Случайности, которые меняют все

      Обычная такая девочка. Кожа будто вылизана фильтрами, губы глянцевые, ресницы закручены до небес. То ли модель, то ли инста-дива с миллионом подписчиков. Лоснящаяся, идеальная. Грудь в вырезе, ногти как когти, волосы в светлый блонд, чуть розоватый на концах будто она не из клуба вышла, а из рекламной съемки.       Смотреть на нее больно, вернее, на то, как она трется о Чана. И от этого Хенджина выворачивает.       Он держит бокал, делает глотки, пряча глаза. Через прозрачное стекло ее руки на Чановых коленях. Сквозь музыку доносится ее хихиканье, как она шепчет ему в ухо, наклоняясь слишком близко. А он… он улыбается. Носом касается ее виска, гладит по спине, как гладит всех, кого любит. Только Хенджина никогда.       — Ну хоть кто-то не уйдет сегодня один, — проходя мимо, ухмыляется Феликс и подливает себе еще вина.       — Угу, — бурчит Хенджин, глядя в дно бокала.       Уже на грани, но не останавливается. Лучше пусть тошнит, чем смотреть, как Чан прижимается к ней. Как лайкает очередную девушку в купальнике, потому что она — «ниче так, вполне».       Смешно? Нет, мерзко. Потому что он всех ненавидит, кого Чан лайкает. А больше всего, он ненавидит себя. За то, что любит.       Он давно понял, дело не просто в симпатии. И даже не в похоти. Он тянется к нему, жаждет, как единственный источник тепла в этом чертовом мире. Хочет быть рядом, чувствовать его руки, его голос. Даже если приходится ждать очереди за вниманием. Даже если приходится смотреть, как его целуют другие.       Сейчас эта девочка тянет его на медленный танец. Руки под рубашку, губы на губы. А он? Он позволяет. И Хенджин рвет себя изнутри, ставит стакан с грохотом, пиво расплескивается на стол, и он уходит.       Вода в умывальнике ледяная. Глаза горят, щеки раскраснелись. Из зеркала на него смотрит кто-то чужой. Сломанный. Жалкий.       Дверь с шумом открывается. Она проходит первая, он за ней. Чан. Их глаза встречаются в отражении. Взгляд Чана чуть хищный, разгоряченный. И у Хенджина весь мир рушится.       — Денег хватит на нее, или одолжить? — говорит Хенджин прежде, чем успевает подумать. Чан замирает. Девушка оскорблено дергается к двери, но он ловит ее за руку.       — Что ты несешь?       И правда. Что?       — Нашлись бы и те, кто бесплатно, — выплевывает Хенджин, горло сдавлено.       — Ты, что ли? — девчонка демонстративно делает шаг к Чану, жмется к нему. И усмехается.       — Замолчи, — резко обрывает ее Чан, и у Хенджина от этого тона подкатывает к горлу нечто горячее. Он не может здесь больше оставаться.       Телефон звонит. Спасение.       — Это такси. Приятного вечера, — он хватает куртку, не глядя ни на кого.       — Ты серьезно? Вот так просто уйдешь?       — В следующий раз выпивка с меня, — устало кидает он и уходит.

***

      Голова будто расколота надвое. Солнце лезет в окно без спроса, раздражающе яркое. Во рту пустыня, а в ушах эхо вечерней музыки. Хенджин тянется за телефоном, но, увидев время, только стонет. Хотелось бы исчезнуть. Желательно навсегда.       Стук в дверь. Глухой, нетерпеливый. Потом еще раз. И еще. Знакомый до зубовного скрежета. Только один человек умеет так требовательно стучать, будто вся общага его личная.       Хенджин шаркает к двери босиком и, не глядя в зеркало, открывает.       — Ты вообще в курсе, что завтрак уже сто лет как готов? — вваливается в комнату Чан. Слишком бодрый. Слишком свежий. Волосы чуть влажные, футболка сидит идеально, запах кофе и парфюма от него убийственный, — я испугался, что ты сдох, — добавляет он, оглядывая Хенджина с головы до ног, — хотя... до этого осталось недолго.       — Угу, спасибо, — сипит Хенджин, прикрывая глаза рукой, — умер и воскрес. А ты иди готовь еду.       — Уже все готово. Идем, пока не остыло. Только лицо умой, а то все подавятся смотря на тебя.       Кухня общежития встречает тишиной и запахом подгоревшего масла. На столе яичница, хлеб, растворимый кофе. Скромно, но уютно. Хенджин садится, молча берет вилку, ковыряет еду.       — Почему вчера ушел? — Чан смотрит в упор. Голос спокойный, но внутри явно буря.       Хенджин мнется. Он столько раз прогонял этот диалог у себя в голове и каждый раз решался все рассказать. Но теперь... теперь трудно даже дышать.       — Да не люблю я все это, — мямлит он, — шум, танцы...       — А ходишь зачем?       — С тобой же...       Тишина. Воздух будто сгущается. Чан чуть наклоняется вперед, его лицо близко. Слишком близко.       — Так зачем ты со мной ходишь?       Хенджин вскидывает на него глаза. Грудная клетка ходит ходуном, ладони вспотели до липкости. Чан стоит близко, слишком близко, и смотрит с таким упрямым непониманием, что внутри все сжимается. Кажется, еще чуть-чуть и его разорвет.       Сколько можно это терпеть? Он стиснул челюсть. Была не была. Пусть лучше убьет. Меньше мучиться.       Он резко встает, обходит стол и хватает Чана за ворот футболки. Тот даже не успевает отпрянуть.       — Вот за этим.       И целует. Быстро, глубоко, без возможности отстраниться. Он впивается в его губы, грубо, отчаянно, будто в этом единственный способ выплеснуть все, что накопилось, заставить Чана, наконец, понять. Чан замирает. А потом хватает его за рубашку, тянет к себе, стирая между ними расстояние, и отвечает. Неловко, сумбурно, как будто сам в это не до конца верит. Но отвечает. Они отрываются друг от друга только тогда, когда в груди не остается воздуха.       — Так вот оно что, — хрипит Чан, усмехаясь, — надо было просто привести девушку, чтобы ты, наконец, отреагировал?       — Прости, — выдыхает Хенджин, — я люблю тебя.       — Как будто я не знаю, — Чан усмехается и шепчет, почти в губы, — я тебя, между прочим, тоже.       Все остальное становится неважным.