Пепел

      У Джона черт неприглядных в характере так много, что для перечисления не хватит и сотни блокнотов и ручек. Одной надменности несоизмеримое количество, да упрямства в охапке с самодовольством тоже ой как не мало. Гордый павлин, гениальный ученый, плюющий с огромной колокольни на общественные правопорядки и принципы. Он все слабости у себя из организма как заразу вытравил. Паяльником выжег паразита безвозвратно, как червя вырывая из уставшего и заплывшего мозга, что тому ни под кожей не спрятаться, ни среди органов не засесть.       Только вместе с ним и остатки человечности сжигал на корню — чтоб наверняка. Чтобы люди без исключений глупыми казались, если не совсем потерянными идиотами, чтобы слова его ядовитые, острые, всегда верные, как Чеховское ружье — сказал — исполнилось. В кострище бросалось и сострадание, и жертвенность, да только не все сгореть до тла способно так же, как мечты и надежды.       А у Ло страх перед глазами и вкус горькой карамели во рту. Пережаренной, горелой, оседающей в глотке ядовитой змеей. Такой, что охватывает легкие, парализует работу сердца раз в два удара, пропуская еще десять последующих. Такой, что перед глазами не пеленой — завесой целой стелится, что дальше собственного носа видно примерно целое ничего. Такой, что щеки горячими слезами обжигает, капает в рот соленым вкусом, опадает на душе чувством слабости. А еще паника цвета горелого сахара, от которой мелко поджилки ходуном ходят.        У Ло руки побитые, грубые, и ноги под своим собственным весом подгибаются, не держат от усталости уже. Глаза слипаются, а на роговицах выжжены слова чужие. Колючие, на душе порезы мелкие оставляют. Сами они не болят, вот только корочку с заживающих ранок сдирать приятно, весело. Чувствовать возвращающийся вновь дискомфорт — уже не очень. Но детские шаловливые ручонки так и тянутся к болячкам на коленках, ногтями отдирают кожицу только-только схватившуюся, а потом пятна крови вытирают о новую футболку. И хорошо, если свою.       А еще у Ло тактильный голод. Но не тот, что красиво щекочет кончики пальцев, оседает бабочками в желудке и тяжелыми мечтами об объятиях. А тот, что словно паяльником выжигает ладони, больно кусает внутренние органы и не дает спать по ночам без подушки под боком, пока хоть что-то не будет сжато как в тисках. Тот, что оседает тонным чувством на голову и руки, заставляет молиться всем богам, когда уже к людям страшно приближаться — за руку схватить можно, по плечу похлопать. А хочется сжать. Сломать в ладонях, внедриться червем куда-нибудь под ребра и остаться там, обгладывая каждую косточку неторопливо. Вот такой у него тактильный голод, отпугивающий от себя окружающих людей не потому, что Ло страшный, грубый или жестокий, а потому, что переломать хочет в своих руках, да закопать потом, если придется.       Только Ло не страшный и не грубый, не холодный, и люди к нему липнут сами, как пиявки. Руки жмут, по голове все потрепать пытаются, наивно полагая, что ничего за этим не стоит. А ведь и правда, не стоит — нависает огромная лавина страхов и животной паники, закручивающейся где-то в области сердца в тугой жгут. Что капилляры перетягивает, к мозгу кровь не подпускает.       У Джона пальцы горячие, грубые на касания, сжимающие так правильно и совсем не осторожно. Без жалости, сожаления, но с огромным желанием то ли задушить собственноручно, то ли выдернуть из болота за шкирку, как тонущего котенка. По плечам скользят, под одежду забираются, колючим осуждением на коже остаются, почти что душат ту тревогу, что засела где-то глубоко. То, что пожирает, вырывает на корню, поднимая вместе с новой волной обжигающих слез и мерзким запахом пепла. Ло не красив — безобразен в этой слабости, и для Джона это аксиома, что так быть не должно.       Не должно быть долгих объятий, бормотаний с сожалением вперемешку, потухающего костра далеко в сознании и малюсенького огонька сочувствия. Чужих пальцев в своих волосах, хватающих то ли от страха, то ли от неясного перевозбуждения, горячего шепота прямо над ухом. Слова разбирать — себе дороже, да и не сдалось оно ему, вот только сердце горькими слезами обливается от вида того, как тело в руках дрожит и на пол оседает, сдается наконец. За одежду дергает, к себе прижимая, до хруста костей обхватывает поперек и едва не с ногами взбирается на колени.       «Позорный проигрыш» — шепчет гордость.       «Отдушина» — в догонку высказывает разум.       У Джона руки ловкие, везде касающиеся, гладящие совсем не ласково, пахнущие пеплом, кровью и застрявшими в глотке криками. Их клещами не вытянуть, даже если захочется. А желание действительно сосет под ложечкой, что вырвать хочется прямо здесь. Слезами, обидой, страхами, неоправданными надеждами. Всем, что копилось в душе вместе с желанием коснуться так долго.       То, что трепетно лелеялось месяцами, если не годами, отдается во власть безумному порыву. Сжать, сломать, поцарапать, поймать то, что обычно удержать в ладонях дольше двух минут едва ли возможно. То, что сильнее, быстрее, умнее в любой ситуации.       У Ло не слабость — чужой триумф. Очередная победа в их маленькой войне за первенство, которую каждый придумал сам. В маленькой комнате нет места счету и таблицам лидеров, громким крикам и колючим язвам на языке. Есть место тяжелым вздохам, всхлипам на грани слышимости, горячим рукам и чувству асфиксии, когда дрожь унять получается только с чужой помощью. Принимать ее не хотелось, понимать ее мотивы и последствия — тем более. Что-то внутри скребет надеждой о высоко горящем пламени, заглушающем все острые замечания от Джона об этом вечере потом. Что тот не гений, а человек со всеми ему присущими качествами. В случае альтернативы хотя бы частью, небольшой крупинкой.       У Джона руки — пожарище, обжигающие спину похлеще слез и тяжелых ударов. Характер примерзкий, что терпеть не выносимо, и практически полное отсутствие всего, что здравой логикой не является. Голос звонкий, громкий, да заедающий в голове незатейливой пластинкой, которую хочется снять и сломать пополам, только сил не находится. Любимая, значимая, родная, до дыр затертая.       Такая ненавистная, но все равно безумно дорогая. И Ло каждый раз божится, что когда-нибудь ее случайно уронит, переломит трахею и оборвет голосовые связки, чтобы язвы чужие больше не слышать.       А потом ее удается перевернуть.

Ты не один.

Я здесь.

Все хорошо.

Вдох-выдох, мы тут вдвоем.