Ничего нет

Он не знает, когда всё пошло не так. Он слишком долго был в экстазе от красоты цветка. Настолько долго, что не заметил, как тот завял. Просто в какой-то момент, взглянув на него, он понял, что растение погибло от нехватки воды в почве, находясь прямо под огромным солнцем, сжигающим его дотла. Его цветок больше не радовал его. Он больше не смотрел на него своими нежными молочными глазами с неким недоверием и любовью, которые сейчас больше напоминали бездушные склеры. Все листья давно упали со стебля, оставляя силуэт пустым и одиноким. Золотые лепестки сгнили и выглядели как грязная солома. Темно-синий горшок с золотой отделкой, отдаленно напоминающий бескрайний космос, тоже будто выцвел, заставляя выглядеть бедное растение еще гнуснее. Но у него рука не поднималась избавиться от него. Ему было до ужаса жаль выкидывать нечто, что было ему дорого и радовало глаз ранее. Он пытался вернуть его прежнюю красоту: переставлял в другое место, подливал воды, сделал опору для стебля, чтобы он не валялся в земле как червь. Он пытался воскресить его, не понимая, что сделал не так. Он же немного забылся, а цветок так быстро погиб. Быть такого не может! Может, цветок просто не хотел быть с ним? Он же так старался для него! Жаль, так думал только он.

***

А ведь изначально все было прекрасно. Шедоу казалось, что они с Пьюр Ваниллой хорошо проводили время вместе. Они могли долго играть в Го или шахматы, находиться в библиотеке шпиля, разговаривать и чаёвничать. Несмотря на некую отстраненность собеседника, им всегда было чем заняться. Он искренне наслаждался компанией древнего, иногда забывая про своих подчиненных, которых такой расклад событий не особо устраивал. Господину они этого не говорили, лишь метая в сторону Ваниллы молнии из глаз, а тот только отводил взор разноцветных очей подальше, ведь сам был заложником обстоятельств. Несмотря на то, что они делят один соул джем, они были очень разные. Мнение одного часто отзеркаливало мнение другого, что приводило к нескончаемым спорам и дебатам. У каждого своя правда и каждый стоял на своем, до последнего не отступая. Шедоу вообще очень поразило то, как Ванилла мог злиться и огрызаться на него. Раньше он был как ангел во плоти и всегда хотел приходить к компромиссу, а сейчас, приняв ложь, он будто позволил своим внутренним эмоциям выплёскиваться наружу. Бист даже словами не мог описать свой восторг в такие моменты. Конечно, он не показывал этого, ведь столкновение интересов было намного веселее, чем нахваливание оппонента, но то, как блестели его глаза, выдавало его с потрохами, от чего отшельник лишь странно на него поглядывал и, хмурясь, спрашивал про его адекватность. Шедоу, конечно, съязвит, как и всегда, а потом продолжит говорить "истину". В конечном итоге все закончится тем, что они разойдутся кто куда, раздражённые друг на друга. Но обидки они кидают не долго, чаще всего Пьюр Ванилле хватает пару часов, чтобы обдумать любой инцидент и прийти к Милку, приглашая выпить чаю в знак перемирия. Это стало неким ритуалом для них. После каждой жесткой ссоры двое шли в одно и то же место, а именно на небольшой балкон с круглым столом и двумя стульями, пить ежевичный чай с какими-нибудь травами и сладостями, не говоря о конфликте. – Мне очень нравится разговаривать с тобой, знаешь, я и не думал, что ты можешь так много знать. – как-то сказал Ванилла во время чаепития. Тогда его взгляд был направлен в чашку, которую тот держал двумя руками, чтобы согреться, хотя она точно не подходила для этой задачи. Для их ритуала Милк достал прекраснейший сервиз ручной работы в единственном экземпляре. Он был в расцветке их нарядов, и, так как предназначался только для двух персон, печенек, деливших один соул джем, все устраивало. Если приглядеться, можно увидеть на каждом сине-желтом предмете красиво выведенную подпись их имен, чтобы у каждого была своя посуда. Шедоу никогда не расскажет собеседнику, как долго он пытался вывести эти надписи на донышках всего комплекта. Хорошо, что этот слепой котенок не додумался взглянуть на дно чаши, всегда оставляя немного недопитый напиток, и не переворачивал его индивидуальное блюдце, чтобы все же увидеть свои инициалы, о которых, к слову, даже и не знал. – Ну естественно. Я же раньше был бистом знаний, думаешь, я не буду знать таких мелочей? – как-то так ответил тогда Милк. Он перевел взгляд на Ваниллу, который склонился над чашкой чая, от чего волосы перекрывали его лицо и профиль не было видно. Тогда он не обратил на эту позу никакого внимания, ну, бывает, замёрз, бедолага, поэтому продолжил болтать о чем-то своем, смотря на убывающее солнце. Он так и не увидел немного печальную, но широкую улыбку Пьюр Ваниллы, его глаза, трепетавшие от радости, и нежный румянец на щеках.

***

А спустя пару дней Шедоу Милк убил друзей Пьюр Ваниллы. Как оказалось, они ещё давно придумали план его побега, но приступили к нему лишь сейчас. А ведь бист обмана думал, что его вторая половина приняла обман, и теперь они будут как одно целое, ведь кроме них самих никто не понимал их чувства. Но ошибся, поверив смешному обману отшельника. Очень огорченный предательством, он скинул его друзей с самой высокой точки шпиля в пустоту, чтобы потом на голову "предателя" из этой же пустоты высыпались крошки и сладкий сироп уже бывших товарищей. Он смотрел, как Ванилла держит в руках останки печенек и их вещи, как заливается слезами, что-то отчаянно кричит и дрожит всем телом. Он в бреду и истерике просил убрать наконец эту иллюзию и сказать, куда он дел его друзей, хотя сам понимал, что держал их в собственных руках. Шедоу, откровенно говоря, нравилась эта картина. Он улыбался прямо в глаза парнише и смеялся над ним, над его глупостью. Вообще, сейчас он видит в нем себя из прошлого. Такого же жалкого и нежного, что даже противно. Он тоже когда-то так же отчаялся, когда потерял все, чем дорожил, когда его идеалы были сломлены, когда все бросили его. Только вот святошу никто не бросал, это король обмана бросил его близких... В прямом смысле слова. Возможно, он так сильно хотел, чтобы Ванилла оказался на его месте, чтобы был так же сломлен, как когда-то был сломлен он, чтобы он понял его. Он так сильно хотел, чтобы они действительно были похожи. Его соул джем приятно гудит на груди, внутри которой он чувствует такое сильное чужое отчаяние, что его самого чуть трясёт от этого эмоционального штурма. – Ты получил по заслугам, предатель. Теперь-то понимаешь, что ты мой, а? – когда ему наскучило просто смотреть на ревущего Ваниллу, он с силой взял его золотистые волосы у лба и потянул на себя, чтобы парень, прежде сидевший над трупами, смотрел на него. Он выглядел так жалко: опухшие глаза, полные слез, красные щёки и нос, а из челюсти, что дрожала как осиновый лист, текла кровь. Видимо, прикусил себе язык или что-то в этом роде, бедняга. Его некогда нежные очи сейчас мешали в себе коктейль обиды, страха и ненависти в сторону биста, который тот безжалостно выпивал, наслаждаясь каждым глотком. Но, к сожалению, долго зрелищем насладиться не получилось. Ванилла грубым движением попытался вырвать голову из чужой руки, параллельно отводя взгляд. В голубом кулаке точно останется несколько прядей со светлой челки. На это действие он получает еще одну руку на лице, только уже на челюсти, сжимающую ее чуть ли не до хруста, вновь приковывая чужой взгляд к себе. – Почему ты не смотришь мне в глаза, Нилли? Только вот ответа ему так и не дали, ведь "Нилли" начал неожиданно задыхаться от большого обилия крови в глотке и судорожно кашлять. Шедоу такая реакция испугала, и он в итоге откинул от себя мученика, который в тот же момент рухнул на пол, все ещё пытаясь глотать воздух. Какой же он жалкий. Возможно, у него даже началась паническая атака, но это зрелище больше не доставляет прежнего удовольствия, и король покидает комнату под истощенный кашель и всхлипы с высоко поднятой головой. Как оказалось, Пьюр Ванилла так и остался лежать на холодной плитке и даже уснул беспокойным сном. Шедоу увидел его в таком положении спустя какое-то время, когда глазами теней решил посмотреть, как он там, в итоге так и оставив его валяться на полу. Заслужил.

***

С тех пор его куколка больше не смотрела ему в глаза, вечно отводя их куда угодно, только не на него. Последний раз, когда он сделал это добровольно, произошёл спустя пару дней или недель после того самого инцидента. Тогда они встретились в коридоре, в котором Шедоу уже поджидал его. Ванилла так долго сидел в своей комнатушке, что король успел заскучать с непривычки после столь длительного времени, проведённого вместе с ним. И когда тот наконец-то выполз из свой халупы, Шедоу был вне себя от радости. Встретил он его неожиданно, выпрыгнув из тени на потолке, до ужаса напугав этим отшельника, привыкнувшего лишь к тишине с собственными мыслями, разбавленной стуком посоха, на который тот опирался, пока шел до кухни. От испуга он чуть не упал на пол под дикий ржач второго. Шедоу, конечно, начал опять шутить над ним, говорил, как "рад" его видеть и что лучше бы он так и остался гнить в кровати. Он до сих пор не понял, что тогда так сильно разозлило Ваниллу. Может, шутка о том, что он похож на крысу, или предложение выпить чаю на их балконе, которое, к слову, впервые сделал сам Шедоу! Но не суть. Некогда нежные молочные глаза уставились на него с такой яростью и огнем, что он даже на пару секунд завис. В его прекрасных очах больше не было видно того света, который так бесил Милка раньше. Это заставило его ухмыльнуться и снова начать издеваться над ним, уже с новой силой. Даже если древний и хотел что-то ответить, то под напором этой словесной пытки огонек в глазах вновь потух, и тот просто молча прошел мимо, тотально игнорируя биста. Это злило. Да как он смеет! Тот летел за ним, снова пытаясь разозлить, спровоцировать ссору, но Милк не получил в ответ ничего. Ни слова, ни взгляда, не кивка. Ничего. В конечном итоге, когда он уже закипал от злости, бист просто встал перед ним, закрывая проход. Увидев, как Ванилла летает в облаках, даже не слушая его, он собрал всю силу в кулак и вмазал прямо по смуглому носу. Силы у короля обмана было немало, и поэтому отшельник отлетел в стену с огромной скоростью, ударившись головой. Из носа текла кровь, измазывая в ней весь подбородок и шею, а из глаз градом лились слёзы боли. Но даже в тот момент он ничего не сказал. Лишь вскрикнул при ударе и скулил, как побитая собака после него, но все еще молчал. – Если снова будешь выебываться, ещё больше отхватишь. Понял меня? У Ваниллы очень сильно кружилась голова от столкновения со стеной, в глазах все плыло и темнело, а тело кидало в холодный пот и дрожь. Он пытался встать, но, как только оказался в более-менее устойчивом положении, упал обратно, теряя сознание, не выдержав такой большой нагрузки. Последнее, что он увидел перед отключкой, это Шедоу Милк, который растворился в тенях, что-то недовольно бормоча себе под нос.

***

Они так и не обсудили этот день потом. Они никогда не обсуждали их проблемы и ссоры ранее, и сейчас не стали. Но что-то точно изменилось. Да, все стало как раньше, до того, как Ванилла пытался уйти от него. Они снова пили чай на балконе, ели вместе, читали в библиотеке. Шедоу очень желал этого, ведь это действительно казалось ему комфортным, только вот теперь они оба стали какими-то другими. Ванилла перестал начинать разговор первым, больше слушал, чем говорил и смотрел куда-то в пустоту своим бездушным взглядом разноцветных глаз. А Бист стал злее и придирчивее, чем раньше, ведь теперь его много что раздражало в его кукле. Он пытался сломать ему конечности, чтобы потом слепить новые, смывал прошлые глаза, чтобы нарисовать новые, более выразительные, состригал волосы, чтобы вшить другие из более красивого материала, чтобы уж теперь он был идеальным. Но всегда было что-то не то. То только что нарисованная белая ресничка оказывалась кривой, то волосы начинали путаться, то одежда оказывалась не по размеру. Жутко бесит. Его покорная куколка больше не сопротивлялась, наоборот, без слов разрешала вырывать ей лишние клоки волос, менять одёжку и ломать. Ломать, ломать и ломать. Только что сделанные новые конечности всегда были не по размеру, цвету, форме, но он молчал. Знал, что они ему не подходят, знал, как сильно они отличались от оригинала, от которого так сильно хотел отойти хозяин, но все равно молчал. Это больно, меняться, уходить от своей индивидуальности в нечто страшное. То, во что превратился со временем Ванилла больше нельзя было назвать прежним Пьюр Ваниллой. Теперь он больше похож на нечто, от которого больше не осталось ничего, что он имел до встречи с Шедоу. Ни прежних целей, друзей, ценностей. Он действительно стал куклой, которая говорила только если нажать на специальный аппарат в районе груди. Он уже давно отдался в лапы своего зверя, забывая, кто он и кем был ранее, позволяя тому безжалостно жрать его тело и душу, не оставляя ни кусочка.

***

Шедоу Милк, как настоящий зверь, сравнивал остальных печенек с кусками мяса. Ванилла не стал исключением. Для биста он стал, как стейк из филе-миньон, он срезается с вырезки — длинной узкой мышцы, которая проходит вдоль позвоночника коровы. Эта мышца не подвергается большой нагрузке, что делает её более нежной, чем другие куски говядины. И они кажутся до ужаса похожими, одинаково нежные, мягкие и местами кровавые, ведь эту часть говядины готовят прожаркой medium и medium-rare. До момента прихода в его шпиль знаний, Пьюр Ванилла ощущался как стейк самой слабой прожарки, которую Шедоу очень не любил. По его нескромному мнению, гадость та ещё, которую и есть невозможно, но даже на такое находились любители, и, к его удивлению, немаленькое количество. При разрезе виднелось сырое мясо, которое было противно жевать, и даже относительно нормальная корочка не спасала ситуацию. Человек, придумавший такую прожарку, абсолютно точно идиот. Но вот когда этот прекрасный кусок мяса сам пришел к нему, он не мог отказать. Такой ценный и прекрасный стейк только он в силах сделать идеальным! Он посыпал его солью и специями, поставил мариноваться и, когда он впитал в себя вкусы пряностей, отправил в гриль. И вот, долгожданный момент, когда он достает его и кладет на тарелку, ощущая этот прекрасный манящий аромат, из-за которого хочется съесть его целиком. Он садится за стол и приступает к трапезе. И боже, как же это прекрасно! Мясо, что было предварительно очищено от противного жира, сейчас казалось самым вкуснейшим, что он пробовал за всю свои жизнь. Его даже не хочется перебивать гарниром или салатом, просто съесть все до конца. Вот он отрезает ещё один кусочек и засовывает в рот, но в этот раз что-то не так. Серединка кажется слишком сырой для медиума, и когда он смотрит на нее, ему мерещится там кровь. Тогда он решает, что снова ненадолго засунуть его в гриль будет хорошей идеей, а пока он займется салатом, ведь он, наверное, все же не наестся одним небольшим куском мяса. Но только время он не рассчитал, и вместо нескольких секунд он оставляет его готовится на несколько минут. И только почувствовав запах гари, спохватился и вытащил его из горячего прибора. Теперь говядина приобрела слишком темно-коричневый цвет, а запах был не такой, как раньше, да и по текстуре стал больше похож на резину. Но Шедоу все же решил его съесть, может well-done не так и плох для этой части животного? Только вот теперь он не поддавался ножу так легко, оторвать кусок было почти невозможно, а прожевать тем более. Как сильно не смыкай челюсть - жевать приходилось с большим трудом. Ни салат, ни хлеб, ни любой гарнир не спасают ситуацию, ведь теперь он просто отвратительный, что по вкусу, что по текстуре. Но зверь не признавал этого. Пытался съесть до последней крошки сквозь боль и слёзы, лишь бы не выкидывать, лишь бы не признавать себе, что проебался опять, и что даже слабая прожарка лучше, чем эта резина. Он говорил себе, что просто не привык к такой сильной прожарке, да и для стейка она не очень подходит, вот ему и кажется это странным, не понимая, во что превратился кусок говядины. И только когда его начнет тошнить от этого убожества, он поймет, что совершил. Только когда на глазах начнут наворачиваться слезы из-за бунта желудка от этого отвратительного ужина, он поймет, как ошибался, когда отправился его "доделывать". Только тогда он поймет, что мог просто отрезать кусок не по нраву и продолжить наслаждаться им, вместо того, чтобы отвлекаться на что-то другое. Он понял что то, что он испортил, было лучшее, что он пробовал за всю свою гнилую жизнь. Но было уже поздно. Как и всегда.

***

– Почему ты опять не пьешь чай и не ешь? Тебе же всегда нравилось тут, разве нет? – начинал злиться Шедоу Милк, видя, как Ванилла в очередное чаепитие молча сидит сложа руки, даже не притрагиваясь к приборам. Он всегда только и делал, что смотрел своими пустыми глазами куда-то в даль, будто видел что-то за гранью виденья человеческих возможностей. Или он просто ничего не видел перед собой и думал о своем, хоть и отвечал бисту, когда это было нужно. На коленях он всегда крепко держал свой посох, будто переживал за его сохранность, а сам был похож на натянутую струну. То ли от своей ровной осанки - Милку казалось, что в нем менялось абсолютно все, но, видимо, привычек это не касалось - то ли от чего-то другого... Шедоу не хотел думать, что от напряжения, ведь Ванилла так долго находится у него во владениях, что должен был уже привыкнуть ко всему. Да и каждый раз, когда он дотрагивался до отшельника, тот моментально обмякал в его руках. Этому действию он уже объяснения придумать не мог, но предполагал, что это из-за бескрайнего доверия. – Меня все устраивает. – Ванилла медленно моргнул, все так же смотря в небо. – Ну тогда почему ты не ешь!? – это уже начинало конкретно раздражать. – Не хочу. – А ты когда вообще ел в последний раз, скажи мне, придурок!? Постоянно только твоё "не хочу" и слышу. – на свои возмущения он получил лишь равнодушное пожатие плечами. Это действие окончательно выводит из себя лжеца, и он резко хватает второго за плечи, разворачивая его в полубоком к себе. Только вот его голова осталась почти в том же положении профиля, как и до этого. Даже глазом не повел. Шедоу заметил, что в последнее время стал слишком уж раздражительным, особенно рядом с его Ваниллой. Раньше он, кажется, был намного спокойнее и проще, а сейчас любое лишнее движение и он уже злиться. – Я о тебе забочусь вообще-то, а ты ко мне так, да!? – Мне жаль. – все так же холодно говорит его кукла, только вот его тон звучит до ужаса вымученно, а перед тем, как сделать это действие, будто на автомате, он глубоко и тяжело вздыхает ртом. Шедоу, сидя справа от него, видит, как взгляд темно-голубых глаз чуть опускается ниже к столу, а лицо становится еще мрачнее, чем прежде. – Да кому ты пиздишь! После этого левая рука с плеча перемещается на макушку соломенных волос, которые теперь и по ощущениям напоминали солому, и, крепко схватив, поворачивает чужое лицо к себе, скидывая шляпу. Теперь они смотрели друг другу в глаза, в какой-то мере одинаковые. Один глаз из прекрасной пары больше не блистал нежным золотом, а напоминал млечный путь, но был все же чуть-чуть светлее второго, который изначально был голубым, а сейчас выглядел как черная дыра. Неприятное зрелище, ведь, да, они теперь похожи до такой степени, что даже глаза почти идентичны, но это не то, чего ему бы хотелось. Пока его пара бирюзово-синих глаз смотрит с некой злобой и обидой, в ответ смотрят чужие черные бездушные склеры, будто сквозь него. Ему даже кажется, что там нет бликов или хоть намека на них. В них даже свет больше не отражается. Он трясет его голову перед своей и опять начинает повышать голос: – Что вообще с тобой не так? Но в ответ ничего. Больше никаких попыток его успокоить, помириться или, в конце концов, поругаться. Молчание. Он видит только то, на что сейчас, не моргая, смотрит Ванилла. Пустота. Она начинает появляться и в нем, поглощая с ног до головы, пожирая любой намек на адекватность в собственном мозгу. Эта мерзость передавалась ему, как вирус, от любого прикосновения ко второй половинке, а вот симптомы начали проявляться лишь сейчас. Только ему показалось, что он полностью вылечился от недуга, как оказывается, что он просто перешел к Ванилле, случайно его заражая. А тот ничего не делал, не лечился, не просил о помощи, просто позволяя себе погибнуть от этого ужаса. И он даже не виноват. Как всегда, виноват Шедоу. Как и всегда. – Да гори оно все блядским пламенем! – его как холодной облили в момент этого осознания, и он со всей дури ударил это бездушное лицо об стол, да так, что горячо любимый комплект посуды разлетелся в дребезги. Немного крема от торта, чай, осколки и кровь заполнили бронзовую кожу Ваниллы, который только пискнуть и успел. Шедоу, не жалея сил, бил его черепушку об стол, чтобы, как он думал, "выбить эту дурь". А тот и не особо сопротивлялся, лишь двумя руками прижимал посох к себе, вцепившись в него, как в самую ценную вещь на свете. Будто она была для него последней соломинкой, пока нечисть тянула его на дно. Зверь бил и бил его об твёрдую древесину, будто желая оставить дырку, что в голове, что в столе. Теперь белоснежная скатерть выглядела, как грязная тряпка, непригодная для своей изначальной задачи. Повсюду было полно клякс из всех возможных здесь жидкостей, а так же крошек. Только когда Шедоу случайно посмотрел на разломленный стол, он застыл и побледнел от собственных мыслей и действий. Тело бросило в жар, и он дрожащей рукой осторожно поднял голову отшельника, которая неподвижно лежала на обломках. И от увиденного Шедоу не то что побледнел - он позеленел от ужаса. Чистое и невинное прежде лицо сейчас являлось ничем иным, как кровавым месивом. Рот был немного приоткрыт и из него что-то вытекало, глаза были почти закрыты, лишь немного видно, как сильно расширились зрачки и как сильно они закатились назад, желая сомкнуться навсегда. Сироп был везде, на щеках, на ресницах, лился толстой струйкой из носа. Но страшнее всего выглядело не это. То, что так напугало короля обмана, торчало из лба древнего. А именно большой по размеру осколок из под желто-синей чашечки, который был воткнут прямо в голубую звезду над бежевыми бровями. Он вошел в череп примерно на треть и был весь в красной жиже, а там где была дыра, виднелось мясо. Но когда он немного присмотрелся к осколку, его зрачки, наверное, стали похожи на пуговицы. Он увидел надпись, что когда-то вывел своми же руками. "Пьюр Ванилла". Бежевая надпись, обозначающая принадлежность посуды, сейчас будто светилась во лбу Пьюр Ваниллы, и Шедоу Милку показалось, что он начинает видеть хуже от этого света. Перед глазами все плывёт, и он, как ошпаренный, откидывает светлую голову в сторону. Та с грохотом падает обратно на стол, не делая ничего. Не двигается, не говорит, не дышит. Он моментально выбегает из этого проклятого места, пытаясь вытереть с рук остатки этого акта насилия, но все, как-будто назло, прилипает к рукам и рукавам одежды, будто бы впитываясь в них. Он хочет убрать из головы выражение лица его цветочка, которого он только что чуть не погубил. Он точно будет в порядке! В других случаях он сам мог встать и подлечить себя, значит и сейчас в силах это сделать. Если что, он точно ему поможет! С ним все будет хорошо! Он просто в отключке, как и в тот раз! Пока он думает об этом, к нему подступает тошнота. Он не знает, что его кукла сломалась от его же рук.