На меня работаешь, ведьма

Выйдя за ворота, Максим сразу заметил её — Ангелина стояла у машины, чуть склонившись, как будто прислушивалась к себе. Пламя на конце сигареты дрогнуло в ветре. Она кинула бычок на землю и медленно раздавила его ботинком — с какой-то нарочитой, почти злой точностью. Потом достала новую сигарету, дрожащими пальцами выбила её из пачки. Обычно так курят, когда очень нервничают зависимы. Когда нужно хоть чем-то занять руки, чтобы не выдать себя. Максим подошёл тихо, почти неслышно. От неё пахло холодом, дымом и чем-то её собственным — тем, что он не мог забыть. — Лёгкие в трубочку свернутся, — произнёс он у неё за спиной. Ангелина резко дёрнулась, будто от прикосновения. Сигарета выскользнула из пальцев, упала на снег и оставила на белом серое пятно. Она развернулась, глаза — острые, усталые. — За собой смотри, — отрезала. Она бросила взгляд вниз — сигарета уже не годилась. С тихим раздражением достала новую. — Должен будешь, — сказала она, даже не глядя на него. Максим усмехнулся. — Это вообще-то мои сигареты. — Уже нет, — спокойно ответила она, чиркнув зажигалкой. Огонёк вспыхнул у её губ, подсветив щеки, волосы, блики в глазах. На секунду она показалась ему невероятно живой — и одновременно далёкой. Она не смотрела на него. Вместо этого — в землю, в снег, будто искала там ответы, которые давно потеряла. Всё в её позе говорило: «не подходи». Максим постоял у неё за спиной, чувствуя, как холодный воздух между ними густеет. Вздохнул. Его взгляд упал на машину — тишина, мотор заглушен, салон пуст. Он обошёл к водительской стороне, нахмурился. — Не понял, — сказал, оборачиваясь. — А где он? Ангелина глубоко затянулась, выпустила дым медленно, как будто выдыхала из себя всё лишнее. — Я отправила его собрать сумку. Необходимые мне вещи для ритуала. Максим кивнул. В её голосе было что-то странное — спокойствие, за которым прятался ураган. — И ещё… — тихо сказала Ангелина, направляясь к машине. В её походке было что-то настороженно-холодное — словно каждый шаг она отмеряла, чтобы держать дистанцию. Встав по другую сторону, подальше от него, она бросила: — Ему обязательно ехать с нами? Максим приподнял бровь. — Не хочешь, чтобы он с нами ехал? — Не хочу. — Почему? Она чуть замедлилась, глядя на снег под ногами. — Это место… оно личное. — А меня, значит, пускаешь в личное? — голос его прозвучал мягко. Ангелина едва заметно усмехнулась уголком губ. — Нет. Это рабочий момент. Одну не отпустишь же. — Неплохо придумала, — ответил он, глядя на неё с лёгкой, тёплой усмешкой. Между ними повисло напряжение — то ли от близости, то ли от недосказанного. Но момент оборвал появившийся Виталий. — Вот, Ангелина Юрьевна, как и просили, всё собрал, — сказал он, подходя ближе. Максим мгновенно перехватил сумку у него из рук. — Стоять, — коротко бросил. — Всё, свободен. На тебе дом. Виталий замер, не понимая. — Мы с Ангелиной Юрьевной сами справимся. Не переживай за нас, — добавил Максим уже мягче, с почти ленивым смешком, но взглядом ясно дал понять — чтобы тот тихо ушел, не задавая тупых вопросов.  Виталий кивнул, бросил ключи от машины и, не оглядываясь, ушёл обратно в дом. Максим поймал ключи на лету, обошёл машину и, открыв дверцу, произнёс, слегка наклонившись к ней: — Прошу, Ангелина Юрьевна. Карета подана. Ангелина с тихим раздражением затушила сигарету, бросила окурок в снег и молча, не глядя на него, села в салон. — Пожалуйста, — сказал он, мягко, почти с иронией, захлопывая за ней дверь. Она закатила глаза — он невозможный. Слишком уверенный, слишком самодовольный, слишком настырный, как будто нарочно ищет, где у неё тонко. И всё равно что-то в его присутствии тревожило, мешало дышать ровно. Она отвернулась к окну. Раздражение никогда не приходит на пустом месте — знала это. Просто не хотела сейчас копаться, не хотела думать об этом. Потом. Как-нибудь потом. Наверное..  Максим занял водительское место, повернул ключ зажигания — мотор заурчал вяло, с глухим протестом. — Машина опять замёрзла. Надо прогреть. Вот нахуя было выключать… — пробурчал он, раздражённо глядя на приборную панель. Сумку Ангелины закинул на заднее сиденье. Ангелина съёжилась в шубе, натянула воротник повыше, пыталась спрятаться от холода и  заодно от него. Скользнула вниз по сиденью, поджав ноги. Начала покашливать — глухо, сухо, будто мороз резал лёгкие. — А ты ещё постой, покури в минус семнадцать. Да побольше. — Максим говорил ворчливо, но в его голосе сквозило переживание. — И покурю, — отрезала она и достала пачку сигарет, глядя ему прямо в лицо, с вызовом, почти нарочно. Он среагировал мгновенно — выхватил пачку из её рук, открыл окно, и в ледяной воздух полетели три последние сигареты. Следом — сама пачка. Он закрыл окно. Ангелина замерла, ошарашенная. По сути, сигареты-то его… но какого хуя? — Верни, — тихо, зло. Он усмехнулся. — Будешь курить подобранное с земли? Вот это тебя, мать, помотала жизнь… — хмыкнул он с издевкой. — Я сказала, ВЕРНИ. — Хорошо. Максим открыл дверь, нагнулся, поднял одну сигарету — мокрую, в грязи. Протянул ей, не скрывая сарказма: — Пожалуйста, Ангелина Юрьевна. Курите на здоровье. Тишина повисла тяжёлая, густая. Только хрип мотора и её дыхание, сбивчивое, нервное. — Что не так? Вот, вернул, — сказал он, наблюдая, как её глаза потемнели — в них вспыхнула злость, почти ярость. — Свои отдавай, — холодно бросила она. — Ну вот, это и есть мои, — с усмешкой снова протянул ту же грязную сигарету. Ангелина сверлила его взглядом, не моргая. Её глаза метнулись к его куртке, к карманам. Он заметил. — Я пуст, — сказал он тихо.  — Можешь проверить. Максим развёл руки в стороны — мол, давай проверяй, если хочешь. В его жесте было что-то провоцирующее, чуть опасное, почти интимное. Ангелина резко отвернулась, демонстративно, всем телом показывая, как сильно он её достал. — Ну ты прямо как ребёнок, честное слово, — сказал он уже мягче, глядя на её профиль.  — Накуришься в холод, заболеешь, а мне потом бегай возле тебя с чаем и градусником? — Я не ребён… — начала она, но не договорила — закашлялась, уткнувшись в воротник шубы. Чёртовы сигареты. Чёртов холод. И он — сидящий рядом, раздражающий до зубного скрежета. Воздух в машине был ледяной. Салон прогревался медленно. Максим тяжело выдохнул, дёрнул рычажок — снаружи щёлкнул замок, багажник послушно открылся. Он вышел, достал оттуда бежевый плед. Подошёл со стороны Ангелины, приоткрыл дверь и накрыл её этим пледом — тихо, аккуратно, почти нежно. Чтобы она не успела возразить, сделал всё быстро: поправил ткань на её плечах, захлопнул дверь и молча вернулся на место. Тепло от пледа разлилось по телу медленно, как будто растворяя в себе остатки злости и холода. Мягкий, уютный, чуть пахнущий его руками — он будто вобрал в себя его присутствие. Ангелина невольно улыбнулась. Кто-то скажет мелочь.. или базовый минимум. Но для неё это было в новинку, из разряда невозможного, а оттого - значило немало. Должного внимания ни один мужчина никогда ей не уделял.  Она не привыкла к заботе. Мужчины вокруг видели в ней не женщину, а тело. Инструмент. Красивая оболочка, редкий дар — и возможность использовать то и другое. Цветы? Нет. Ухаживания? Нет. Уважение? Нет. Только похотливые взгляды и холодное желание получить от неё выгоду. Природа была к ней щедра — слишком. Внешность, фигура, ум, дар. Всё, что обычно делят между десятками женщин, досталось ей одной. И это стало её проклятием. Она видела насквозь всех этих грязных людишек, что пытались воспользоваться ей. Их липкие мысли, их намерения, спрятанные под масками. Мир вокруг всегда хотел её — но не любил. Секс и эзотерика - всё что интересовало мужчин, которых она встречала. Гадко, противно, но как будто уже привычно. Пару раз позволила теплу проникнуть внутрь, поверить.. Первый раз - всё разрушилось о реальность фальшивых намерений. Второй раз - о жестокость. И с тех пор она не ждала от жизни абсолютно ничего. Смирилась. Боялась довериться. Нужно быть начеку. Когда Максим снова сел в машину, Ангелина уже сделала лицо отрешённое, холодное, как будто ей плевать. Плед скинула под ноги — чтобы не видел, что этот жест задел. Она смотрела в окно. Пальцы чуть подрагивали. Максим бросил на неё короткий взгляд и усмехнулся уголком губ. Всё понял.  — Хочешь сказать, не замёрзла? — Нет, — отрезала она сухо. Он ничего не сказал. Просто протянул руку и включил подогрев сидений. Тепло пошло снизу, медленно, уверенно, будто кто-то мягко обнял изнутри. Разлилось по ногам, по спине, заставив тело сжаться, потом расслабиться. Женские пальцы дрожали не только от холода. От мандража внутри. Она отвела взгляд, будто боялась поймать собственное отражение. Пряталась не от него — от себя, от своих реакций, от того, как сердце вдруг стало биться быстрее, а дыхание — тише. От себя рядом с ним. Это было чем-то новым, чем-то непонятным, чем-то непостижимым. Она знала как реагирует её тело на физическое желание, но здесь другое.. Этот трепет рядом с ним пугал. Внутри что-то расцветало, как первый цветок под снегом — хрупко, не к месту, не вовремя. Страшно снова доверится. Это что, та самая любовь, о которой говорят? Ещё не хватало этого.. Влюбиться в того, чьи руки по локоть в крови… Однако и сама не безгрешна. И, может, именно в этом — их сходство.  Оба пытались выжить как могли. Оба жили не для себя, а ради тех, кого давно уже нет рядом. Максим хотел дать всё своей матери. Не успел. Ангелина хотела наладить общение с отцом. Не успела. Они оба нарушили законы Вселенной — и оба были наказаны судьбой. Оба только и делают что разгребают дерьмо по жизни. Два человека с обгоревшими до черна душами, из одного мира, но по разные стороны баррикад. Но где-то глубоко — уже чувствовали. Машина тронулась, колёса тихо скользнули по насту. Какое-то время ехали молча. Ангелина хотела взглянуть на Максима, но не решалась. Лишь чуть повернула голову, совсем слегка, чтобы взгляд случайно встретился с его руками, делая вид, что наблюдает за пейзажем за окном. Крепкие, цепкие пальцы уверенно держали руль. Она следила за каждым движением. Рука Максима скользнула к рычагу переключения передач и с силой толкнула его вперёд — машина ускорилась, а пальцы то постукивали по переключателю, то невольно скользили по нему, будто поглаживая. Это была его привычка. Его нервы. Она не могла отвести взгляд. Лёгкий румянец вспыхнул на скулах. В голове закрались мысли, отчего-то запретные, о том, на что ещё способны эти властные руки. Утонув в них, Ангелина невольно прикусила нижнюю губу, словно сама себе не подчиняясь. — Я ещё и не так могу… — тихо произнёс он, уловив всю картину боковым зрением. Она вздрогнула и сразу отвернулась, заглядывая в окно. Лицо горело, но она старалась это скрыть. Будто бы ничего не произошло. Держалась, пытаясь сохранить хоть кроху дистанции, хотя понимала, что от неё осталось только название. Самообладание трещало по швам. Эта реакция одновременно и веселила, и умиляла Максима. Невероятно приятно осознавать, что он не одинок в своих чувствах. Женщина, некогда возведшая вокруг себя неприступную крепость, теперь постепенно спускала к нему свои косы. Он мог медленно, осторожно подниматься, шаг за шагом, к её сердцу, а быть может, и к её душе. Она открывалась ему, осторожно и робко, но открывалась, и это было самым сладким ощущением на свете. За окном мелькал город, стволы деревьев и редкие хлопья снега. Природа умела заворожить, словно тихо шепча свои секреты. — Ты уверена, что это место подойдёт? — спросил Максим, прерывая тишину, не отрываясь от дороги. На телефоне уже был проложен маршрут. — Уверена, — коротко ответила она. — Там… раньше стояла избушка. Энергия там сильная. — Это хорошо, но ехать два часа. Пока доедем — уже стемнеет. — Боишься, что полезут монстры? — с усмешкой спросила она. — Максимум олень на дорогу выбежит. Если это монстр — то да. Нервничаю. — Мне бы тоже было жалко собратьев. — Вот тебе обязательно всё вывернуть в оскорбление, да? — Кто оскорблял? Это факт. Максим промолчал. Нет настроения вступать в баталию. Надо сосредоточиться на дороге и не пропустить ни один поворот. Согревшись, Ангелина зевнула. Свои законные часы сна так и не удалось доспать. — Поспи. Приедем — разбужу. — То есть не дал мне с утра поспать, а теперь царь батюшка дал добро? Великодушно благодарю, — с издевкой протянула она. — Изосимова, не паясничай. Поспи говорю, иначе откуда сил возьмешь на свой ритуал.  Он был прав. Не поспит — не сможет чётко управлять процессией. Он не спрашивал, хочет ли она спать или нет. Он видел её усталость. Нажав на одну кнопку, слегка опустил спинку сидения. Ангелина не стала спорить. Слишком сильно хотелось спать. Устроившись поудобней, положив руки на живот, она прикрыла глаза. Сон подкрадывался медленно, сладко. Чуть снизив скорость, Максим протянул руку к её ногам, подтянул плед, что там валялся, и вновь накрыл её. Он собирался открыть окно, чтобы покурить, поэтому заранее позаботился о её тепле и комфорте. Конечно, сигареты у него были. Всегда с собой. Но он бы всё равно не дал Ангелине курить. Не после её кашля. Выкурив сигарету, он выкинул её в окно и закрыл его. Салон машины наполнился тихим сопением. Он наблюдал за её лицом — спокойным, безмятежным, почти святым в этой редкой уязвимости. В голове роились мысли, которые невозможно было остановить. Как бы хотелось заглянуть глубже, понять её лучше, узнать, о чём она думает, о чём мечтает, что её радует, а что огорчает. Ему хотелось сделать всё, чтобы она чаще улыбалась, чтобы чувствовала себя хоть на немного счастливее, чем сейчас. Чтобы она чувствовала его заботу, участие и.. любовь? Любовь. Это чувство давило на него, как тяжёлый камень, особенно сейчас, когда ситуация была такой опасной. Дикий порыв остановиться и рассказать ей всё — накрыл его. Обман… отвратительная вещь. Он успокаивал себя мыслью, что делает это во благо. Хоть и понимал, что это не оправдание. На кону стояло слишком многое, нельзя было рисковать её жизнью. Она явно не приняла бы непрошенную помощь. Да ещё и таким способом. Он должен был продолжать эту игру, делать всё возможное, лишь бы успеть.. Пока жив — должен хоть расшибиться, но сделать всё ради её безопасности. Дорога тянулась бесконечно. Ангелина сладко спала, а Максим разрывался между необходимостью следить за дорогой и нестерпимым желанием наблюдать за её спокойным, беззащитным сном, ловить каждую деталь её лица, каждое дыхание, каждый крошечный жест. Снаружи сгущалась темнота. Ветки деревьев тянулись к дороге, будто пытались задержать их, удержать, не отпустить. Машина скользила по утоптанному снегу, колёса скрипели, и лес словно втягивал их в свои объятия, скрывая от мира. Свет фар вырезал из мрака узкий коридор, и казалось, что дальше дороги нет — только этот свет, только они. Максим молчал, глаза сосредоточенно следили за дорогой. Лицо подсвечивалось оранжевым светом приборной панели, и в этом свете глаза казались темнее, глубже, сосредоточеннее. — Приехали, — тихо сказал он, остановив машину. Ангелина всё ещё спала, тихо посапывая, и Максим понимал, что будить её сейчас — преступление. Эти ресницы, пушистые и длинные, слегка касались щёк, скрывая зелёные болотистые радужки. Этот подбородок — острый, изящный, плавно перетекающий в мягкие, наливные губы. А кожа, аристократично бледная, словно фарфор, сводила его с ума. Одно только её существование — и сердце стучало быстрее. Как она вообще может быть такой? Настолько прекрасной, что верилось с трудом в её существование. Казалось это сон, и сейчас он проснётся и увидит пустоту. Не выдержав, Максим коснулся её щеки ладонью. — Мы приехали… — тихо прошептал он, чтобы не напугать её. От тепла руки Ангелина слегка потянулась, не открывая глаз, повернулась к нему и положила ладонь на его, устроившись удобнее. Время не ждало. Максим осторожно шептал: — Ангелин… Тишина. — Ангелин… — повторил, проводя большим пальцем по щеке. Веки дрогнули, она резко открыла глаза и на мгновение замерла, растерянная, не понимая, где находится. Зрачки блестели в темноте, ещё полные сна. Зрачки, блестящие и растерянные, медленно фокусировались, взгляд её сосредоточился, скользнул по тёмному салону и остановился на нём.  Волосы растрепались, несколько прядей упали на глаза. Он мог бы отодвинуть их, но не решился. В этом моменте было что-то настолько интимное, что любое движение казалось лишним. — Куда приехали? — голос был хриплый, сонный, ещё не до конца пробудившийся. Максим улыбнулся, не убирая ладони. — На Кудыкину гору, воровать помидоры. Тебе по статусу, Сонька-золотая ручка. Теперь он не упустит момента подшутить над ней, после того, как она спиздила сигареты. Да ещё и накурилась ими до кашля.. — Не смешно, — отрезала она, сдвигая брови. — А изнасиловать и закапать под деревцем — смешно? Она отстранилась и села, а когда через проснувшиеся глаза увидела лес за окном, память вернула ей цель их поездки. — А кто сказал, что это шутка? — Ты и сказала. — Да мало ли что я сказала… Ангелина опустила внутрисалонное зеркало и нахмурилась, глядя на своё отражение. Затем повернулась к задним сиденьям, забрала сумку и открыла косметичку. Максим не мог оторвать взгляд. Элегантные движения, соблазнительные линии пальцев, губы, на которые он смотрел с растущим влечением. Когда она скользнула взглядом к нему, усмехнувшись, он понял, что видит её настоящую — дерзкую, самоуверенную, соблазнительную. — Кого ради стараемся? — спросил он. — Себя ради. — Ты и без этого прекрасна. Она захлопнула помаду, убрала её в сумку, поправила волосы и бросила: — Придумай уже что-нибудь поинтересней. С этими словами она вышла из машины, хлопнув дверцей. Максим вытащил бутылку воды, немного попил, наблюдая, как она стоит под светом фар. В его голове промелькнула мысль: «Натуральная стерва…» Но это была именно та, что ему нужна. Дерзкая, страстная, самокритичная, знающая себе цену, словно дикая пантера, и он знал, что с ней он никогда не соскучится. Максим заглушил двигатель и вышел следом, хлопнув дверью. — Здесь? — спросил он, всматриваясь в темноту. — Здесь, — тихо ответила она. Голос стал другим — ниже, медленнее. Он достал фонарь, но её мягкая ладонь вдруг легла на его руку. — Не надо. Тёплая, уверенная, нежная, но твердая — её рука остановила движение. — Лес не любит лишнего света. Максим улыбнулся, но фонарь убрал. Постепенно глаза привыкали к темноте. Мир вокруг становился различимым — силуэты деревьев, мерцающий снег, лёгкое сияние звёзд над кронами. Всё выглядело иначе, чем днём. Словно границы реальности раздвинулись, позволив увидеть мир, который живёт совсем другой жизнью. — Ты чувствуешь? — тихо спросила она. — Холод? — предположил он. — Нет… — Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. — Энергетику. Он смотрел на неё, словно пытался поймать каждый нюанс. Бледное лицо, лёгкое дрожание губ, медленное поднятие и опускание груди. Она стояла неподвижно, но от неё исходила волна — едва ощутимая, словно ток, который пробирает до костей. Максим шагнул ближе. — И что ты собираешься делать? — его голос был чуть ниже, интонация напряжённая. — Вернуть. — Она открыла глаза. Взгляд был холодным, решительным. — То, что потеряла. Ветер прошёл между деревьями, сдвинул снег с веток. Всё вокруг будто ожило, зашевелилось, дышало вместе с ними. — Предупреждаю сразу: будешь путаться под ногами или мешать — подселю дружка, — твёрдо бросила она. — Боюсь-боюсь… — протянул он с издевкой, показывая, что её угрозы его не пугают. Ангелина посмотрела на него с грозной ясностью. — Знаешь, как весело не иметь возможности управлять собой? Могу устроить. Последнее предупреждение. Помешаешь — и будешь до конца дней с голосами в голове жить. Её серьёзность, сосредоточенность, эта тонкая, хищная угроза — заставила его поперхнуться собственной издёвкой. — Понял, — выдавил он, чувствуя, что шутки кончились. Она отошла на несколько шагов и встала между елей. Максим стоял неподвижно, не сводя с неё глаз; пальцы упёрлись в карманы куртки, кулаки слегка сжались. Было какое-то странное предчувствие, которое не поддавалось объяснению.. Снег под её ногами тихо заскрипел. Ангелина подняла руки, медленно,   ощупывая воздух вокруг себя: ладони разрезали тьму, пальцы вымеряли пространство. Она стояла в самом центре этой тишины — осанка ровная, дыхание ровное. Она опустилась на колени, аккуратно расстегнула сумку, достала маленькую бутылочку амаретто  0.1 мл. Сделала лёгкий глоток, морщась от сладости и горчинки, и оставшееся медленно вылила на землю. Увидев это - Максим знатно охуел. Так работают только с «тёмными». — Ритуал, конечно, хороший, не спорю, — усмехнулся он. — Силы восстановит, но к утру будет откат. — Не лезь.  — С тёмными братаешься? — Я работаю и в двурушничестве в том числе, — ответила она сухо. в её голосе не было ни стыда, ни оправданий — только факт. Некогда обращаться к «светлым»: они требуют слишком много, всё тянется вечностью, а времени у них уже не было. С «тёмными» проще и быстрее — правда, расплата потом может оказаться выше, чем оговаривалось. Она не была рабой ни тех, ни других — колдовка и двурушница, действующая по обстоятельствам, привязанная лишь к собственному чутью. — Аааа… Это теперь так называется? И нашим и вашим — это Ангелина Юрьевна, — протянул он, в его тоне слышалась издёвка. — Обижаешься, что не можешь так же? — парировала она с лёгкой насмешкой. — Да не дай Бог. За такое потом прилетит и в хвост, и в гриву. С плохими вещами играешь. — Ничего страшного. Вы, Максим Николаевич, не беспокойтесь о моём хвосте и гриве. У меня есть дар и силы. Разберусь как‑нибудь без ваших наставлений. Ангелина медленно стала снимать с себя шубу, укладывая её на снег — осторожно, будто совершала жертвоприношение. Максим невольно встрепенулся. Мороз пробирал до костей, а она — будто не чувствовала холода. — Ты что, с ума сошла? Оденься! — рявкнул он, и в голосе проскользнула тревога. — Не лезь! — крикнула она в ответ. Он замер. Её тон не оставил пространства для спора. Был в нём металл, власть, древняя уверенность. Она достала из сумки серп — старый, потемневший от времени. Лезвие блеснуло, отражая звёзды, Ангелина наклонилась и быстрыми, уверенными движениями начертила на снегу знак — точно знала, где и как должна пройти каждая линия. Прямо там, где только что вылила амаретто. Снег зашипел — то ли от холода, то ли от столкновения с серпом. Затем она начала стягивать обувь. Босые ступни коснулись снега, и Максим ощутил, как что-то внутри него сжалось от страха и непонимания. — Господи, да она же простудится… — пробормотал он, чувствуя, как злость борется с паникой. Но Ангелина уже ушла куда-то вглубь себя. Её глаза стекленели, губы шевелились, она шептала слова, которых он не мог расслышать. Мир вокруг сузился до этого круга, этого снега и её тела. Максим стоял позади, бессильный, отрезанный от происходящего, наблюдал за той, кто переставала быть человеком. И вдруг — в этой тишине — раздался звук расстёгивающейся молнии. Максим вздрогнул, решив, что ослышался. Но нет — она действительно тянула за замок джинсов, и через секунду ткань сползла вниз. — Это, мать его, что ещё за ритуалы?.. — выдохнул он, ошеломлённый. Он резко отвернулся, но успел заметить — белую кожу, округлость бёдер, движение её рук, как будто она сбрасывала не одежду, а оболочку. — Ангелина, твою мать, прекрати! — выкрикнул он, но голос утонул в темноте. Она уже не слышала. Бросив штаны на шубу, стянула с себя кофту, и теперь стояла в неглиже, окружённая ночным холодом и тенью леса. Он снова посмотрел — и будто окаменел. Свет звёзд ложился на её тело, на плечи, на изгибы, на живот, делая кожу почти прозрачной. Она стояла в снегу, дышала ровно, спокойно, как будто мороз был ей родным. Максим хотел кинуться к ней, укрыть, согреть, спрятать от этого леденящего безумия, но ноги не слушались. Он стоял, прижатый к земле какой-то невидимой силой. В нём смешались ужас и восхищение. Да, она была красива — до неприличия. Но в этой красоте было что-то невыносимо жуткое, чужое. И вдруг — смех. Дикий. Глухой, как будто шёл из-под земли. Максим похолодел сильнее, чем от мороза. Это был не её голос. Под ногами засветился знак — сперва тускло, затем ярче, ослепительно, будто солнце прорезало ночь. Ангелина резко развернулась — и поднялся ветер. Волосы её взметнулись, глаза горели, в них отражалось пламя, которого не было. Максим едва дышал. Это была не Ангелина. Это была ведьма. Древняя, неуловимая, голая и прекрасная в своём безумии. Он не мог оторвать взгляд. Хотел укрыть её, прижать, спрятать от всего, что видел. Но где-то глубоко внутри — в самом инстинкте — что-то шептало: не тронь. Он скользнул взглядом по её телу — и в голове вспыхнули два противоречащих импульса: укрыть её и вглядеться ещё. Под её кожей вспыхнули тонкие золотистые нити, словно изнутри тело начинало светиться. Они переливались, уходили вниз, к паху, будто из самой сути её рождалось пламя. Такого он не видел никогда. И вдруг — один её лёгкий жест пальцем. Мир качнулся, и Максим почувствовал, как невидимая волна толкнула его вперёд — к самому краю начерченного круга. — Долго будешь её водить за нос, а, Максимушка? — прозвучало из темноты, и в её голосе звенела насмешка. Максим сразу понял — это не Ангелина. — Ты кто?.. — выдавил он, чувствуя, как страх холодом вползает под кожу. — Её внутреннее “я”. — Голос стал ниже, плотнее. — Я — её сила. Её истинная сущность. Он сглотнул. — Я не вожу её за нос. Я хочу спасти её… — Себя бы сначала спас, дорогой Максимушка… —  в каждом слоге ощущалось издевательство.  — Где гарантия, что ты вообще успеешь? — Успею, — ответил он, сжав кулаки. — У меня всё под контролем. — Контроль? — она снова рассмеялась, низко, с откровенной издёвкой. — Глупый мальчик… Ты вмешался в ход её судьбы.. Всё что происходит - это её расплата за нарушение законов эзотерики. За отца. А раз ты вмешался - твой собственный процесс будет ускорен. Твой час пойдёт быстрее. Рискуешь не только не успеть спасти её, но и самому намного раньше покинуть этот мир. — Не дай ей прознать об этом, пожалуйста.. — глухо произнёс он, почти шёпотом. — Мне нужно больше времени… — Время, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Слишком ценный ресурс.. – Я понимаю, но прошу.. Она перебила его. — Она сама должна понять. Я не лезу в человеческие дела. Но знай: она уже в силе. И я не смогу долго держать её предчувствие заблокированным. Он тяжело выдохнул. — Всё это — ради неё. Она приходила ко мне во сне, просила… молила помочь. — Глупый, наивный Максимушка… — прошептала она почти ласково, и смех её стал медленнее, тяжелее. — А ты уверен, что это была она? Он замер. Сердце будто тоже остановилось на долю секунды. В голове пронеслись десятки образов — её голос, прикосновения, сны, где она тянулась к нему… но вдруг всё стало зыбким. А если это была не она?.. Где гарантия, что то, что он видел, было её душой, а не чужой тенью, принявшей её облик? — Неважно, — произнёс он глухо. — Я её полюбил. И сделаю всё, чтобы спасти. — Тогда поторопись… — голос стал едва слышен, будто дыхание у самого уха. — Я заблокирую ненадолго её предчувствие. Но если не успеешь — погубишь и себя, и её. Тик-так… Тик-так… Тик-так… Последний звук растворился, как эхо в бездне. И в ту же секунду свет от начерченного знака стал меркнуть. Жёлтые линии медленно втягивались в её кожу, сползали ниже, растворяясь в теле, уходя в пах, будто туда стекала сама энергия. Ангелина вздрогнула, закатила глаза и начала падать вперёд. Максим успел поймать её. Тело горячее, мягкое, безвольно обмякло в его руках. — Ангелин! — он гладил по спине, по лопаткам, стараясь вернуть в сознание. — Ангелин, ты слышишь?! Она застонала — низко, глухо. И вдруг резко вцепилась в его плечи, впиваясь ногтями. — Отпусти, — хрипло выдохнула она. Он послушался, отпустил, подняв её чуть выше. Её глаза открылись — и он замер. — А вот и я… — произнесла она с хищной усмешкой, и уголки её губ дрогнули. — Ну что, Максим Николаевич, — прошептала она, облизнув пересохшие губы, — шоу понравилось? Она смаковала его растерянность, этот обожжённый взгляд, где вспыхивали злость и тревога. — Предупреждать надо, блять! — взорвался он, голос дрогнул, будто сам не понял, что сильнее — возмущение или страх за неё. Ангелина прищурилась, с тенью улыбки на губах. — Ну знаешь, ты, когда меня похищал, тоже не удосужился предупредить. — Ааа… — хмыкнул он, уголки губ приподнялись. — Так это ты, значит, мстишь? — Почти, — ответила она, и в её голосе зазвенела мягкая усмешка, в которой было слишком много флирта для чистой мести. — Ну и что, Максим Николаевич, моя силушка вам поведала? — спросила она, натягивая через голову кофту, и ткань медленно скользнула по её коже, заставляя его сжать кулаки в карманах. — А ты… не помнишь? — в голосе его дрогнула надежда. — Нет, — спокойно, почти устало.  — Когда я в трансе, мной управляют мои силы. Я потом ничего не помню. «Фух, пронесло…» — мелькнуло в голове у Максима. Он сглотнул. — А эти жёлтые полоски света, что… уходили к… ну…. — К женскому началу? — перебила она, хищно усмехнувшись, наблюдая, как он смущённо опускает глаза. — Да, туда, — поспешно выдохнул он, взгляд сам невольно скользнул вниз, по изгибу её бёдер, к кружевной границе белья. — Не советую туда смотреть, — тихо сказала она, и в голосе прозвучала угроза с привкусом улыбки. — Мои силы снова при мне. Не дай бог ослепнете, Максим Николаевич… — Не грех будет ослепнуть от такой красоты, Ангелина Юрьевна, — хрипло ответил он, но взгляд поднял обратно, к её глазам. Там — блеск и упрямство. — Так что это были за полоски? — Моя энергия, — медленно произнесла она. — А уходят к женскому началу потому, что всё начинается оттуда.. Вас же, Максим Николаевич, не аист принёс. Он усмехнулся, качнув головой. — А раздевание? Это у вас, значит, тоже часть процесса?.. — Да, — протянула она, глядя ему прямо в глаза. — Нашла, наконец, повод оголиться перед вами, Максим Николаевич. Он хмыкнул, тепло, почти нежно. — Так с этого и надо было начинать, — ответил он и, не удержавшись, потянулся к её талии. Она ловко перехватила его руку, хлестко ударив по пальцам. — Руки! Возможно только смотреть, но не трогать. — Да и больно надо было, — пробормотал он, засунув руки обратно в карманы, но улыбку скрыть не смог. — Раздевание — обязательная часть ритуала, — пояснила она уже спокойнее, застёгивая молнию на джинсах. — Только так энергия находит тепло тела и вплетается в кровь. А босиком я стояла, потому что земля питает. Через ступни женщина получает силу. Он кивнул, глядя, как она одевается — движение за движением, медленно, собранно, почти как после греха. — Так и о чём поведала моя силушка? — не отставала она, слегка наклонив голову, заглядывая ему прямо в глаза. Он сделал вид, что задумался, потом вздохнул театрально и провёл ладонями по груди. — О том, что со мной можно испытать неописуемое блаженство, если перестанешь ломаться. Ангелина усмехнулась, качнув головой. — Дурак, — сказала она с улыбкой и несильно ударила его по плечу. Он улыбнулся в ответ, наблюдая, как она застёгивает шубу, и ощущая, как воздух между ними снова наполняется током. Она вся будто искрилась изнутри, сила в ней бурлила, переливалась под кожей, как жидкий огонь. Слишком много. Слишком быстро. Она знала — нужно будет высвободить часть. Иначе сорвёт. Но не здесь. Не при нём. — Всё, идём? Или меня ждёт ещё один стриптиз, Ангелина Юрьевна? — усмехнулся он, подставляя ей руку. Она взглянула на него снизу вверх, уголки губ чуть дрогнули. — Только в ваших мечтах, Максим Николаевич, — ответила она, обхватывая его руку.  Они двинулись обратно к машине. Снег скрипел под ногами. — Замёрзла? — спросил он, чуть тише, чем обычно, скользнув взглядом по её лицу, по волосам, на которых лежали крошечные искорки инея. Она чувствовала его волнение так отчётливо, будто оно перетекало к ней через воздух, Его забота пробивала броню — лёгкий трепет внутри разросся в почти физическое тепло. Мягко улыбнувшись, не поднимая взгляда, она ответила: — Нет. Мне жарко. Он резко остановился, повернулся к ней, вскинув брови: — В смысле жарко? Ты минуту назад стояла полуголая на снегу, и хочешь сказать, что ни капли не замёрзла? — Так работает прилив энергетики. Еще минут 10 я буду пребывать в этом состоянии и только потом почувствую настоящую температуру воздуха. — Да неужели?.. — изогнул бровь он, не скрывая недоверчивого тона. И, не раздумывая, схватил её за ладонь. Почувствовав пульсирующий жар, едва не обжёгшись, резко отпустил. — Думал, вру? — тихо спросила она, подняв на него глаза и чуть приподняв бровь. — Думал, ты в очередной раз играешь в сильную, — ответил он. Она отпрянула на шаг, встретила его глаза в упор. — Что значит играешь? Я не играю. Я сильная. — Никто и не спорит, — с лёгкой усмешкой сказал он, будто нарочно подливая масла в огонь. — Нет, Максим. Ты не понял, — её голос стал резче. — Я СИЛЬНАЯ. Она ткнула пальцем ему в грудь, не отводя от него взгляда. — Всё-всё, спокойно. Я понял, ты сильная.. — сказал он, подняв руки, словно сдавался. Но глаза его при этом смеялись. Она ещё мгновение смотрела ему прямо в глаза, словно выжигала в нём это признание, требуя, чтобы он поверил. Только после этого медленно отступила, развернулась и быстрым шагом пошла вперёд. Он догнал, хотел подать ей руку — просто чтобы не оступилась, не поскользнулась в темноте. Но она резко отдёрнула руку: — Не надо. Себе помоги. — бросила она с упрямым тоном. — А, ну да… Ты же у нас сильная, — тихо произнёс он с лёгкой насмешкой. Дёрнул за нужную ниточку. Она остановилась. Медленно повернулась к нему. — А знаешь, что?.. — прошептала она и вновь подошла ближе к нему. — Мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас. — И в чём же? — ответил он с интересом.  — Вот сюда встань. — Она показала пальцем на место под высоким ельником, где ветви ломились под тяжестью снега. Максим шагнул туда без вопросов. — Что дальше? — спросил он, глядя на неё в полутьме. — А дальше… — её губы изогнулись в лукавой улыбке. Ангелина резко ударила ногой по стволу. Сверху рухнуло облако снега — густое, тяжёлое, ледяное. Оно накрыло Максима с головой, осыпав его воротник, залезая под куртку холодными щупальцами. — Ангелина, блять! — крикнул он, отряхиваясь и мотая головой, из волос сыпался снег.  — Не боишься ответки? — А ты сначала догони! — выкрикнула она и сорвалась с места - быстрыми, лёгким, почти детским бегом.  Шуба билась о ноги, волосы метались за спиной. Она метнулась вглубь леса, оставляя за собой только хруст снега и звонкий, дерзкий, дразнящий смех. Максим не сдержал усмешку: — Как же мы любим поиграть... Он рванул за ней. Следы вели всё глубже в лес — туда, где деревья стояли плотнее, где темнота гуще. Он чувствовал азарт, первобытное чувство охоты.  Ангелина неслась вперёд, чувствуя, как сердце колотится, как щёки горят на морозе. Она слышала его дыхание за спиной — всё ближе, ближе. Ангелина бежала, пока не почувствовала, как грудь разрывает холодный воздух. Захотелось спрятаться, продлить игру. Она юркнула за толстый ствол ели, прижалась спиной к шершавой коре, ладонью прикрыла рот, сдерживая дыхание. Сердце стучало в висках. Из темноты — резкое движение. Его рука схватила её за запястье и рывком притянула к себе. Она вскрикнула, но не успела отреагировать — он толкнул её к дереву, прижимая всем телом. Она почувствовала, как бьётся его сердце. Он склонился ближе, улыбаясь глазами, где плескался тот же огонь, что горел в ней самой — яркий, дикий, необузданный. — Поймал, — выдохнул Максим, глухо, с хрипотцой. Максим стоял вплотную, дыхание его било ей в лицо — тёплое, сбивчивое. И всё вокруг будто замерло — лес, снег. Тишина. Только она и он, их хищный миг между охотой и поцелуем. Ангелина попыталась вырваться, но только сильнее ощутила его хватку — твёрдую, уверенную, властную. — Отпусти… — прошептала она, и сама услышала, как предательски мягко прозвучали эти слова. Он наклонился ближе. Его щека скользнула по её — колючая от щетины, ледяная от мороза — Сначала приз победителю.. — прошептал он прямо у уха. От этого голоса внутри у неё дрогнуло всё. Она закрыла глаза, чувствуя, как он прижимает её к себе. Ещё миг — и она бы поддалась. Он уже тянулся к её губам…  Но разум — холодный, упрямый — встрепенулся.  Ангелина резко соскользнула вниз, спиной по шершавой коре. Она почти упала, но ладони, упершиеся в снег, удержали. Пальцы нащупали что-то жёсткое, ветвистое.  Максим, не ожидая, чуть не поцеловал дерево, остановившись в каких-то миллиметрах от коры. Он выдохнул коротко, зло, ударил ладонью по дереву и сделал шаг назад. Она поднялась, сжимая в руке еловую ветку. — А вот и ваш приз, Максим Николаевич - сказала она с улыбкой, протягивая ему ветку. Он не взял — вырвал. Быстро, почти грубо. Сломал ветку пополам с тихим хрустом и, не отпуская взгляда, снова вжал Ангелину в ствол дерева. Мужские глаза блеснули тёмным огнём. — Доведёшь, Изосимова.. — голос в котором звучит и злость и вожделение одновременно. Пальцы Максима скользнули в её волосы, спутались в них, потянули вниз, жадно, плавно, но властно, заставляя голову откинуться. И в следующее мгновение губы коснулись её шеи — там, где кожа тонкая, горячая, где кровь бьётся ближе к поверхности. У неё вырвался тихий, предательский вздох. Но кожу уже начало холодить. Ритуальный жар покинул тело.  Ангелина с трудом подняла ладони, упёрлась ими в его грудь, прошептав: — Максим.. Мне холодно.. Он замер, отстранился, опустил взгляд. Поймал её руки, переплёл пальцы — крепко, как будто боялся, что она исчезнет. Поднёс к губам, коснулся — мягко, почти благоговейно. — Так лучше? — тихо спросил он, глядя прямо в глаза. — Да… — выдохнула она, едва слышно. Максим стал целовать каждый её пальчик по отдельности, задерживаясь на каждом, грея дыханием, большим пальцем медленно гладя тыльную сторону ладони. — Поехали домой… — шепнула она и тут же сжала губы, сама испугавшись, как это прозвучало. Эти два слова ударили его по сердцу. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на шок и радость. — Домой?.. — переспросил он, почти не веря. Она поняла, что прозвучало не так — запнулась, растерялась: — Ну… я… в смысле, к тебе… — Кооо мнеее?.. — протянул он, нарочито, почти мурлыча, будто пробуя на вкус её слова. — Блять, Максим! Поехали! — вспыхнула она, толкнула его в грудь. Развернулась и пошла — слишком быстро, чтобы не выдать смущения. Он усмехнулся, глядя ей вслед. На губах играла ухмылка. Достал фонарик, направил свет на дорогу перед ней. Раз уж не хочет идти рука об руку — пусть хоть так, главное чтобы не упала и не поскользнулась. «Что ж ты делаешь, окаянный…» — мелькнуло в голове, чувствуя от него заботу, внимание, щемящую грудь нежность. Он освещает ей путь. Во всех смыслах. Как будто стал тем светом, которого ей всегда не хватало. Неужели всё-таки влюбилась? Всё слишком запутано.. Она дошла до машины, дёрнула ручку. Закрыто. Ещё раз. Ещё сильнее. Хочется поскорее спрятаться в тёплом салоне, скрыться от собственных мыслей. Щелчок, короткий писк. Машина разблокирована. Боже, как неловко.. Она, погружённая в свои мысли, даже не поняла очевидного. Максим по привычке заблокировал машину, когда они вышли из неё. — Ты, пожалуйста, только ногой не выбивай, как дверь, хорошо? — произнёс он с издёвкой, подходя к автомобилю. — Машину чинить дороже, чем итальянский замок.  — Очень смешно, Максим Петросянович, — буркнула она, открывая дверь. И мгновенно скрылась в машине — Какая же ты склочная, Ангелинка… — сказал он, опускаясь на водительское сиденье, бросив на неё быстрый взгляд. — Ангелинка? — переспросила она, возмущённо, с приподнятой бровью. — Кому что не нравится — может сходить нахуй, Максимка, — отрезала она. Он завёл двигатель. В салоне стало слышно ровное урчание мотора — Всё мне нравится, — сказал он после паузы, глядя прямо вперёд. — Не нравилось бы — не возился бы с тобой. Он снова включил обогрев, повернув регулятор чуть сильнее, чем нужно. Чтобы ей было не просто тепло — чтобы согреть её. — Нам снова ехать два часа, — сказал он. — Можете дальше досыпать свои часы, Ангелина Юрьевна. — Чтоб вы меня опять за щёки лапали, Максим Николаевич? Ну уж нет, увольте. Они то на «ты», то на «вы» — полюбившаяся игра, с тонкой гранью между насмешкой и откровением. — Могу за другие места, если за щёки не нравится, — с издёвкой бросил он, скользнув взглядом по ней. — Ну попробуй, — ответила она, с лёгким хищным прищуром. — Без рук сможешь жить? — Да легко! — воскликнул он с воодушевлением. Она не сдержала улыбку, качнула головой. — Какой же идиот… — Забыла кое-что добавить, — сказал он. — И что же? — спросила она, стараясь не встречаться с ним глазами — Идиот, который тебе нравится. Он произнёс это уверенно, без тени сомнения. Тишина заполнила салон.  Усмехнувшись, он добавил:  — Хочешь сказать я не прав? Она замолчала. Отвернулась к окну. За окном мерцал снег, свет фар отбрасывал золотистые отблески на её лицо. Внутри всё неслось быстрее, чем они ехали. Его голос, его дурацкие шутки, то, с какой нежностью и трепетом он смотрел на неё — заставляло сердце биться быстрее. Заставляло вновь чувствовать что-то тёплое в области груди. Тепло медленно сползало вниз, собираясь внизу живота, пробуждая дрожь и распаляя тело изнутри. Хотелось просто дотронуться до него — к плечу, к руке, к чему угодно.. Хотелось раствориться в этом ощущении, в его запахе, в голосе, в присутствии. Хотелось перестать быть сильной хоть на минуту. Она готова.. снова довериться?  Это ощущение росло, смешивало злость, нежность, ярость и желание. Он умел бесить её — до дрожи. Но ещё больше — он умел касаться, даже не прикасаясь. Слова были бы лишними. Максим всё понял и без них. Точнее, чувствовал.  Ангелина прикрыла глаза и не заметила, как провалилась в сон. Максим услышал лёгкое, ровное посапывание. Повернул голову. Она спала — расслабленная, чуть нахмуренная, губы приоткрыты, ресницы дрожат. И в этой тишине он шепнул — почти беззвучно, едва шевеля губами: — Люблю… Она не слышала. И, может, именно поэтому он осмелился это сказать. А если бы услышала? Если бы узнала обо всём прямо сейчас?  Если бы узнала всё — обман, страхи, причину его лжи… Поняла бы? Простила? Он не знал. Лишь надеялся на какое-то понимание.. Надежда что однажды она всё поймёт. Что поймёт, как сильно он её любит. Что всё, что сейчас делает, — для того, чтобы защитить, сохранить, вытащить из мрака.. Максим вздохнул, вернул взгляд к дороге. Снег ложился плотным ковром, свет фар резал ночь. Не думать о том, что будет. Только не сейчас.. Просто ехать. Быть рядом. Жить сегодняшним днём. А завтра… С завтрашним днём он как-нибудь разберётся. Подъехав к дому, он плавно заехал в гараж и выключил двигатель. Тишина сразу накрыла, только гул металла ещё откликался в воздухе. Время давно перевалило за одиннадцать ночи. Максим повернул голову — и завис. Она спала. Спокойно и беззащитно. Щёки чуть розовые от тепла, губы приоткрыты, дыхание ровное, грудь тихо поднималась и опускалась. Чёрт, как же она сладко спит.. Вот как теперь будить? Рука сама потянулась к её щеке. — Только попробуй, — тихо сказала она, не открывая глаз. Он вздрогнул, резко отдёрнул руку. — Блять… Не пугай так.. Я думал, ты спишь. — Я не сплю с того момента, как ты стал барабанить пальцами по панели, — сонно пробормотала она, медленно открывая глаза. — Курс успокоительных пропей, если такой нервный. — Да с тобой никакие успокоительные не спасут, — отозвался он, усмехаясь.  — Я скорее сопьюсь, чем вылечусь. — Неудивительно, — хмыкнула она.  — Меня не каждый может потянуть. — Да чтоооо тыыы… — протянул он, и в голосе зазвучал низкий, предвкушающий тембр. Щёлк. Раздался звук блокировки дверей. Ангелина нахмурилась, потянулась к ручке — дёрнула. Закрыто. — Ты что делаешь? Открой. Он не ответил. Его рука легла ей на колено, уверенно, горячо, проскользнув под мягкий край шубы. — Спорим, что потяну?.. — тихо, с вызовом. Её ладонь накрыла его. — Максим… Он откинул её руку с лёгким нажимом и двинулся выше. — Ты что-то хочешь мне сказать? — усмехнулся он. Его пальцы нашли внутреннюю сторону бедра — тёплую, дрожащую. Он сжал чуть сильнее, костяшкой задевая паховую область — и услышал её короткий, сдержанный, но предательски сладкий звук. Женские ноги сами собой разошлись чуть шире. Его рука пошла выше, к животу, чувствуя, как кожа под пальцами живёт, пульсирует. Он двигался выше — медленно, уверенно, касаясь так, будто рисовал по ней невидимые линии. Его ладонь чувствовала жар, её дрожь, её безмолвное "да". Пальцы задели край джинсов, поддели ткань, проникли чуть под неё. Ангелина прикрыла глаза и закусила губу, сдерживая дыхание. Всё внутри сжалось от напряжения и желания — хотелось, чтобы он не останавливался, и одновременно, чтобы остановился. Мир сузился до одного ощущения: его дыхания  и его руки у живота. И вдруг — остановка. Он наклонился ближе, так, что она почувствовала его губы у самого уха: — Ну что, потянул?.. Резко стало холодно. Холодно от его отсутствия. Открыв глаза, она увидела, как он отстранился и спокойно нажал на кнопку разблокировки. — Выходим, Ангелина Юрьевна. Приехали. — сказал он и вышел из автомобиля. «Вот же паскуда… Мстит…» — мелькнуло у неё в голове. Она поправила шубу, чувствуя, как внутри всё горит. Ещё немного и Ангелина сгорит в собственном пожаре. Теперь настроится на ритуал будет невозможно. Но и силы надо выпустить, иначе ритуал пойдёт ей во вред. Конечно был один вариант, но… Нет. К чёрту всё. Он сбил её окончательно. Она уже ни о чём не может думать. Только о нём. Значит будет выполнять роль «помощничка». Он окончательно выбил почву из-под ног. Теперь в голове — только он. Значит, вместо нужного ритуала, придётся выбрать вариант «побыстрее». «Пристегнитесь покрепче, Максим Николаевич…» — подумала она, и лукавая улыбка медленно расползлась по лицу. С этой улыбкой, сияющими глазами и опасной мягкостью в движениях она вышла из машины. Прошла мимо него, чуть задела плечом, не глядя. Максим прищурился, смотря ей вслед. «Чего это она такая довольная?..» — пронеслось в голове. Обычно после таких стычек она либо злорадствует, либо орёт. — Что-то тут не чисто, — пробормотал он и двинулся за ней. Оба вошли в дом. Максим включил свет. Они молча отряхивали снег с одежды. В доме стояла тишина. Парни знали: если Максима нет после одиннадцати — вопросов задавать не стоит. Они не настолько дураки, жизнь им дорога. После 23:00 — по комнатам. А Зинаида… та вообще в десять уже видела сны, жила по биоритмам, как кукушка по часам. Максим медленно подошёл к Ангелине и помог снять шубу. Ткань зашуршала, волосы наэлектризовались. Аккуратно повесил шубу в гардероб и, обернувшись, встретил её взгляд.  — Ну что, на боковую, Ангелина Юрьевна? — спросил он.  — Естественно, Максим Николаевич, — ответила она, чуть приподняв подбородок. — Тогда прошу… — он сделал шаг в сторону, пропуская её вперёд. Она подошла к лифту и нажала кнопку. Металлический звон отклика лифта показался ей неожиданно громким. — Да ладно… Неужели? — с издёвкой сказал Максим, наблюдая за ней  — Опробовать надо ваши нанотехнологии, Максим Николаевич. — ответила она. — Вдруг непригодны для жизни? — Надо же… Хоть бы кто сказал, что придёт ревизорро, я бы подготовился. Пыль бы протёр… — усмехнулся он, чуть склонив голову. — Бесполезно, — сказала она. — Всё равно не прошли бы проверку. — Это ещё почему? — лениво спросил он. Он прищурился. — На что вы намекаете, Ангелина Юрьевна? Что у меня не хватит на вас сил? — Да упаси Господь, — с наигранным ужасом округлила она глаза. — Не в коем случае, Максим Николаевич. Как вы могли такое подумать?.. Было жарко, до невыносимости. Казалось, воздух между ними густел, становился вязким. Лифт наконец открылся, издав короткий металлический звон. Они вошли внутрь. Тесное пространство, отражение в зеркальной стенке — двое, слишком близко стоящих. Секунда, другая. Ни один не произносит ни слова. Только лёгкое дыхание и гул крови в висках. Когда двери раскрылись на третьем этаже, тишина между ними казалась громче любого звука. Они вышли — нога в ногу, синхронно. Ангелина первой дошла до своей комнаты, повернула ручку и, обернувшись, подарила ему улыбку — многозначительную, с лёгким прикусом нижней губы, с тонким намёком. Он подумал что это очередная провокация, простая игра, поэтому не поддаваясь произнёс:  — Сладких вам снов, Ангелина Юрьевна.. Нет. Так просто он не уйдёт. — Максим… — её голос дрогнул, лицо мгновенно поменяло выражение. Она чуть нагнулась, инстинктивно схватившись за живот. Он мгновенно оказался рядом. — Что случилось? Где болит? Сильно болит? — Сильно… — томно выдохнула она и схватилась за его шею, притягивая к себе. Губы встретились в резком, жадном поцелуе. Она вторглась в него, язык исследовал рот, наглый, бесстыдный, возбуждающий до дрожи, сладкий, с привкусом спиртового ореха что остался легким шлейфом после ритуала. Он ответил, мягко, но страстно, сливаясь с ней в этом грешном танце.  Руки скользили по лицу друг друга, углубляя поцелуй, затягивая в вихрь порочных, дурманящих чувств. Она потянула его за собой в темноту комнаты, и он пошёл,  ведомый этим жгучим, почти болезненным желанием, когда отказаться невозможно. Дверь за ними захлопнулась с громким щелчком. Он схватил её за талию, не отпуская губ, и подталкивал к кровати, жадно, почти отчаянно. Вдруг она положила ладони ему на плечи, остановив у самого края кровати. Разорвав поцелуй, она тяжело выдохнула и шепнула: — Я… — Если не хочешь — не будем… — мягко, шёпотом ответил он, переводя дыхание. Неважно насколько сильно он хочет её, он готов ждать. Ждать, когда она будет уверена в своём решении на сто процентов.  Она подняла на него взгляд. Лунный свет пробивал окно, играя на её лице, и глаза её сияли по-особенному. Больше нет издёвки, нет маски, нет брони — только искренность. — Хочу… Очень хочу… Но… — прошептала она, голос дрожал. — Но…? — спросил он тихо, осторожно заправляя прядь волос за её ухо. Осознавая, что в этот раз всё не закончится на обычной игре, а пойдёт дальше, глубже, в самое нутро, она ответила: — Боюсь… Неожиданное откровение. Он положил ладонь ей на щёку, притянул ближе и шепнул, коснувшись макушки губами: — Я не сделаю тебе больно… Доверься мне… — Меня столько раз использовали… — тихо ответила она. Он заглянул ей в глаза: — Я не такой… Взяв её за руку, он положил её на своё сердце. — Чувствуешь? Оно не может обманывать… Сердце разрывалось, грозясь пробить грудную клетку и выскочить ей на ладонь. И, возможно, это можно было бы назвать простым возбуждением… Но она чувствовала своим чутьём, что не врёт. Впервые за много лет она чувствовала что ей не врут. Чувствовала, что это не только на физическом уровне. Он хочет не только её тело, а её целиком. Всю. Со всеми её закидонами, капризами, характером, душой.. Слёзы стали застилать глаза. Заметив её слёзы, он притянул ведьму к себе. Обнял так, что казалось, держит весь её мир. Слова были лишними. Ангелина всё ещё боится настоящей близости. До этого были только игры, поверхностные прикосновения, искры и смех. А сейчас… Сейчас довериться — это рискнуть всем. Возможно ли довериться и зайти дальше, после пережитого? Несколько лет назад… Брак. Брак по расчёту. Идеальное предложение — то, что нужно, чтобы выбраться со дна. У него были деньги, возможности, но не было той власти, о которой он мечтал. У неё — стабильности не было, семьи не было, почти ничего, кроме веры в лучшее и эзотерики. Днём она работала консультантом в ломбарде, вечером принимала клиентов на «чистки» и эзотерические консультации. Больше всего специализировалась на «саване одиночества» и «хромой бабской доле» — помогала людям обрести личное счастье. Видеть результаты своей работы — счастливых людей, которые нашли вторую половинку — радовало её. Но временами эти успехи лишь усугубляли её собственные чувства пустоты. Она помогала всем, но не могла помочь себе. Ни в любви, ни по жизни, никак. Дар — это проклятие. Дар можно использовать на благо других, но никогда — для себя. Деньги, любовь, счастье — всё она добывала сама. Ведьмы — сапожники без сапог. Оставалось работать без выходных, надеяться на лучшее. Жить ради тех, кто наблюдал за ней свыше. Ради тех, кто когда-то обнимал, целовал, пытался дать всё самое лучшее, несмотря на трудности. Ради родителей. Ради отца, которого она спасла, нарушив все мыслимые и немыслимые эзотерические законы, пожертвовав своим будущим. Ради матери, погибшей в автокатастрофе, когда Ангелине было пять лет. Ради бабушки и дедушки, которые научили её надеяться на лучшее. Она не имела права унывать. Не после того, что ей дала семья. Всё, что с ней происходило — расплата. Расплата за спасение отца. Никто не обещал лёгкой жизни, но она не была готова к такой жестокости. К тому, что окажется на дне, что сколько бы ни билась, пробить себе путь невозможно — словно рыба об лёд. К тому, что ни один мужчина не сможет быть рядом, что все будут пытаться обмануть,  использовать и предать. Это была не просто боль — это уже переросло в ненависть к самой себе. Жить не потому что хочется, а потому что надо. Потому что слабость — роскошь, которую нельзя себе позволить. Потому что рассчитывать можно только на себя. Потому что это теперь с ней похоже навсегда… Душа и сердце погрузились во тьму. Она здесь, но её нет. Жила, но умирала внутри. Чем старше становилась, тем глубже уходила в себя, тем сильнее расшатывалась нервная система, доверие к миру и к самой себе рушилось. Смысла не было ни в чём.  Она жила на автомате: встать, почистить зубы, позавтракать, смена в ломбарде, вечером — клиенты, чистки, молитвы, ритуалы, будильник, и проронив пару слезинок - уснуть. Дни сменяли дни, все одинаковы. Не живёт. Не чувствует. Просто существует. Приходилось вкалывать и работать. Деньги зарабатывались потом и кровью — чтобы хотя бы сводить концы с концами. Едва хватало на минимальное. С Николаем Изосимовым она познакомилась на приёме. Через знакомых он слышал о её даре и через них вышел на неё. Вот оно, то, что нужно. Выслушав его предложение, она согласилась. «Хуже, чем сейчас, быть уже не может», — подумала она. Главным условием было — не вовлекать её в его интимные развлечения. Ей хотелось лишь тепла. Объятий, нежности, простого внимания. Без подтекста. Без сексуальных игр. Даже мысль об этом вызывала у неё отвращение. Она прекрасно помнила тот вечер в двадцать лет, когда едва не стала жертвой троих мужчин. Как бы всё закончилось, если бы не её дар? Она часто задавалась этим вопросом и вздрагивала. Без магической силы ей не справиться с тремя мужиками — это было ужасно, оставило след навсегда. Страх оставил шрамы, невидимые для глаз, но глубокие в сердце. В этом браке сначала всё казалось неплохим. Каждый получал своё. У Ангелины были деньги, роскошь, возможности, всё, что могла пожелать душа. У него — резкий взлёт во всех сферах благодаря её колдовству. Но когда дело доходило до ласки, до простого человеческого тепла рядом — он был груб. Ему это не нужно. Ему не хотелось. Зачем тратить время на объятия, на нежность без сексуального подтекста? Он играл в свои извращения, а она отказалась подчиняться — и поэтому стала ему неинтересна. Моментами тело просто сходило с ума от тоски по теплу. Оно ныло, будто просило не еды, не сна — а живого прикосновения, человеческого дыхания рядом. Иногда, в минуты отчаянной слабости, Ангелина позволяла себе сорваться. Поддавалась этому звериному, почти болезненному порыву — и искала утешение в объятиях помощника мужа. Он был другим. Высокий, крепкий, живой — не такой, как её холодный супруг, который трогал только для того, чтобы унизить. В этом мужчине было что-то простое, чистое, тёплое. Он смотрел на неё, как на женщину, а не как на вещь. Он мог прижать к себе, обнять по-настоящему, без расчёта. Его руки были нежными, но сильными. В них она впервые за долгое время чувствовала себя не тенью, не ведьмой, не игрушкой — женщиной. Он давал ей то, чего так не хватало: заботу, ласку, внимание. Его прикосновения излечивали невидимые раны, а дыхание на её коже будто сдувало пепел старой боли. С ним всё было иным — мягче, теплее, будто мир на мгновение позволял ей забыть о своей проклятой судьбе. Ночи, проведённые в его постели, были горячими и тихими, словно из другой жизни. В них не было пошлости — только нежность и долгожданное ощущение покоя. Он умел касаться так, что ей казалось: вот, наконец, рай существует, и она его коснулась. Но однажды этот рай превратился в новый ад. Утром, ещё в полусне, она услышала крик, треск двери — и увидела, как его вытащили из постели. Без слов. Без объяснений. Выстрел. Всё. Кровь на простынях. Мёртвые глаза. И Николай, холодный, бездушный, как всегда, стоящий у порога. Всё щёлкнуло. Что-то в ней оборвалось. С тех пор секс перестал быть удовольствием. Он стал угрозой. Тело запомнило боль — не от ударов, а от потерь. В двадцать — почти изнасилование. Теперь — убийство любовника. Что дальше? Нет. Больше она не подпустит никого. Ни одного чужого прикосновения. Любая попытка приблизиться вызывала ужас, словно кто-то тянул к ней нож. Если физическая нужда всё же прорывалась сквозь страх, оставалось только одно — короткое, одинокое спасение. Самоудовлетворение. Без опасности, без страха. Пусть без души — зато спокойно. Без крови. Без боли. Ангелина стала для Николая красивой игрушкой. Вот он выводит её на светский раут, вот он представляет её всем. Все в восхищении. Женщины смотрели с завистью, мужчины — с похотью. А он наслаждался. Ему нравилось видеть, как её хотят, но не могут прикоснуться. Как она принадлежит только ему — его собственность, его кукла. Он гордился ею так, как гордятся коллекционеры трофеями. А дома — бил. Издевался. Унижал. Она была для него вещью, которую можно поставить на полку, любоваться, но не отпускать. Она терпела. Потому что понимала: уйдёт — окажется на улице. Это было заранее прописано в договоре. Когда-то она сказала себе: «Хуже быть не может». Но ошиблась. Хуже — всегда есть куда. Душа, захлебнувшаяся в тьме, не могла дальше такого выдерживать. Она жила, потому что так было нужно. А потом — уже просто по инерции. Если бы не Максим… Если бы не та ночь, когда он похитил её — Ангелины больше не было бы. Да, она знала: самоубийство — грех. Но тогда ей казалось, что жить вот так — грех ещё больший… Настоящее время… — Максим… — прошептала она, прижимаясь к его груди. Сделав осторожный шаг назад, она заглянула ему в глаза. Он смотрел на неё, в его взгляде читалось нетерпение, ожидание её решения. — Я… верю… — тихо сказала она, улыбка играла в уголках губ, мягкая и доверчивая. Он сделал шаг вперёд, накрыл её лицо руками, ласково, как будто боясь причинить боль, и вовлёк в новый поцелуй — теперь более нежный, медленный, чувственный. Его губы скользили по её губам, то задерживаясь на верхней, то спускаясь на нижнюю, лаская их по очереди, открываясь новым ощущениям, не прерывая дыхания и близости. Его руки опустились ниже, скользя по нежной коже шеи, переходя к декольте и соскальзывая дальше к талии. Схватившись за край кофты, он прервал поцелуй, снимая верхнюю часть одежды и оголяя шикарный бюст. Глаза его тут же нырнули туда, завороженные  — Только не заслюнявь.. — усмехнулась она, ловя его взгляд, в котором виднелось помутнение.  Эта фраза послужила красной тряпкой: он притянул её к себе ближе, пальцы нащупали застежку на спине и с легкостью освободили грудь от оков ткани. Сделав мини-шаг назад, он стянул с нее лифчик и бросил его куда-то за спину. Вот оно. Он наконец-то дождался... Его взору открылись пара розоватых сосков, и он не сдержался, смяв её груди в руках, проводя ладонью по ложбинке меж ними. Опустившись на колени перед ней, он нежно прикасался к её коже, вызывая у Ангелины тихие стоны, в которых слышалась потребность. Ангелина, находя опору в его плечах, цеплялась в них ногтями, ощущая, как его губы скользят по ее телу, исследуя каждую его линию. Быстро разобравшись с молнией на джинсах, он стянул их вниз, и, поднявшись, подтолкнул Ангелину ближе к кровати, осторожно толкнув её назад. Она упала на кровать, но приподнялась на локтях, чтобы можно было наблюдать за его действиями. Схватив её за ноги, он приподнял их вверх, стягивая джинсы окончательно, и с легкостью расшнуровал её ботинки, бросая их в угол комнаты. Сняв с себя рубашку и швырнув её в сторону, он не обращал внимания на то, куда она упала. Это не имело значения. Разведя женские бёдра в стороны, навис сверху. В её взгляде читалось истома и он не смел томить ожиданиями. Его губы опустились ниже, к трепещущему центру её желания, где ткань трусиков уже промокла от предвкушения. Он вдохнул её мускусный аромат — сладкий, солоноватый, — и зубами осторожно зацепил край кружева, стягивая его вниз по бёдрам. Ангелина ахнула, её локти подогнулись, но она удержалась, не отрывая взгляда от его лица, пылающего голодом.Трусики соскользнули, обнажив гладко выбритые складки, уже набухшие и блестящие. Он раздвинул её ноги шире, пальцы впились в мягкую кожу бёдер, оставляя лёгкие следы. Первый поцелуй был нежным — губы прижались к клитору, словно пробуя запретный плод, и Ангелина выгнулась, её дыхание сорвалось в тихий стон. Затем он стал смелее: язык скользнул, обвёл набухший бугорок медленным кругом, чувствуя, как она пульсирует под ним, горячая и скользкая. Он втянул клитор губами, посасывая лёгким вакуумом, а зубы — осторожно, как намёк на боль — прикусили его, проводя кончиком языка, заставляя её бёдра дёрнуться вверх.  Более громкий протяжный стон сорвался с её губ, пальцы запутались в его волосах, прижимая ближе. Язык нырнул глубже, проникая между складочек, лаская вход, собирая её соки. Он чередовал: то нежные касания губами, то резкие покусывания зубами, то вихрь языка, кружащий вокруг клитора, пока её стоны не переросли в прерывистые всхлипы. Её тело дрожало, мышцы внутри сжимались, отдавая пульсацией. Дыхание Максима обжигало кожу Ангелины, когда он поднимался с колен. Его широкие плечи отбрасывали тень на её дрожащее тело. Аромат её возбуждения оставался на его губах, пьянящая смесь соли и сладости, от которой пульс бешено колотился где-то в горле. — Ложись… — пробормотал он низким и хриплым голосом, полным вожделения, указывая на подушки. Тембр голоса от которого по спине Ангелины пробежала дрожь. Она повиновалась, её тело опустилось на мягкие подушки, прохлада постельного белья резко контрастировала с жаром, исходящим из её естества. Чёрные как вороново крыло волосы рассыпались по лицу, обрамляя пылающие щёки и изумрудные глаза, горящие желанием. Она инстинктивно раздвинула бёдра, молчаливое, но осознанное приглашение, её гладкие складки всё ещё блестели в тусклом свете луны, выглядывающим через окно. Максим, устроившись поудобней, опустился между её ног, его руки нашли её бёдра, пальцы впились в нежную кожу, он упивался её видом – открытой, уязвимой, но в то же время сильной в своём желании.  — Ты чертовски красива.. – прошептал он, голос был хриплым от благоговения. Его ладони скользнули вверх по её бёдрам, отслеживая едва заметные следы от его прежних хваток, и он наслаждался тем, как её дыхание сбилось от его прикосновения. Он наклонился вперёд, его губы коснулись чувствительной кожи чуть выше её клитора, где-то в области лобка, дразня её влажным поцелуем, прежде чем отстраниться. Бёдра Ангелины шевельнулись, с губ сорвался пронзительный стон. «Максим, пожалуйста…» – её голос был тихой мольбой, и пальцы с силой вцепились в простынь. — Ещё нет… — поддразнил он, не сводя с неё карие глаз, и ухмылка тронула его губы. Он поднял одну руку выше, его пальцы скользнули по её животу, обвили пупок, а затем опустились ниже, чтобы коснуться набухшего клитора. Легчайшее прикосновение вызвало дрожь во всём её теле, она выгнулась , и он усмехнулся.  — Чуть терпения, Ангел… Другой рукой он нашёл её грудь, большим пальцем коснулся затвердевшего соска, медленно перекатывая его, пока она не стала задыхаться в этой ласке. Он приподнялся, его губы нависли над её губами, так близко, что она чувствовала тепло его дыхания, но поцелуя не случилось.  — Скажи мне, чего ты хочешь.. – прошептал он бархатным голосом. — Тебя.. – выдохнула она, её глаза были полуприкрыты, тело дрожало от его преднамеренных мучительных ласк.  Необузданная потребность, сорвавшаяся с её губ что-то в нём оборвала. Он пошевелился, находя руками её бёдра, пока сам удобнее располагался между ними. Его твёрдый и пульсирующий член коснулся её скользкого входа, и одно только прикосновение вызвало низкий женский гортанный стон. Сначала он дразнил её, скользя кончиком по складкам, покрывая себя её влагой, каждое медленное движение вырывало всё более протяжный стон из её губ. Затем, с нежностью, которая противоречила огню в его глазах, он сильнее раздвинул её ноги. Они заскользили по простыне и Максим толкнулся вперёд, постепенно входя в неё дюйм за дюймом, всё глубже проникая вглубь. Её внутренности сжались вокруг него, горячие и тугие, и он зашипел от этого ощущения, крепче схватив её за бёдра. Стон Ангелины был громким, почти благоговейным, когда она толкнулась ему навстречу, чтобы принять его во всю длину. Тело вплотную прижалось к нему, словно они были созданы для этого момента. Их ритм начался медленно, нежное покачивание, синхронизированное с её дыханием. Максим наклонился ниже, его губы наконец-то завладели её губами в глубоком, жадном поцелуе, поглощая её стоны, пока он двигался внутри неё. Ангелина обхватила его ногами за талию, подмахивая в такт, её стоны сливались с его хриплым дыханием. Каждый толчок был скользким, нежным исследованием её глубин, их тела обретали первобытную гармонию. Её руки блуждали по его спине, ногти впивались в кожу, побуждая быть его ближе, двигаться глубже, пока комната наполнялась тихими звуками их общего желания – скользящей кожей, прерывистым дыханием, неразборчивым шёпотом. —Я… могу?.. — прохрипел он.  — Да… — прошептала она, без слов поняв о чём он. Ей хотелось того же. Сдержанность Максима разбилась, как стекло, под тяжестью отчаянных криков и этого «да...» от Ангелины. Её ногти прочертили огненные дорожки по его спине, её бёдра сильнее дернулись вверх с желанием, не уступающим его собственному.  — Блять, Ангел… – прохрипел он, его голос был первобытным, карие глаза сверкали, когда он резко вышел, оставив её задыхаться от внезапной пустоты. Прежде чем она успела возразить, его руки схватили её за талию, перевернув на живот с такой силой, что кровать заскрипела под ними.  — Поднимай… – скомандовал он хриплым голосом, рывком поднимая её бёдра вверх, пока она не оказалась на коленях, уткнувшись лицом в подушки, а иссиня-чёрные волосы, словно чернила, рассыпались по ткани. Дыхание Ангелины перехватило, тело дрожало от предвкушения, её скользкое естество было выставлено напоказ и истекало, умоляя его. Вид её – с высоко поднятой попой, дрожащими бёдрами, блестящими складками – вызвал в нём новый прилив необузданной похоти, член болезненно пульсировал от потребности заявить на неё права. Он не стал ждать. Одна рука сжала её волосы, натягивал их на кулак, оттягивая её голову назад ровно настолько, чтобы выгнуть позвоночник, а другая направила свой толстый член к её входу. Одним резким толчком он набросился на неё рывком, её тугие стенки сжали его, словно тиски. Крик Ангелины был приглушен подушкой, которую пришлось прикусить, пытаясь сдержать силу крика. Он был со смесью шока и удовольствия, её тело дернулось вперёд от силы удара его таза.  — Чёрт… — выдохнула она, её голос был хриплым от голода. Максим задал карающий темп, его бёдра врезались в неё с мокрыми, ритмичными шлепками, которые эхом разносились по комнате. Каждый толчок был глубоким, безжалостным, его член растягивал её до предела, головка касалась той сладкой точки внутри, от которой она чуть ли не рыдала в экстазе. Его рука в её волосах сжалась, потянув ещё ближе к себе, заставляя её выгибаться сильнее, когда он наклонился над ней, прижавшись грудью к её спине.  — Хочешь грубо, не так ли?.. — прохрипел он ей на ухо, его зубы задели чувствительную мочку уха, прежде чем укусить её за плечо, достаточно сильно, чтобы оставить след.  — Да… Голос Ангелины сорвался, руки вцепились в изголовье кровати, костяшки побелели, когда она приготовилась к его натиску. Ее стенки сжались вокруг него, скользко и обжигающе, ее соки покрывали его член и стекали по бедрам с каждым жестким толчком. Воздух был густым от мускуса их секса, резкого запаха пота и непристойных звуков их сталкивающихся тел. Его свободная рука скользнула под нее, найдя ее клитор, и он сжал его между пальцами, грубо перекатывая, продолжая вбиваться в неё. Крики Ангелины стали дикими, ее тело сотрясалось от волн удовольствия-боли. Он шлепнул её по заднице, шлепок его ладони о её плоть вызвал резкий вскрик, ее кожа покрылась багровым оттенком. Его толчки стали беспорядочными, бёдра хлестали с неистовой силой, от которой сотрясалась кровать. Её стенки трепетали вокруг него, выжимая его член, и он чувствовал, как она снова балансирует на грани, её тело словно наэлектризовано под его гнетом.  — Давай… — прохрипел он, дёргая её за волосы, чтобы запрокинуть голову назад, его губы коснулись её уха, когда он вонзился в неё со всей силы.  — Кончай.. Тело Ангелины было словно наэлектризованным проводом, каждый толчок члена Максима посылал ударные волны по её телу. Её внутренности сжимали его всё крепче, скользкий жар её стенок пульсировал в ритме, соответствующем бешеному биению её сердца.  — Макс.. чёрт… — выдохнула она, её голос был прерывистым, приглушённым, когда её пальцы драли простынь, в попытке оставаться в реальности. Её бёдра дрожали, скользкие от собственного возбуждения, влажные звуки его члена, врезающегося в неё, наполняли воздух — непристойные, ритмичные, неудержимые. Максим чувствовал, как она еле держится, её тело — сжатая пружина, готовая лопнуть.  — Ангел…  — прорычал он, его голос был хриплым от похоти, его бёдра задвигались ещё сильнее, быстрее, с каждым толчком заставляя выкрикивать не то стон, не то его имя. Задница всё громче шлёпала, с каждым ударом плотно прижимаясь к его тазу.  Другая рука соскользнула с ее клитора, чтобы схватить ее бедро, пальцы сжимали синяки, когда он вбивался в нее с яростью, от которой сотрясалась кровать.  — Давай… — снова произнес он полушёпотом, не в силах сказать громче. Её тело повиновалось, прежде чем она успела что-либо понять. Крик Ангелины пронёсся по комнате, необузданный и безудержный, глаза закатились когда оргазм обрушился на неё, как приливная волна. Её бартхатные стенки сжимались в спазмах, каждый импульс выжимал его с двойной силой, от которой у него расплывалось зрение. По бёдрам стекало на простынь. Всё её тело сотрясалось, бёдра дрожали, пальцы ног поджимались, спина выгибалась так резко, что это граничило с болью. Она завыла, её голос срывался на высокий, отчаянный вопль, когда волна за волной удовольствия накатывала на неё, клитор пульсировал, соски терлись о простынь. Вид её распада — её раскрасневшейся кожи, дрожащих конечностей, того, как её естество трепетало и наполнялось вокруг него — лишил Максима последней нити контроля.  — Чёрт, Ангел… — взревел он. Руки легли на её ягодицы, раздвигая их, пальцы впились в плоть, пока он долбил её сзади: жёстко, животно, грязно. Его член набухал внутри неё, давление было невыносимым, и одним последним, резким толчком он погрузился в неё до упора. Его оргазм обрушился на неё. Каждый импульс был толчком, его член подёргивался, когда он наполнял её, жар его оргазма смешивался с её, изливаясь вокруг него, пока её стенки продолжали спазмироваться. Он рухнул вперёд, его грудь тяжело вздымалась у неё за спиной, их скользкие от пота тела прижимались друг к другу, когда по ним прокатывались остатки удовольствия.  Дыхание Ангелины стало прерывистым, её тело всё ещё дрожало, её естество в последний раз слабо сжалось вокруг него, словно не желая отпускать. Губы Максима нашли след от укуса на её плече, нежно поцеловав его, что резко контрастировало с яростью предыдущих мгновений. Воздух был тяжёлым от запаха секса — мускуса, пота и лёгкой сладости её возбуждения — свидетельство той бури, которую они развязали. Колени дрожали, разъезжаясь по постели, не выдерживая напряжения, и она, теряя опору опустилась на постель. Тело — обессиленное, но наполненное остаточным жаром — наконец позволило себе окончательно расслабиться.  Максим чуть подался вперёд, убрал из-под неё смятое одеяло и бережно накрыл сверху. Сам лёг рядом, близко, так что его дыхание касалось её плеча. Она хотела что-то сказать, но язык будто отказался слушаться. Мысли расплывались, растворяясь в ощущении тепла, которое медленно заполняло всё изнутри. Осталось только закрыть глаза и позволить телу утонуть в покое. Перед тем как сон окончательно сомкнул над ней свои крылья, она почувствовала — тёплую мужскую ладонь, скользнувшую по талии, и поцелуй в щёку — нежный, осторожный, благодарный, едва ощутимый.