              Она развернулась, собираясь уходить, но сегодня Джину хотел побыть с ней чуть дольше.              — Руми, — он сделал шаг и встал перед ней, склонив голову вбок, — я давно хотел спросить. Ты не устаешь все время ходить с такой тугой косой?              Она окинула его удивленным взглядом и посмотрела в сторону, смутившись от его ухмылки.              — Да нет. Я ее с детства заплетаю, давно привыкла.              Сцепив руки за спиной Руми напряженно всматривалась в растущее рядом дерево, избегая прямого контакта глазами. Джину сделал маленький шаг ближе к ней, замечая, как она на секунду задержала дыхание.              — Думаю тебе иногда можно распускать свои волосы, — он протянул руку и аккуратно подцепил пару слабо держащихся прядей, вытаскивая их из косы. — Ты столь же красива даже с неидеальной прической.              Волосы обрамляли ее смущенное лицо, и робкая улыбка стала для него лучшим подарком.       

      ***

             И все же он оступился. Совершил ошибку, которую клялся больше никогда не совершать.              — Как ты мог это сделать?!              Он забыл, что на его шее была удавка, поводок от которой уходил глубоко под землю. Гви-ма не отпустил бы его так легко, только не теперь. И он был прав. Расскажи он правду, и Руми не приняла бы его.              — Это все было ложью.              Собственный голос Джину услышал словно через толщу воды, глухой и безжизненный, напрочь лживый. Он надеялся оставить все позади, посмел надеяться. Но теперь, когда она стояла перед ним разбитая, отверженная, с горящими от внутренней боли узорами, что сильнее распространились по телу, он знал, что теперь искупление для него было невозможно. Он предал родственную душу, сломав ее собственными руками, всего пару дней назад обещаясь, что никогда не сделает этого.              И он считал, что способен на нечто большее?              — Это было по-настоящему, между тобой и мной, я знаю это!              Она не врала ему, как бы этого не хотелось. Она не врала даже себе, ведь цветы в ее груди так и не начали расти.              — Все то, что я говорил? Мне лишь нужно было втереться в доверие, на этом все.              Вкус железа на языке усилился, и он отвернулся, сдерживая рвущийся кашель. Руми схватила его за руку, и ее голос, надрываясь, полнился отчаянием.              — Нет, я знаю твою историю. Ты был хорошим человеком, и все так же являешься им. Ты просто ошибся.              — Я бросил их!              Демонические глаза лишь на секунду проявились, но он сдержался. Опорочив себя, он хотел остаться в ее глазах человеком хотя бы внешне. На секунду Руми отшатнулась, и в темных глазах промелькнул страх.              — Верно, я солгал тебе, — рвущиеся ярость и горе затуманили разум, и поток слов полился сам собой, обнажая его, — я заключил сделку с Гви-мой чтобы вытащить себя из жалкой жизни. — Он закашлялся и согнулся, выплевывая на пол несколько цветков. Руми машинально потянулась к нему, но Джину вытянул перед собой руку, прожигая ее взглядом. — Я бросил мать и сестру, а сам спал на шелках с набитым животом во дворце! — Он не почувствовал как слезы потекли по щекам, застилая его Руми. — Я бросил их, — прохрипел он, — я бросил их.              — Но это не все, что ты есть…              Черт подери, снова? Он не мог снова поверить ей. Неосознанно покачав головой в ответ, в его ушах набатом раздались лишь одни слова, услышанные в дьявольском огне.              «Ведь если бы ты поверил ей, если бы думал сбежать от того, кто ты есть, что ты сделал, ты бы рассказал ей правду»              Его грех слился с ним и был слишком велик, чтобы рассчитывать на прощение.              — В тебе говорит демон. Ты должен бороться с ним!              — Это так не работает.               — Работает!              Ее искаженный голос отскочил от стен, разрывая истончившуюся ткань Хонмуна. Пошатнувшись, она сделала шаг назад, невидящим взором уставившись перед собой. Джину заставил себя не отворачиваться, не мигая смотря на то, что совершил с ней.              — Послушай себя. Разве это помогает?              Руми посмотрела на него, и от ее затуманенного, затравленного взгляда по спине прошелся холодок.              — Ты демон, как и я. Нам остается лишь жить с нашей болью и нашим позором.              Его окровавленные губы тронула еле заметная, смиренная улыбка.              — Это все, чего мы заслуживаем.       

      ***

             Руми всегда смотрела на него цельно. Видела не только демона, но и не только человека. Принимала его полностью. С ней его ревущая боль усмирялась, и в груди чувствовалось давно забытое, ставшее чуждым тепло.              Гви-ма ослепил его, а собственноручно возведенные ментальные границы Джину лишь благоприятствовали цели короля лишить его воли. Гораздо проще было топить себя в стыде, не предпринимая никаких попыток все исправить. Он всегда лишь трусливо сбегал.              Но сейчас, видя, как Руми в одиночку пошла против их тьмы, что-то с треском сломалось внутри него, рождая еще не осознанное намерение.              Руми приняла себя, и узоры, так похожие на его собственные окрасились в цвет ее души. В отличие от него она не бросила все на полпути, продолжая бороться.              И он еще смел что-то думать об ее непрофессионализме?              Он ослушался приказа короля атаковать, но и не сдвинулся с места, наблюдая за боем. На чьей он теперь стороне? Имеет ли право сделать попытку исправить если не всю жизнь, то хотя бы часть своих ошибок? Встать с Руми рука об руку и освободиться?              Но руки его были в крови. После стольких смертей – жить ему?              Бегая от себя всю жизнь не пора ли было взглянуть самому себе в глаза?              Приглушенный крик Руми под атакой Гви-мы пронзил его слух.              Джину давно потерял право на жизнь, но перед смертью еще было в его силах искупить малую толику своих грехов.              Бросившись вперед и встав под огонь он не почувствовал его жара, лишь мысленно умоляя Руми взглянуть на него.              В последний раз.              — Джину… Нет…              Он слабо, болезненно улыбнулся. Она все еще переживала за него. Тянула к нему руки, боясь прикоснуться.              — Прости… за… все, — голос не слушался, он чувствовал, как рука с подаренным ею браслетом сгорает.              — Я хотела освободить тебя.              Ее узоры так и не достигли переносицы. Она заплела все ту же косу, разве что сейчас она вся растрепалась. Но Руми любит, когда все идеально, не так ли?              — И у тебя получилось, — он смотрел в ее карие глаза, запоминая каждую крапинку, и не мог насмотреться, — ты вернула мне душу.              Больше он не отражался в ее узорах. Теперь он видел себя в ее глазах. Впервые за долгое время Джину не ощущал давящего чувства в груди, как и гнетущего груза вины на плечах. Руми подарила ему веру.              Веру, что все-таки он не такой уж и безнадежный.              — И теперь я дарю ее тебе.              Мягкий голубой свет, которого он никогда уже не надеялся увидеть, озарил его. Закрыв глаза, Джину все еще видел ее лицо и вдыхал еле уловимый аромат ирисов, что заставили его полюбить.              Вечером Руми, так и не расплетя идеально уложенную косу, встретит на балконе тигра, бережно держащего в зубах пару исписанных листов.              И объявит о новом сингле.