Ночь длинною в жизнь

Гиацинт переворачивается на бок пачкая влажной землёй потный хитон ещё сильнее. Его густые кудрявые волосы непривычно прилипли ко лбу. Эта боль совершенно странная по сравнению с той моральной и физической нагрузкой, которую его учили терпеть с детства. Даже показалось, что вот-вот заплачет, но нельзя. А Борей всё-таки проявил наглость явиться, когда Аполлон отсутствовал. Конечно, принц продолжал его игнорировать, что задело больше. А что обычный смертный ответит Богу? У него нет права на отказ, хотя спартанец точно не против даже оттолкнуть. Всё равно ничего не изменит. Вот и последствия. Мозг старательно пытается стереть ужасный момент из жизни, но каждый раз, сжимая глаза от невыносимой боли по всему телу, в разуме Гиацинта преследует ухмыляющийся, довольный Северный ветер. А ведь он даже не вошёл. — Да ладно тебе, — Борей, прислонившийся к дереву, довольно таки далеко от того места, куда он бросил принца после секса в небе, устал наблюдать за, как он думал, псевдостраданиями, ведь слабое, по меркам богов, сопротивление, принял за невысказанное согласие. — Разве Аполлон так не делал? — тихими, как подобает ветру, шагами стал подходить к своему любимому. — Аполлон так не делал, — прошипел спартанец, с особой горечью выплюнув второе слово, чтобы сделать на нём акцент. Но, кажется, такой нрав только развеселил Борея. Гиацинт собирался подняться, хотя бы на локти, чтобы вытереть с лица грязь и позор, но получил пинок и, как самое ужасное наказание, снова приходится смотреть на изрядное лицо. И что делать? Подкачанные ноги сжаты вместе и закинуты на правое плечо Северного ветра. Парень неспешно моргает, обдумывая ситуацию, пока хитон медленно сползает по потным бёдрам, а чужие руки сопровождали столь противное действие от чего тошнота сильнее подступала к горлу, но что-то мешало выйти наружу, прям на эту рожу. — А как он делал? — спросил тихим, слащавым голосом, словно пытаясь задобрить. Что, опять? После всё как обычно. Возможно, строгая жизнь, полная ужасных наказаний за провинность больше не казалась ему тем от чего хочется сбежать творческой душе, которая не пригожа спартанцам, хотя его и братьев обучали письменности и искусству переговоров, а для чего последнее — без понятия, но Тиндарей, Икарий и Гиппокун вряд ли задавались таким вопросом. Гиацинт же младший из царевичей, так что трон светит только если первые трое погибнут в очередной бессмысленной войне. И таковым образованием с ним никто не занимался, но это намного интереснее, чем метать копья. Может быть с возвращением Аполлона всё встанет на круги своя, он снова захочет играть на лире, стрелять из лука и учиться врачеванию. Засыпать в спокойствии, зная, что рядом с тобой тот, кого любишь больше всех на свете; тот, кто дал надежду на лучшую жизнь, как для него, как для Спарты. В буквальном смысле лучик. Но о таком даже думать больно. Сможет ли рассказать о произошедшем, если всегда больно надоедливый разговорами принц вдруг стал тихим, вечно уставленным в одну точку: в столовой, на занятиях, на тренировках, даже ночью сверлил взглядом мраморный потолок, после чего волочил ногами как раненый солдат, которого следует убить, чтобы не мучался. Станет ли легче в мире мёртвых? Вскоре, если быть точнее уже сегодня Аполлон возвращается, и, вместо того, чтобы как и другие Боги после дороги отдохнуть на Олимпе, решает первой посетить Спарту и своего излюбленного парня. Гиацинт привык к таким встречам, так что ждал любимого в небольшом саду на заднем дворе замка. Когда-то в детстве он всё же уломал отца на подарок. Первый и последний. Получали ли обычные дети что-то, хотя бы на день рождения? Скорее всего нет. Значит это была такая привилегия для царской семьи. Но Амикл все равно заострял внимание на том, что младший сын мог попросить более достойный подарок. Слабый ветер колыхал прядь волос. Не северный. Восточный. Это Эвр так извиняется за проступок брата? В любом случае ветер не приносит ласки как раньше. Только воспоминания. Три недели длились так долго. Каждый день как месяц. Но всякий раз Гиацинт ловил себя на том, что сидит в одной позе, от чего тело сводит ещё сильнее. Лишь сейчас почему-то предположил, что если бы это время думал о Аполлоне, то переживания могли смягчиться. Или нет. Почувствовав на себе необычайной силы свет, обернулся. Пришёл. В золотом одеянии, но и без этого его божественная стать сияла и даже в спокойном взгляде читалось величие. — Я скучал, — всё таким же ровным, до боли родным голосом прошептал Бог, обняв возлюбленного. Но вместо привычной радости и прилива любви, к горлу подступила тошнота, остановить которую получается задержкой дыхания. С чего вдруг желанное прикосновения Феба стали настолько противными, что хотелось снова пойти к реке или в купальню? Прямо как после... После... Нет. Нельзя сравнивать его с таким противным Богом как Борей. — Я тоже скучал, — кое-как выдавила из себя царевич, чуть не выпустив изо рта не только слова, но и рвоту. И отпускать его, кажется, не собирает минут десять. Раньше бы он и не заметил, казалось бы что эти минуты — ничего, одно мгновение, а теперь время остановилось вновь. Когда Аполлон отстранился это ощущалось как камень с плеч. Но что делать дальше? Как вести себя, чтобы любимый не догадался о пережитом позоре? И как на зло из головы вылетели любые подробности их отношений. Может, это правда всё неправильно и он любовник Борея, а с Аполлоном он под действием чьих-то чар? Может, сексом Северный ветер хотел ему напомнить, но... Нет. Всё не так. Гиацинт ведь помнит как днём его учили стрельбе, а вечером лежал на коленях своего парня, утопал в его голосе. Наоборот! Борей загнал его в свои чары. — В отъезде я так много думал о тебе, что сочинил несколько песен. Послушаешь? Думал. Да. Конечно. Он идеальный партнёр. Думал. У спартанца же все заботы пролетели без единой мысли о нём. Только когда Борей... Звучит оскорбительно. Подумать о Фебе один раз в месяц, да ещё и во время того, как его насиловали. Лучше бы его убили. — Конечно хочу, к чему вопрос? Воспоминания мало-помалу возвращаются. Принц, как раньше, лежит подле Бога, пока тот ловко перебирал струны лиры, с сад наполнялся песней и мелодией. Глаза обоих закрыли. Вот только у одного, чтобы погрузиться в нужную атмосферу, то у второго от тяжести век. К сожелению, звук проходил мимо ушей Гиацинта, пока тот проваливался в сон. Темнота. Но во тьме он может видеть своё тело, не больше. Грязное тело. Невидимые следы от прикосновений вдруг стали явными. Светящимися. Живот скручивает. Бёдра и руки покрываются новыми следами. Внезапно парень разразился слезами, но из груди не вырвался крик. Он даже рта не мог открыть. Упав на колени, начал отчаянно хвататься за губы и горло, чтобы вдохнуть. А тошнота подступала выше. А чужие руки сжимают внутренние части бедёр. Поднимаются. Поднимаются. Проснувшись в жару, стал лихорадочно глазами искать что-то... Кого-то. И этот кто-то был перед ним. Обеспокоенный Аполлон склонился над ним, поглаживая щёку. В помутневшем взоре заметил шевеление его губ, но разобрать слова — не разобрать. — ... Я так испугался, когда не смог разбудить тебя! — доносился до ушей надломленный голос. Он разве так долго спал? Всего пару мгновений. Нет, всё же дольше. Намного. Чьи-то длинные, противно мягкие пальцы обхватили локти и попытались вырвать из крепкой хватки Феба. — Нет, пожалуйста... — отчаянно требует остаться с любимым, случайно сказав вслух. — Что? Гиацинт, ты о чём? И ничего. Даже темноты нет. Просыпается он снова уже в объятиях Бога, который играет успокаивающую мелодию, чтобы кошмары не возвращались. — О, проснулся, — наконец-то чёткий и родной голос разбудил желание прильнуть ближе. — На этот раз ты спал спокойно, — Аполлон убрал темные кучери с лица. — Открой глаза, боюсь ты опять заснешь. Нехотя подняв веки, Гиацинт встретился с разлюбленными золотыми глазами. Взгляд пробирает теплом до глубины души. Утешение. Полный любви и понимания, после того, как его заставили смотреть в синие, что жаждали одного. — Люблю тебя — внезапно сказал смертный, протянув руку. — И я тебя люблю, — Бог перехватывает ладонь возлюбленного, целуя тыльную часть. Теперь всё хорошо. Тиндарей, Икарий и Гиппокун снова вынуждены слушать младшего брата, и спрятаться от него было невозможно. Особенно страдал Амикл. Заткнуть сына ему мешал лишь тот факт, что всему этому его научил Аполлон, а гневать бога себе дороже. Но когда время доходило до водных процедур, начиналось сначала. — Хочешь пойти в горы? — словно небрежно спросил Аполлон одним днём. Гиацинт слегка удивился, вытянув лицо. Пальцы остановились, чуть ли не запутавшись в струнах. Отложив лиру, подполз ближе. От этого движения с одного цветка улетела бабочка: белая и совсем маленькая, сама невинность. — Хочу. Пойти в горы, далеко от дома звучит как шанс оставить на время неприятные воспоминания, висевшие в воздухе во всех знакомых местах. И хорошо, что Феб решил не использовать божественную силу во время путешествия. Кроме того что они проведут больше времени только вдвоем, принц проверил свою силу и выносливость, которую, как ему казалось, растерял после того случая. Широкая, на редких поворотах очень даже узкая, тропа была вытоптана путишествиниками столетиями. Пыльная дорога, с кучей мелких камушек, которые так и наровятся проникнуть в сандалии. Редкая растительность, иногда даже пустые кусты и деревья. Попадались и цветы. Некоторые Аполлон срывал и вплетал в венок. Самые, по его мнению, красивые попадали в тёмные волосы и легко цеплялись за кучери. Кажется, пару раз спартанец даже не заметил как в причёску попали посторонние предметы. От их смеха бывало слышались шорохи. Всех зайцев распугали. И птиц, которые сопровождали возлюбленных славным пением. С каждым шагом облака будто спускались к ним. Гиацинт протягивал к ним руку, но они оставались всё так же высоко, со временем растворяясь в синеве неба. Земля уходила из под ног, дыхание захватывало. — Можем здесь переночевать. К тому же тебе нужно адаптироваться. Аполлон редко оставался на ночь, так что теперь можно вдоволь насмотреться на его лицо, что еле освещают звёзды и новая луна. — Ты такой красивый, — прошептал смертный, проводя подушечками пальцев по щеке Бога. И всё же мягкая у него кожа. У всех ли Богов такая? Кроме Борея. У него жгучая. — Ты красивее, — он перехватил руку любимого, переплетая пальцы. — Нет, ты. — Не спорь со мной. Но разве это его остановит? Они продолжили спор, который в итоге перерос в поцелуи. Поцелуи. Понимая что может не отделаться только этим, Гиацинт быстро подарил чмок в губы и лёг, отвернув лицо. — Я устал. Сладких снов. Аполлон, явно не привыкший к такому внезапному отступлению, несколько секунд лежал в недоумении с широко раскрытыми глазами и вытянутыми для поцелуя губами, довольствуясь сладостью, вторая осталась после приятных мгновений. — Да, конечно, я же он заставляю. Сладких снов. «не заставляю» Всё же во сне неосознанно прижался к Фебу и было приятно проснуться в объятиях. Подогрев на костре пару лепёшек, любовники проложили путь. — Сейчас должно быть легче, ты уже привык, — Бог заправил кудри за ухо, вызывав у принца улыбку. Остановившись, чтобы достаться из сандалии надоедливый камушек, Гиацинт рукой подал знак, чтобы его не ждали. Оставшись босым на одну ногу, подул ветер, загоняя пряди в лицо, особенно в рот. Северный. Он поспешил обуться и последовать за Аполлоном, но тут из волос выпал цветочек. Фиолетовый. Ветер ударил его о камень из-за чего лепестки порвались. Висел под таким неудобным углом, но из-за ветра не падал. Сопротивлялся, перед тем как пострадать сильнее. Остаток пути эта сцена не покидала разум, но принц делал максимально непоколебимый вид. И вот уже вершина. Не так уж и высоко, но вид сверху — нечто. Ясное небо было словно над самой головой. Нужно лишь встать на цыпочки, чтобы увидеть всё его могущество. — Скоро ты будешь смотреть на всё свысока, — Аполлон положил руки на плечи возлюбленного. — Хочешь я заберу тебя на Олимп? — Олимп? — переспросил Гиацинт, развернувшись. Жизнь на Олимпе дарована лишь бессмертным, значит подразумевается, то и он станет таковым. А от бессмертной жизни станет легче? Спустя годы, долгие годы, он забудет? При этом понимая, что Борея придется видеть чаще. Всё же лучше смерть и наслаждение где-то в Элизиуме. — Значит я никогда больше не увижу Спарту и семью? — попытался увильнуть от прямого ответа. — Конечно ты сможешь их навещать. К тому же, кто просит тебя идти сейчас? Я дождусь, — Бог переместил ладони на его лица, быстро целуя в нос от чего человек поморщился. В горах не лучше. Воспоминания проследуют даже вдали от дома. По возвращению его сразу встретила метушня. Слуги спешили из кухни в столовую и обратно. Столько блюд Гиацинт не видел даже на редких празднованиях дней рождений. Главную залу украшали цветами, и вдруг он заметил неизвестных людей. Гости? Что за повод? Искать отца бессмысленно, он только посмотрит так будто у него спросили что-то столь гулпое, что знают даже младенцы. Хотя, кажется, сейчас так и есть. Нужно зайти к Икарию. Вот только его нет в покоях. Ну конечно, делать ему больше нечего. И где теперь найти кто-то из троих? — Хомерос, — наконец-то удалось словить в этом потоке одного из слуг Тиндарея. — Где мой брат? И к чему все готовятся? — получив ответ на второй вопрос, у первого не останется сути, но царская семья знает побольше прислуги. — Все трое у молодого господина Тиндарея. Обсуждают предстоящую свадьбу. — Свадьбу?! Ещё стоя за дверью, Гиацинт услышал приглушённые разговоры и вопросы на подобии «а ты её видел?», «она очень красивая?», «а вы уже оставались наедине?». Младшему вдруг стало неловко, будто у него такое спрашивали. Но дальше следовали ответы, которые слушать не хотелось, отчего он постучал, и отключился от реальности до знакомого «Войдите!». Царевичам никто и не сообщил, что их братец вернулся, поэтому, перебивая друг друга, стали приветствовать, говорить как соскучились и снова про свадьбу. — Подождите, подождите! Я ничего не понимаю! — Тиндарей женится, — быстро объяснил Гиппокун, словно без него не понял. — На дочери Фестия. — Приготовление шло так быстро, но зато ты успел на церемонию. Как раз с нами сможешь найти жён. — Жён? — ошарашил Гиацинт. — Да, чтобы не быть как Тиндарей, — насмехался Икарий, явно наслаждаясь недовольством старшего. — Двадцать девять лет, а те только женится. — Это вполне хороший возраст. — Мне не нужна жена, у меня есть Аполлон. Братья покосились на младшего, а после рассмеялись, поставив Гиацинта в ещё более неловкое положение. — Аполлон? — вскинул рукой Икарий. — Он же Бог, бессмертен, вечно молодой. Вот будет тебе восемнадцать, максимум двадцать и он тебя бросит тебя как и других любовников. — Не говори так! Аполлон любит меня сильнее остальных! Он обещал взять меня на Олимп! — И ты поверил? — перебил Гиппокун. — Тебе бы с другими детьми играть, а не думать о ерунде. Гиацинт нахмурился. Как жениться, то нужно вставать первым в очередь, а принимать решения, так недорос. Нет, они просто завидуют, что он получают внимания кого-то из Богов, значит нужно опять испортить жизнь нелюбимого младшего принца. — Ты ему надоешь. Как обычно. Оставив братьев без ответа, Гиацинт вышел, намерено громко хлопнув дверью. Может, правда ребёнок? Ему шестнадцать, уже почти воин, его не баловали. Контролировали, жестоко воспитывали. Он не ребёнок. Он может сам понять любит Аполлон его или принимать решения, вроде, остаться в Спарте или отправиться на Олимп. Принц попросил Бога пока не появляться во время свадебных и послесвадебных церемоний, а потом можно всем доказать чистоту его любви. С братьями отношения стали более натянутыми. Единственный раз, когда заговорил: приподношение даров для Тиндарея и Леды. Дальше можно показывать своё упрямство. Как ребёнок. Гиацинт лежал в траве сада, жмурясь от лучей и наблюдая за бабочками, которые были не против сесть на него, словно на цветок. Безоблачное небо и полуденное солнце резало глаза, но стоило ему опустить веки, как его накрыла тень. А улыбающееся нависшее лицо застало врасплох. Шлем с двумя крылышками по бокам уловительно держался на тёмных волнистых волосах. — Гермес? — Доброе-доброе утро, принц. Удивлён, что ты один. Ни Борея, ни Аполлона. — Борей? С чего это со мной должен быть этот... Этот... Ты понял. — А я видел его. Как раз к тебе направлялся. А навстречу Аполлон, — Гермес начал изображать двух Богов руками. — Я думал они к тебе, но, кажется, решили поболтать. — Поболтать? — переспросил Гиацинт сам у себя, отказываясь понять, что неправильно расслышал, ведь неизвестно о чём Северный ветер захочет поговорить со своим соперником в любви. — Куда спешишь, Аполлон? Не к Гиацинту от? — Борей намеревался перекрыть ему путь, но лебеди ловко увернулись. — Не игнорируй меня! Если к нему, то сегодня моя очередь. Феб, как бы не хотел, остановился. Сжал упряж, неосознанно повернул голову. — Тебе бы следовало получше следить за своим любовником, — он обнял себя за плечи и заулыбался. — Он прекрасен в сексе. Похоже ты его мало чем балуешь, он только и делал, что молил о большем. И продолжал, продолжал, ликуя от вида гнева Аполлона. — Мог бы придумать ложь получше. Я недавно как раз видел Гермеса. Борей цокнул. Ему казалосьто весьма убедительным, доля правды то в этом есть. И когда Гермес исчез, Гиацинт встретился с Аполлоном. — Прости, Борей задержал. Он никак не сдается, пытался обвинить тебя в измене, — Бог рассмеялся с абсурда ситуации, но тревога на лице любимого заставила замолчать. — Гиацинт? — Я не хотел, — шёпотом. Еле слышно, еле открывала рот, еле шевеля губами. Но как же сложно ему это далось. — Что? — Я не хотел. В груди стало тяжело, а в глаза помутнело. Вот-вот и ноги перестануть держать его оскверненное тело. Словно сняли кожу, вывернули органы, облили грязью. Похоже, Аполлон понял, если испуганное «ах» из груди считается за осознание. Гиацинту кажется, что Аполлон теперь будет смотреть на него по-другому. Как на кого-то использованного, неверного. Противного. Того, к кому больше нельзя прикасаться, а не то сам опозоришься. Омерзительно. С липкой кожей, которую нельзя почистить до гладкости. Легко прицепляющегося к другим. Того, от чьего жалкого вида тошнит. Не только от вида, от самой мысли. Слабого. Беспомощного. Недостойного зваться принцем. Человеком. Жить. Да даже быть мёртвым. Что уже говорить о Олимпе и отношении с Богом? И Аполлон смотрит на Гиацинта по-другому. Как на сильного человека, которого посмели сломать. Как на того кто не имел права отказывать кому-то столь могущественному. Как вдруг вместо бойца, чью нарастающую с каждым днём силу он видел, пред ним предстал кто-то хрупкий, как стекло. В глазах, отражающие стойкость, что-то сдвинулось. Сожаление. Чувство вины. — Я не хотел — повторяет снова. Оправдывается. Задыхается. — Я знаю. Слова застали принца врасплох. Где же крики и обвинения? Онимевшие руки вдруг задрожали. Ноги совсем отказались стоять, но Феб успел. — Гиацинт? — обхватывает бледную щеку, в цвете которой всего три минуты назад сочилась жизнь. И цвет губ померк, а недавно они светились в улыбке. Глаза закрылись. — Ох, Гиацинт... С осознанием того, что Аполлон доказал свою любовь ему спалось спокойнее. Намного. Как никогда в жизни. Спартанец попросил не вспоминать это. И вообще ничего. Пусть всё будет как раньше. Почти. По утрам во дворце все просыпались мгновенно: сначала от лепета царевича, а после от музыкального сопровождения рутины братьев и отца. Днём наступала тишина, если кто-то бедный несчастный не зайдет на задний двор и пройдет близь сада, где Гиацинт босыми ногами ступал в мокрую от росы траву и ждал Аполлона. Сперва обмениваются любезностями, потом сидят под любым деревом и практикуют игру на лире, посвящая всё больше песен друг другу. Но и без этого всё было ясно: каждое соприкосновение пальцев, взгляд, шевеление губ, вдох сочился любовью. Ближе к вечеру следовали уроки стрельбы из лука. Первое время Феб мог прикасаться к смертному, указывая на его ошибки и подсказывая куда правильно поставить ногу, как поднять подбородок. Да и когда Гиацинт стал довольно опытным стрелком для своего возраста, прикосновения не прекратились, хоть и стали реже, а сейчас же им вовсе пришёл конец. Гиацинт позволял, но Аполлон сам боялся. Нужно было найти какие-то неоднозначные места. Плечи? И такая простая обыденная вещь как поцелуи стали словно чем-то неправильным. Бог сам стал ощущать себя неправильным за то, что не в силах понять чувства любимого. Какого это быть бессильным, находится рядом с тем, кто может всё? И получает всё. А что не получает по доброй воле, то заберёт, сделает хуже. Ему следует забыть, игнорировать, но как закрыть глаза на страдания самого дорогого тебе человека? — Ох, Гиацинт... А тот ещё и забыл обиду на братьев. Последний, не последний, а всё же претендент на престол, поэтому иногда для экономии времени их обучали вместе. Сейчас, правда, без Тиндарея, брак посчитали отличной причиной сделать его царём, да и когда твою жену привлек сам Зевс, это ещё плюс к статусу. Сидя в тронном зале, Гиацинт перегнулся через подлокотник, говоря какой-то бред братьям, смешивая свои слова с лекцией учителя. Тоже самое, что он делал в детстве. Может быть, поэтому а глазах остальных членов семьи он тот же ребёнок или виной тому разница в возрасте? Но он правда хочет, чтобы всё было как раньше. Ему нравится стоять по колено в речной воде, держа сандалии в одной руке. Не глубоко, течения нет особо, но в редкие дни чуть ли не сносит с безкаменной земли, а вообще просто щекочет кожу. Ему нравилось обливать братьев, а они вечно ворчали что вместе с водой на их волосы и лицо попала грязь. А когда с Аполлоном приходил не помнит, столь редкими были их встречи на этом месте. Сегодняшнее свидание немного отличается. Вместо лука Гиацинт выбрал диск. Феб был только за, тем более, это больше игра, чем тренировка, значит принёсет ещё больше удовольствия. И вот веселясь, принц замечает средь светлого неба в облаках тёмную фигуру. До боли, ужаса и тошноты знакомую. На его лице так же читается отвращение, но совершенно другое. От зависти, ревности. Снова пришёл портить настроение одним своим присутствием? Гиацинт хмурится, хочет отвести взгляд, но в последним момент следит за взмахом руки Борея. Резко смотрит в сторону Аполлона. Выше. Диск летит. Не вдаль, не рядом. В него. Какое место в мире лучше? Олимп с бессмертием, рядом с любимым или Элизиум с вечным умиротворением. Он слишком страдает, чтобы жить, но слишком любит Аполлона, чтобы умереть... Звон. Треск. — Гиацинт!