Папа – мой учитель?

Утро.

14 августа. Будильник не нужен. Хван Ин Хо встаёт ровно за пять минут до нужного времени — каждый день, без исключения, без изъянов. Словно заведённый механизм, без единой поломки, без единой ошибки или нарушения подачи топлива. Шестерёнки в нём вращаются с пугающей исправностью, с пугающей точностью, словно Ин Хо не человек, а скорее… скорее бесчувственная машина, безошибочная система. Августовское солнце еле пробивается сквозь графитно-тёмные шторы, одаряя их владельца жаркими лучиками. Но ему плевать: такая погода раздражает его, она куда хуже прохладного ливня, который помогает шуму в голове поутихнуть, а мыслям — проясниться. С леденящей резкостью Ин Хо захлопывает тёмные куски ткани, оставляя в комнате полумрак, нарушаемый лишь ранее включёнными прикроватными лампами, мысленно отмечая, что в помощь шторам лучше повесить на окна тканевые жалюзи. Хван Ин Хо работает учителем английского языка и одновременно классным руководителем одного из классов в средней школе имени Пак Гван Сона — крупного лица в сфере благотворительности. Но Хван видел таких людей насквозь, видел фальшь в их глазах, эту напускную доброту и излишне благожелательный голос. Он знал, знал, что вся его карьера построена на лжи, но люди слепо верили ему, тянулись за этим огнём, который был старательно замаскирован под свет. В конечном итоге он сожжёт всех до тла, но и его развеют на ветру люди, которые заранее были подкуплены такими же «доброжелательными» богачами, стараясь сделать так, чтобы никакая информация не попала в руки назойливым и изголодавшимся по новостям журналистам. Впрочем, Ин Хо было плевать, он всегда читал, видел людей насквозь, может, иногда использовал это в собственных целях, но на таких напыщенных индюков тратить время и нервы не хотел. Хотя про нервы скорее сказано просто как полноценное окончание предложения, ведь Ин Хо был непоколебим и спокоен: его нервные клетки, казалось, были в безлимитном запасе, и он ни разу за всю свою жизнь не был тронут. Директор школы О Иль Нам был добрым, но мягкотелым, слабохарактерным. Он прогибался под других словно отсыревшая дощечка на чердаке — по-хорошему её надо бы заменить, но ведь никому нет дела. Он уважал своих работников больше, чем они уважали его. В особенности же Иль Нам боялся Хвана — его ледяного взгляда, острой сосредоточенности в движениях, непоколебимой уверенности. Ученики же любили директора: на все праздники ему доставались самые лучшие подарки, самые душевные, в них были вложены частички душ учащихся, что резко контрастировало с восприятием детьми господина Хвана, учителя английского языка. На всех его уроках стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь стальным отстранённым голосом, диктующим теории и конспекты для записей. На праздники же Ин Хо получал от учеников только испуганные, покорные взгляды. Хван был жесток в своём воплощении, живой айсберг без частички сожаления, без частички сочувствия. Он не шёл на уступки лишь ради того, чтобы у выпускника вышел красивенький бланк успеваемости — он вертел судьбами как хрупкой игрушкой, которую мог переломить одним лишь мизинцем. Мужчине нравилась эта власть, он ей упивался, он к ней привык, воспринимал как должное, словно все обязаны так относиться к нему. Сегодня должно было состояться родительское собрание перед началом учебного года, разбор последующего учебного плана, закупка учебников, уборка класса — всё как обычно, как всегда, но что-то Хвану всё же не давало покоя, а предчувствие его никогда не подводило. Идеально сидящий тёмно-серый костюм подчёркивал крепкую фигуру, аккуратно ухоженные волосы походили на те, что были у моделей модных журналов Лос-Анджелеса. Замочек чёрного кожаного кейса захлопнулся с звонким щелчком, не давая ноутбуку и кипе бумаг вывалиться наружу. Мотор завёлся с рёвом, будто дикий зверь готовился к нападению, и машина помчалась прямиком по центральному шоссе Сеула к корпусам средней и старшей школы.

***

Утро писателя всегда выдаётся насыщенным: мятая одежда, недопитый кофе, впопыхах собранная сумка и на ходу накинутая тканевая зипка. Всё как всегда, но на этот раз более волнительно, ведь... Хотя, давайте перемотаем на месяц назад. 12 июля Сеульский аэропорт встречает прибывших механическим голосом, оповещающим о приближении других скорых рейсов. Фудкорты с перекусами и небольшие кафешки почти полностью заселили зону ожидания улетающих и, вместе с этим, наоборот — зону выхода уже прибывших. Жизнь кипела в аэропорту: люди суетились, бегали, опаздывали или, наоборот, спокойно кушали, спали, ожидали объявления о рейсе. — Эй! Если бы ты так хотела поесть свои хот-доги, то шла бы побыстрее! — Да иду я, иду! Господи, папа, не делай вид, что сам их не хочешь. Мужчина улыбнулся. Да, всё-таки они с дочерью как две капли воды. — Папа, вон там, — сказала девочка, указывая пальцем на яркую вывеску, — там хот-доги. — Да где? Я не вижу, покажи ещё раз. Дочь обречённо простонала, взяла в руки щеки отца и начала направлять его голову в сторону вывески. — Теперь-то ты видишь? Или тебе ещё нагляднее показать? — Ааа, там что ли? Ты же мне вообще в другую сторону показывала. — Я тебе вообще-то туда показывала, это ты неправильно смотрел! Их шуточная перепалка длилась ровно до того момента, пока они не подошли к кассе. — На, — мужчина протянул бумажник дочери, — закажи что хочешь, помимо хот-догов, и про меня не забудь! Мне надо отойти. Девочка кивнула и повернулась к кассиру. Мужчина же в этот момент направлялся к уборной, попутно ощупывая карманы, чтобы чем-то себя занять, и тут он почувствовал в слоях ткани что-то прямоугольное и плотное. Рука потянулась внутрь. — Ах, водительское удостоверение, — шлёпнул он себя по лбу, — забыл убрать в бумажник. Подушечка большого пальца провела по фотографии и надписям: Сон Ки Хун. 37 лет. Права выданы 31.10.2016. Ки Хуну всегда нравился тот факт, что удостоверение ему было выдано в его день рождения, некий своеобразный подарок, ведь на права он сдавал экзамены бесчисленное количество раз, но сдал именно в свой день Рождения. Совпадение? Везение? Заученный от корки до корки алгоритм? Точного ответа Сон не знал. Мда, скоро уже менять, — пронеслось в мыслях. На фотографии был изображён милый паренёк с добрыми глазами и стрижечкой маллет, что резко контрастировало с внешним видом Ки Хуна сейчас: классические брюки, серый свитер, аккуратные серебряные часы на запястье и овальные очки. Стрижка же была короче, чем в далёком 2016-м, волосы у висков значительно укорочены, а чёлка после самолёта была немного взъерошена и спадала на лоб. Через несколько минут мужчина вышел из уборной, издалека подметив Ка Ён, которая искала свободный столик, одновременно таща на себе портфель и два чемодана. – Ка Ён! Подождала бы меня, зачем тащишь всё на себе? – уже подбегая ближе, выкрикнул Сон. Некоторые прохожие обернулись на него. – Ну, пап, смотри, там такое место у окна, его бы кто-то занял, если бы я не поспешила. Они присели за столик, который стоял у большого панорамного окна, захватывающего весь периметр аэропорта. Вид из него открывался потрясающий: большие сеульские небоскрёбы и шоссе мерцали разноцветными огнями, а машины гнались на сумасшедшей скорости в город, и лишь скромное количество — за город. После перекуса, выйдя из аэропорта, около входа их уже ждало такси бизнес-класса. Сон Ки Хун хорошо зарабатывал. У него было образование психолога, ещё в Америке он числился как один из лучших в своём деле, но всё же его всегда тянуло обратно на Родину. Развод с женой поспособствовал этому, он стал свободен. Между ними уже давно не осталось той далёкой любви, что витала в их атмосфере в конфетно-букетный период. Ын Джи стала холодной сразу после рождения Ка Ён. Подозревала Сона во всём, чём только можно. В конце концов закончилось всё тем, чем и должно было. Дочь Ки Хун забрал с собой, Ын Джи была совершенно не против, да и Ка Ён соскучилась по старым друзьям и знакомым улочкам. Раздел имущества прошёл честно и без скандалов: Ын Джи достался их дом в Америке, Ки Хуну — их двухэтажная квартира в центре Сеула и право на воспитание Ка Ён в родной стране. Свою тоску во время брака мужчина глушил писательством: сначала он сочинял небольшие черновые рассказы, а потом начал выпускать книги под псевдонимом, в том числе и по психологии. Они принесли ему немалый доход, да и до сих пор приносят. Конечно, Ки Хун не забросил это дело — он продолжает писать книги и вдохновлять людей по всему миру, ведь его рассказы были переведены более чем на 20 языков. О его книгах даже как-то упоминали в новостях. Сейчас же Сон сосредоточился на том, чтобы найти для Ка Ён достойную школу. Его выбор пал на частную среднюю школу имени Пак Гван Сона. Она славилась замечательным директором и хорошим качеством обучения. Учителя на фотографиях сайта школы выглядели очень дружелюбными, хотя был там один такой... Хван Ин Хо, вроде, странный какой-то... Впрочем, неважно, это просто обманчивое первое впечатление — так подумал Ки Хун. Ну что ж, он надеялся, что в этой школе вытерпят его дочь, ведь характер у неё был, мягко говоря, с перчинкой. Да, так лучше сказать. Несмотря на непростой характер, Ка Ён и вправду была умна, развита логически, интеллектуально и физически. У неё должно быть хорошее будущее. Учёба должна была начаться 15 августа — через месяц. Отлично, они как раз успеют снова привыкнуть, влиться в сеульскую жизнь и купить всё необходимое. 14 августа А вот теперь утро писателя выдалось насыщенным: мятая одежда, недопитый кофе, впопыхах собранная сумка и на ходу накинутая тканевая зипка. Всё как всегда, но на этот раз более волнительно, ведь Ки Хун впервые в жизни посещает родительское собрание. Обычно этим всегда занималась Ын Джи, но теперь вся ответственность за это пала на плечи Сона. Мда, в разводе есть и свои минусы. Бывшая жена лишь изредка говорила что-то про то, как проходят собрания, про сбор денег на очередные ремонты и безделушки для школы, про организацию поздравлений для учителей или учеников по каким-то праздникам. Она рассказывала это без особого энтузиазма, да и Ки Хун слушал вполуха, не особо желая вникать в смысл. Теперь же он жалел об этом. Очень жалел, что хотя бы на секунду не задумался, что, возможно, когда-нибудь и ему придётся окунуться в это, повстречаться с этим на арене лицом к лицу. Спустя столько лет школа пугала своей неизвестностью, своей непредсказуемостью. Ки Хун волновался, как подросток перед свиданием, которому мама дала денег на обеды, а он купил на эти гроши конфет в красивой обёртке. Машина кремового цвета модели Suzuki Vitara завелась с тихим рёвом, чемоданчик с вещами мужчины лежал сбоку на переднем сиденье, сухая кожа рук терлась о гладкий руль, контролируя плавные повороты транспорта, нога на педали лежала почти неподвижно. В салоне пахло слегка пряным ароматом едва уловимой корицы, кондиционер был включён на всю мощность. Лёгкая классическая мелодия играла внутри салона на маленькой громкости. Несмотря на, как казалось на первый взгляд, расслабленную атмосферу, водитель ни на толику секунды не был спокоен. Лицо было непроницаемым, лишь изредка дёргающееся веко выдавало напряжение. Всю дорогу он ехал как на расстрел, лицо побледнело, руки похолодели, тело будто бы парализовало — так казалось Сону. На деле же ничего из этого не случилось. Спустя десять минут машина остановилась на парковке, присоединённой к территории средней школы. Здание было пятиэтажным, фасад был усеян декоративными елями, сбоку от здания столовой располагались небольшие деревянные беседки, вероятно, чтобы кушать там во время обеденных перерывов в тёплое время года, либо же просто для отдыха. Сбоку от входа в школу были расположены турники и уличные тренажёры. На большой площади позади решили выстроить футбольное поле. Уверенной походкой Ки Хун вышел из машины, но, несмотря на внешнюю решимость, внутри творился настоящий ураган. Ноги каменели всё больше и больше с каждым шагом, газон казался каким-то подозрительно тусклым, да и вообще всё вокруг казалось подозрительно тусклым и... размытым. Стоп, что за чёрт? Ки Хун потянул руку к переносице, нащупывая очки. Точнее, их отсутствие. Похоже, он забыл надеть очки. — Ц! И почему всё сегодня идёт наперекосяк, — с досадой подумал он. Сон приехал на час раньше, чем нужно, чтобы успеть настроиться, привыкнуть к атмосфере и обстановке. Школа была большой: — Не то что моя школа в детстве, — хмыкнул Ки Хун. Коридоры учреждения встретили его тишиной. До блеска отдраенная белая глянцевая плитка отражала дневной свет из окон по всему помещению. Стойка с охраной пустовала. Доска с расписаниями и новостями, расположенная на единственной кофейно-коричневой стене среди всех молочных, была вдоль и поперёк заклеена бумагами и объявлениями о различных конкурсах для активистов. Раздевалка занимала добрую четверть всего первого этажа, шкафчики были выполнены в белых и молочных тонах, на многих из них покоились наклейки, приклеенные творческими учениками, которым хотелось разнообразия. Робкий стук каблуков мужских туфель о начищенную плитку отдавал звонким эхом по всему коридору. До собрания оставалось ещё около пятидесяти минут. Присев на небольшой диванчик рядом с растительной зоной, Сон опять начал думать. Какой же он чёртов дурак, о чём думал, когда так смело заявлял жене, что сможет без сторонней помощи воспитывать дочь. Он никогда не углублялся конкретно в школьные дела, касающиеся его дочери, да и вообще не углублялся в какие-то дела, касающиеся оформления документов на поступление ребёнка в какие-либо учреждения и всё тому подобное. Он полез туда, куда совершенно не следовало, но одновременно с этим чувствовал, что у него наконец есть шанс стать нормальным отцом — не тем, что постоянно на работе и, чтобы отмазаться, просто переводит деньги или покупает очередную безделушку, — он наконец-то сможет стать тем, кто и вправду участвует в воспитании ребёнка по-настоящему, а не по-иллюзорному. Ки Хун любил свою дочь. Любил больше всех на свете. Он готов был бороться ради неё до конца — эта мысль заставила его наконец поднять голову, а кулаки, сжимающие ткань штанов, расслабиться. Спустя двадцать минут самокопания он всё же встал с диванчика и на ватных ногах побрёл по коридору. Первый шаг к принятию — ознакомление. Здание нужно было изучить хотя бы мимолётно, чтобы не чувствовать себя чужим. Идя по длинным коридорам первого этажа, Сон заприметил лишь одну открытую дверь, создающую вокруг себя ауру гостеприимства. Табличка над ней гласила: Картинная галерея. Надпись звучала многообещающе, стук каблуков стал стремительно перемещаться в сторону двери. Большие полотна в деревянных рамах были развешаны по стенам и ограждены от смотрящих столбами с тканевыми лентами. Высокие потолки создавали иллюзию свободы и величия, мраморные полы были ослепительно глянцевыми. Белые, на первый взгляд шершавые, стены держали на себе белые подвесные фонарики, источающие яркий свет. Хрустальная люстра на потолке переливалась серебряными камнями, словно замороженными каплями воды, застывшими в замедленной съёмке. Все картины были по‑своему индивидуальны, но удивительно гармонично смотрелись друг с другом. Но всё же одна работа выделялась среди других. Картина, висевшая по центру главной стены, была в золотой раме. На ней был изображён парень крепкого телосложения, на коне и с мечом в руке. Его светлые вьющиеся волосы спадали на лоб, а голубые глаза, если присмотреться, источали невероятный свет. Находился он, кажется, в поле, усеянном колосьями пшеницы, но несмотря на добрую атмосферу, исходящую от парня, вокруг было много злых людей. Их лица исказили гнев и глубокая, сильнейшая печаль. Одеты они были в какие‑то лохмотья, которые поверх были покрыты кольчужной или кожаной защитой. Щиты и копья были в руках у каждого. Всадники на конях рассекали по солнечным растениям пшеницы, отстреливая во врагов стрелами из лука. Война. На картине была изображена война. Вдалеке виднелись величественные горы, у подножия которых была выстроена глухая деревушка. В огне. Она горела — языки пламени поглощали каждый квадратный метр, каждый листик, каждый домик. Мирные жители выбегали с детьми и животными на руках, наплевав на дома. В глазах – паника, страх, отчаяние, непонимание — целый винегрет из эмоций. Рядом с главным героем картины — добрым парнем с золотыми кудрями — стоял мужчина, чьё лицо было злостно перекошено, а в его занесённых над головой парня руках зиял меч. Пока ещё не заляпанный в крови. Пока ещё. Надпись под работой гласила: Картина «Добрый молодец», которую написал русский художник Иван Агапов в 1934 году. Выпущена в свет она была лишь в 1937 году. Картина перед вами несёт в себе очень большой смысл, всем читающим этот текст стоит задуматься. Да, эта картина и вправду заставляет задуматься. Возможно, Ки Хун даже напишет небольшой рассказ к ней. Интересно, откуда у них в Корее работа русского мастера? Да ещё и в обычной школе, а не в каком-нибудь музее. Наверное, копия, — подумал Сон. Время в собственных мыслях длится неумолимо быстро — мужчина заметил это лишь тогда, когда решил глянуть на часы. Собрание через десять минут. Ладони вспотели. Ради дочери — вспомнил свою недавнюю мысль Ки Хун и побрёл искать 457 кабинет — кабинет будущего классного руководителя.

***

На четвёртом этаже шума было побольше, чем во всей школе вместе взятой. Родители разбились по маленьким кучкам, щебеча каждый что-то разное в своей компании. Кабинет был найден минуты за четыре. Встав ближе к двери, подальше от основной массы, Ки Хун раздумывал о каких-то философских темах. Он уже было немного подуспокоился, как вдруг дверь кабинета распахнулась. Оттуда вышел мужчина в строгом чёрном костюме, его лицо было непроницаемым и до одури спокойным, стальным. Сон через свитшот почувствовал, как ему стало холодно. — Добрый день, уважаемые родители, пройдёмте за мной, — сказал этот непроницаемый, как казалось, робот. Странный он какой-то. Ладно. Ки Хун посмотрел на часы: ровно час дня. Надо же, да, их классный руководитель — сама пунктуальность. Родители, кто-то в деловых костюмах, кто-то в обычной летней одежде, синхронно, будто их движения были отточены годами, проследовали в класс. Сон ещё немного посомневался, а нужно ли вообще это? Может, они и без него обойдутся как-нибудь? Спустя, как казалось, вечность, Ки Хун всё-таки нехотя, но пошёл. И вот он переступает порог. Всё. Назад пути нет. Сбежать — нет шансов. В классе было просторно, одноместные деревянные парты стояли в полуметре друг от друга, бежевые стены, конечно, не добавляли уюта, но и не убавляли. Учительский стол был расположен на широкой и длинной ступени около доски, примерно на двадцать сантиметров выше, чем парты учеников. На стене около стола располагались две доски: меловая и маркерная для презентаций, над ней висел проектор фирмы... Ах, Ки Хун не разглядел, какой фирмы. Высокие окна были приоткрыты и пускали в класс тёплый летний воздух, освещая всё помещение золотым солнечным светом. В конце класса, у двери в кабинет учителя, располагались шкафы с множеством каких-то иностранных книг. Пробковая доска, что висела около входа, пустовала: в неё были воткнуты лишь несколько прозрачных кнопок. Сон уже было собирался сесть за последнюю парту, но с ужасом вспомнил, что очки-то остались дома. Он был готов отпинать себя за свою же глупость. Пришлось сесть за вторую парту второго ряда, на первую он не рискнул. Лицо учителя казалось... каким-то знакомым, будто он уже его где-то видел, но отчаянно не мог вспомнить где. — Приветствую всех на родительском собрании. Меня зовут Хван Ин Хо, я учитель английского языка, смежно с классным руководителем ваших детей. Хван Ин Хо... Хван Ин Хо... Хван Ин Хо?! Тот фрик с сайта школы? Мда-а-а, повезло же его дочери. Этот мужчина ещё на фотографии казался ему странным, будто не человеком. Ну вот КАК из всех учителей в этой школе им мог выпасть именно этот тип? Ки Хун никогда не полагался на удачу, но именно в этот момент он окончательно разочаровался: с этим учителем найти общий язык точно не получится. Шушуканья родителей и клацанье компьютерных клавиш тихими звуками раздавались по классу, отражаясь от стен и улетая дальше по коридору сквозь щель из-под полуприкрытой двери. Если честно, Сон ощущал себя каким-то лишним, каким-то изгоем. Все разбились по своим компаниям, а он что? Да у него единственные друзья — это книжки по психологии и заметки в телефоне. Всё-таки надо было идти в президенты. Вот если бы он это сде... Его рассуждения прервал стальной голос: — Итак, внимание, — произнёс Ин Хо холодным тоном, — на доске написан мой номер телефона, прошу запомнить его, если в будущем могут возникнуть некоторые вопросы. А сейчас давайте начнём. Ки Хуну стало не по себе. – Учебный год начинается 15 августа, то есть завтра. Как вы знаете, школа частная, форма обязательна, вы должны были позаботиться об этом заранее и купить её. – Ки Хун выдохнул: «Так, форму он купил, уже хорошо». – Учёба начинается тоже завтра, учебники выдаются в библиотеке, после окончания собрания прошу всех пройти туда за книгами. Ещё и за книгами идти. Почему их вообще не могут выдать детям в школе в первый же учебный день? Не-е-ет, это же слишком просто, конечно, нужно устроить какое-то ненужное родительское собрание. Так, стоп, соберись, Ки Хун, а то твоё лицо как открытая книга. Ин Хо как-то странно посмотрел на него. Ну всё, капут, теперь его точно считают сумасшедшим. Какой же придурок — Ки Хун? Ин Хо? Неважно, оба. Далее шли какие-то скучные монотонные диалоги про конкурсы для патриотов, художников, спортсменов, волонтёров... Да вообще всех. Ну и нудятина. Потом однотипные вопросы родителей по поводу расписания и учёбы. Но что-то всё-таки было не так. Хван будто... пожирал его глазами, такое чувство, что смотрел только на Сона и всё. Эти бездонные ямы, которые пытались назвать себя глазами, и вправду смотрели только на Сон Ки Хуна. Да, этот учитель английского определённо псих какой-то. Ки Хун где-то слышал, что лингвисты проклинают своих врагов на другом языке, пока те ничего не подозревают. Точно! Он абсолютно, абсолютно точно в какой-то секте! Хм, а это хорошая почва для размышлений. Тем более, Ки Хун никогда не писал фантастику, а теперь ему дали весомый повод... Так, да соберись ты уже! Это твоё первое собрание! Спустя долгих, нудных, скучных полчаса Сон всё-таки поднял глаза. Это... Да откуда на его парте уже появилась какая-то бланка с каким-то конкурсом? Он будто из мира отключился на эти тридцать минут. – Наше собрание окончено. – Уже?! Похоже, Ки Хун правда всё проворонил. – Если остались какие-то вопросы, задавайте. Если нет – проследуйте в библиотеку на втором этаже. Всего доброго. Как будто всего плохого пожелал. Тело затекло и окаменело, пока половину часа Ки Хун сидел неподвижно, потонув в собственных мыслях. С горем пополам найдя библиотеку, отстояв огромную очередь из родителей, дотащив тяжёлые учебники до первого этажа, он всё-таки дошёл до заветных дверей на свободу. Выход на улицу казался блаженством после двух часов в душной школе. И он был бы блаженством, если бы на пути опять не попался он – учитель английского, Хван Ин Хо. Да откуда он постоянно везде появляется? Ки Хун уже было собирался пройти мимо, как вдруг... – Добрый день, вы же были сейчас у меня на собрании? – это предложение прилетело в спину, как приговор. Ки Хун натянул самую вежливую улыбку из всего своего арсенала. Ну, хотя бы попытался натянуть — она жутко фальшивила, и повернулся на звук. – Добрый. Да, был, – натянуто ответил Сон. – Как вас зовут? Всё же я должен знать имена родителей учеников в моём классе, – сказал Хван с какой-то хитринкой и улыбнулся правой стороной губы. Ох, а этот фрик начинает раздражать. – Ки Хун. Сон Ки Хун – моё полное имя, – поправился мужчина. – Приятно. Что ж, моё имя вы знаете. Не буду отвлекать. До свидания. И просто развернулся. Просто ушёл. Да что с ним? Что за кретин? Зачем тогда вообще надо было подходить? Решение о возвращении в Сеул уже казалось не таким уж и радужным. И, держа в руках стопку, на минуточку, ТЯЖЁЛЕННЫХ учебников, Ки Хун побрёл домой со смешанными чувствами.