Гниль

      СкекТек вошёл в императорский покой без приветствия, как уже делал множество раз. Пару десятилетий назад он бы на это не то, что не осмелился, думать бы о таком побоялся… но времена меняются. Ох, как сильно они меняются…       Император лежал на своей широкой кровати без движения. Он был болезненно тонок: очертания тазовых костей с лёгкостью угадывались через белую сорочку. Он практически не мог шевелиться: тьма, с которой он игрался почти полвека, которую использовал, чтобы подавить восстание гелфлингов, изгрызла его окончательно. В протезах уже давно нет нужды: сгнивший клюв и отвалившаяся фаланга пальца — теперь меньшее из его проблем. Выпавшие волосы. Повреждённые дыхательные пути и голосовые связки. Постоянная боль, ночные кошмары и невозможность постоять за себя.       Впрочем, последнее Учёному только на руку.       Толстая игла проткнула истончившуюся кожу предплечья, и скекСо сипло выдохнул. СкекТек усмехнулся. Это не обезболивающее, нет. Обезболивающее Учёный колол по настроению. Так вот, сегодня скекТек не в настроении облегчать страдания своего некогда мучителя. Зато в настроении экспериментировать. А что такого? Надо же на ком-то испытывать новые лекарства. А если этот кто-то — скексис, то и результат будет точнее. Так вот пусть Император принесёт хоть какую-то пользу за свою бесконечно долгую, но так бездарно прожитую жизнь.       Краем глаза Учёный заметил, что ящики шкафов приоткрыты, а на столе — ворох исписанных крупным почерком бумаг, некоторые из которых смяты или разодраны в клочья. Значит, Камергер снова копался в его вещах. СкекСил навещал Императора отдельно от скекТека. СкекТек не хотел иметь с ним никаких дел. Он не простил ему того, что случилось с глазом скекЗока. Камергер пытался полезть к скекТеку с «предложением о взаимовыгодном сотрудничестве» вскоре после инцидента, но в руках Учёного быстро оказался включённый паяльник, и скекСил, истолковав намёк правильно, поспешил убраться.       Что же касалось бумаг на столе… Письма. Учёный, глянув на них мельком как-то раз, моментально определил, что почерк не принадлежит скекСо. И был лишь один скексис, чьи письма Император хранил бы так бережно многие столетия. Этот скексис, очевидно, писал ему из своих затяжных военных походов. Этот скексис уже многие трайны как мёртв.       Такая ирония. Единственный, кто слепо любил Императора, кто был ему безоговорочно предан… кто при ином стечении обстоятельств защищал бы слабеющего день ото дня скекСо от них всех… перестал существовать. И слава Кристаллу. Недоумок бы только мешал.       А теперь скекТек мог делать что угодно. Мог сколько захочет отыгрываться за трайны унижений, за жизнь, прожитую в страхе, за дважды повреждённое лицо скекЗока… Мастер ритуалов так и не смог полностью восстановиться после второго наказания. А скекТек… обнаружил, что больше не может причинять ему боль в постели, как скекЗок того просил. Не после того, как первосвященник принёс себя в жертву ради него. Они попробовали однажды, и Мастер ритуалов вновь провалился в то своё отстранённое состояние, как в день, когда лишился глаза. И Учёному стало страшно. Ему стало очень страшно. Он просил прощения, он целовал руки любимого и обещал, что никогда больше не ранит его. Пришедший в себя скекЗок заверял скекТека, что здесь нет его вины, он ведь сам попросил… Что-то святое в Мастере ритуалов всё же было.       В ноздри ударил знакомый запах благовоний, и Учёный вернулся в реальность. Он обернулся: рядом стоял первосвященник. Утончённый золотой протез на месте его правого глаза переливался, ловя на себя блики светильников.       — Я не слышал, как ты вошёл, — констатировал скекТек, а затем встал с края кровати и, приобняв Мастера ритуалов, потянулся к нему за поцелуем. Лицо скекЗока тронула едва заметная улыбка, и он чуть наклонился к Учёному, приоткрывая рот. И тогда скекТек почувствовал на себе пристальный взгляд льдисто-голубых глаз.       Он не остановился, ни на миг не стушевался и не отстранился. Он лишь специально вцепился пальцами в золотую мантию Мастера ритуалов, притягивая его ближе, страстно сплетая свой язык с его. И одновременно косясь на парализованного Императора, в чьём взгляде сквозило… Осуждение? Гнев? Отвращение? Было сложно сказать, но скекСо происходящее явно не нравилось. СкекТеку это льстило. И он хотел больше.       Учёный переместил руки на талию первосвященника и прижал его к себе плотнее. СкекЗок вскинул брови от неожиданности, но не остановил его, и скекТек принялся проталкивать язык в его рот ещё яростнее, упоённо лаская его дёсна, время от времени натыкаясь на так странно расположенные, но такие обожаемые им зубы его нижней челюсти. Вскоре ему удалось добиться от Мастера ритуалов очень тихого, но чувственного стона. Поцелуй длился ещё с минуту прежде, чем скекТек нехотя разорвал его и насмешливо посмотрел на скекСо. Во взгляде Императора отчётливо читалась жгучая ненависть.       — В чём дело? Не нравится? — злорадно поинтересовался Учёный, прекрасно зная, что владыка Тра не в состоянии ответить. — Мне тоже не нравилось наблюдать за тем, как Генерал потрахивает тебя на общих трапезах прямо на столе, — справедливости ради, это происходило редко, но те разы, что скекТеку «посчастливилось» лицезреть, запечатлелись в его памяти ярко. — И ведь даже не отвернуться было… Как хорошо, что те времена прошли.       Костлявые пальцы Императора дёрнулись, с трудом сгибаясь, когти слабо оцарапали простынь. Учёный знал, о чём тот думал. Он хотел бы сжать руки на его горле, без сомнения. Но скекТек не боялся. Это скекСо теперь стоит его бояться.       — Твоё счастье, что мы решили не подпускать к тебе Надзирателя. Он бы на тебе отыгрался за нас всех, — произнёс скекТек, замечая, с каким одобрением смотрит на него скекЗок. Смотрит, а затем наклоняется, чтобы проворковать в ушное отверстие:       — Какое святотатство… и не стыдно тебе?       — Очень стыдно. Накажешь меня позже, — усмехнулся Учёный и вернулся к Императору. — А ты. Наконец-то твоя внешность отражает то, что внутри. А внутри у тебя гниль. Всегда была. Как и у твоего Генерала, раз полюбил такую жестокую тварь. Поделом вам обоим.       СкекСо разомкнул клюв, намереваясь зашипеть на Учёного, но из его горла вырвалось только жалкое сипение, словно он задыхался. А потому он быстро смолк. В светло-голубых глазах стояла боль.       СкекТек, упиваясь своей безнаказанностью, вновь потянулся к Мастеру ритуалов, но на этот раз не за поцелуем. Обняв ладонями его лицо, он принялся демонстративно вылизывать его переносицу там, где находилась оголённая кость. Иногда он уделял внимание щеке с той стороны, где отсутствовал глаз. Время от времени Учёный поглядывал на Императора. Посыл действа был очевиден.       «Смотри, он лишился клюва и глаза, но я всё ещё люблю его. Я люблю его невзирая на увечья. Тебя же теперь любить некому».       Но скекТек так увлёкся, что спустя полминуты совсем перестал обращать на скекСо внимание. Он водил языком по лицу первосвященника с такой искренней нежностью и обожанием, что скекЗок совсем растаял, а вскоре и вовсе ответил благодарным урчанием. Это продолжалось долгие несколько минут.       — Какой же ты всё-таки… — наконец выдохнул первосвященник, его единственный ярко-голубой глаз смотрел на Учёного из-под полуприкрытого века. — Маленький еретик. Совсем не уважаешь высшую власть.       — Я? — деланно удивился скекТек. — Очень уважаю. Пойдём, покажу тебе, как сильно я её уважаю.       — Пойдём, — согласился Мастер ритуалов, а затем метнул взгляд на Императора и добавил. — Любимый.       Учёный злорадно улыбнулся. Его радовало, что скекЗок тоже решил включиться в эту игру. Впрочем, он уже не был уверен, что издевательства возымели свой эффект: скекСо в их сторону больше не смотрел. Льдистые глаза, что вселяли в скекТека такой страх когда-то, а в некоторых — продолжали вселять до сих пор — расфокусировались, а пустой взгляд был устремлён в потолок. Возможно, скекСо переживал один из своих приступов.       «Что ж,» — подумал скекТек. — «Кто мы такие, чтоб мешать?»       Он сложил все свои разложенные на простыне вещи в сумку, кинул её на плечо и поспешил на выход вместе с Мастером ритуалов. Они держались за руки. Покидая покой, Учёный даже не потрудился закрыть за собой дверь.       Когда стихли шаги и шелест их одежд в коридорах, Император вернул своему взгляду ясность. По его щеке влажной каплей покатилась вниз первая слеза.