Глотая жемчуг

Запах свежесваренного кофе уверенно стоял в коридоре агентства, смешиваясь с лёгким ароматом парфюмов, которыми обычно поливали воздух ассистенты, надеясь заглушить запах пластика от глянцевых обложек и распечатанных портфолио.  Кею всегда казалось, что в этом воздухе есть что-то удушающее — сладкое и приторное, как пирожные, что оставались на столах после совещаний. Он ненавидел пирожные. В последнее время от одного их вида во рту становилось вязко, словно горло обволакивала густая патока. Юдай сидел у окна гримёрки, задумчиво крутя в пальцах бумажный стаканчик латте. Молочная пена давно осела, оставив на стенках бледные разводы, похожие на следы чьих-то слёз. Кей и сам не понимал, зачем снова взял кофе — не пил его, лишь держал в руках, согревая замёрзшие пальцы. На улице стоял сентябрь, но агентство заморозило помещение кондиционерами так, словно там хранили хрусталь. Когда дверь гримёрки распахнулась, он даже не поднял взгляда. — Кога Юдай? — голос был чужим, живым, слишком громким для всего стерильного пространства. Кей всё же поднял голову. Перед ним стоял парень — высокий, с лёгкой сутулостью и в потёртой кожаной куртке, которая явно не вписывалась в глянцевый антураж агентства. Его чёрные волосы падали на лоб, прикрывая густые брови, а губы растянулись в мягкой, почти детской улыбке. В руках он держал фотоаппарат, ремень болтался у запястья, как браслет. — Мурата Фума, — представился тот и протянул руку. — Новый фотограф. Кей скользнул по нему взглядом: выцветшие джинсы, толстовка с чуть вытертым принтом, длинные пальцы, испачканные в чем-то тёмном. Чернила? Кофе? Душа? И глаза, которые смотрели слишком прямо и глубоко, словно хотели дотянуться до самого нутра.  Юдай не любил таких людей.  Нет, откровенно ненавидел. — Я знаю, кто вы, — сухо ответил он, отставив кофе на подоконник и проигнорировав руку. Фума опустил ладонь, улыбка так и не исчезла с лица. Он подошёл ближе и, устроившись на край стола, сказал: — Видел твои съёмки. Гладкие, идеальные, как мрамор. Но знаешь… — Мурата сделал паузу, склонив голову чуть набок. — На фото ты будто не живой. Как очень красивая статуя, у которой вырезали дыхание. Кей нахмурился. Слова кольнули. Холодный воздух резко ударил в грудь. — Вы здесь как фотограф или как психоаналитик? — Как человек, которому нужно показать вашу суть, — Фума легко пожал плечами. — Статуи действительно красивые, но они не продают одежду. Люди всегда покупают эмоции модели в ней. Фума встал и подошёл к столику, где ассистентка оставила тарелку с круассанами и мёдом. Взял один, разломил, вдохнул сладкий запах и протянул половинку Кею: — Будешь? Кога отвернулся. Горло снова предательски сжалось. Он вспомнил утренний кашель — тот самый момент, когда в ванной, опершись на раковину, пытался дышать, а в ладони блеснул крошечный, идеально круглый шарик. Жемчужина. Первая за эту неделю. — Не ем сладкое, — коротко бросил он. — Тоже боишься потерять форму? Или не нравится ощущение сахара на языке? Кей резко поднял взгляд. — Вы всегда задаёте столько вопросов? — Только когда хочу что-то понять, — Фума быстро жевал круассан, глядя на модель с каким-то почти детским интересом. — Ты как закрытая книга, но страницы ведь всё равно есть. Кей сжал пальцы. Его раздражала эта лёгкость, эта наглая манера проникать под кожу словами. Все остальные фотографы либо боготворили его как икону, либо боялись приблизиться, опасаясь испортить кадр. А этот… Этот нарушал границы так, словно их никогда не существовало. — Не уверен, что вы тот человек, который мне нужен для работы, — холодно прохрипел Юдай. — Может, и не уверен, — легко согласился Фума. — Но это узнаем только лишь, если попробуем. Прежде чем Кей успел что-то ответить-съязвить, Мурата резко развернулся и направился к двери, небрежно махнув испачканной рукой: — Завтра в девять. Постарайтесь к тому времени ожить, ладно? Дверь захлопнулась. В гримёрке снова повисла тишина. Лишь из-под подоконника тянуло запахом остывшего кофе. Кей провёл языком по пересохшему небу и вдруг понял: он сжал кулак так сильно, что ногти оставили красные полумесяцы на коже. Юдай не любил таких людей. Людей, которые говорили слишком громко, слишком прямо, и при этом улыбались так, словно между ними не существовало ни стыда, ни осторожности, ни сотен невидимых границ, которые Кей привык выстраивать вокруг себя. Фума смотрел на него так же, как хирург на идеально ровный шрам — с интересом, в котором не было ни жалости, ни страха, ни любви. Ни-че-го.  Он и Мурата — это ничего. Кей поднялся и подошёл к зеркалу. Свет из окна падал на лицо холодными, жесткими полосами. Он провёл пальцами по скуле — кожа была гладкая, натянутая, как ткань на манекене.  Статуя.  В груди неприятно кольнуло. Кога привык к чужим комментариям: «идеальный», «совершенный», «невероятно держишь кадр». Слова звучали как комплименты, но он знал, что за ними скрывается.  Пустота. Никто не видел в нём человека. Кей сам давно перестал его видеть в себе. В горле неприятно саднило. Словно там застрял песок… или жемчужный осколок. Сначала легко, как если бы туда попала пылинка. Затем резче, ощутимее, словно кто-то царапнул ногтем изнутри. Кей сжал челюсть и быстро вышел из гримёрки, бросив пустой стаканчик в урну. По коридору прошёл уверенно, несмотря на поднимающийся кашель.  Никто не должен был это увидеть. Никто. В уборной Юдай закрылся в кабине, сел на холодную крышку унитаза и прижал кулак к губам. Волна кашля поднялась, вырвалась наружу — тихо, глухо, он гасил каждый звук, стараясь, чтобы даже эхо не донеслось до коридора. Когда всё стихло, Кей медленно разжал ладонь. На тёплой, влажной коже лежала крошечная жемчужина — идеально гладкая, с легким розоватым отливом.  Он не удивился. Второй раз за неделю. Юдай вздохнул и, прижав жемчужину к зубам, едва не проглотил её, но в последний момент передумал. Достал из кармана куртки тканевый платок и аккуратно завернул находку, спрятав глубже, в самый тёмный угол сумки. Умывшись, Кога посмотрел на своё отражение в зеркале. Чужой человек смотрел на него в ответ: правильные черты лица, матовая кожа, безупречно уложенные волосы. Но глаза… глаза были стеклянные. Статуя. Слова Фумы снова зазвенели в голове. Кей с раздражением провёл ладонью по волосам и вышел из уборной. На пути в холл он встретил ассистентку — та осторожно протянула ему новый стаканчик с латте и пакет с миндальными печеньями. — Кей-сан, вы ничего не ели с утра… Может, хоть это? — Спасибо, — ответил он автоматически. От сладкого запаха уже тошнило. Он вышел на улицу, на узкий балкон для курящих. Город пах дождём, мокрым асфальтом и чем-то масляным от закусочной на углу. Где‑то внизу шуршали пакеты, продавец жарил что‑то на углях — острый, насыщенный аромат специй резал воздух. Кей вдруг поймал себя на том, что вдыхает глубже. Не кофе, не миндаль, а это. Настоящую еду. — Когда я в последний раз ел что‑то горячее? — мелькнуло в голове. Юдай выкинул в урну печенье и сел на железную скамейку. В груди всё ещё зудело, кашель стих. На мгновение ему показалось, что воздух стал теплее. И всё же внутри поселилось ощущение, словно чужой голос успел оставить в нём трещину.

Кей ненавидел трещины.

Вечер был сырой и вязкий, как недопечённый пирог. Город, окутанный дождевыми струями, казался серым и тусклым, словно кто‑то протянул по нему тонкий слой пыли.  Юдай шёл по узким улицам, пряча руки в карманы крутки. Каблуки ботинок глухо отбивали ритм по мокрому асфальту, он шагал быстрее, чем обычно, словно пытался уйти от чьего‑то взгляда, который всё ещё чувствовал на себе. Фума. Этот человек с мягкой улыбкой и нахальным взглядом, который смотрел так, словно уже всё знал. Всё, что Кей пытается спрятать. На секунду он остановился возле витрины пекарни. Тёплый свет пробивался наружу, внутри кто‑то ел рамен, хрупкая девушка держала в руках чашку с дымящимся зелёным чаем, её пальцы лениво чертили по ободу фарфора. Воздух за стеклом был насыщен запахами — сладкого теста, сливочного масла и соли.  Кей провёл языком по пересохшим губам. Он вспомнил, что не ел с утра. — Зачем тебе есть, если ты — картинка? Дома встретила тишина. Свет из окна ложился на паркет длинными синими лентами, запах вычищенного до блеска пространства щекотал нос.  В квартире Юдая не было ни одной лишней вещи — белый стол, пустой холодильник, кровать, заправленная так ровно, словно на неё никто не ложился неделями. Кей включил чайник и на автомате достал из ящика зелёный чай в пакетиках. Вода закипела, пар ударил в лицо, слегка согрев кожу. Он налил чай, но даже не прикоснулся к чашке — запах мокрых листьев вызывал неприятную тошноту. Юдай сел на край кровати и уставился в темноту. Пальцы сами собой потянулись к горлу. Там зудело, словно под кожей жила невидимая заноза. Чем сильнее он глушил это чувство, тем острее оно становилось. Кашель пришёл внезапно. Сначала тихий, почти невесомый, затем тяжёлый и вязкий. Кей сжал рот ладонью, чтобы не сорваться на крик, и согнулся, уткнувшись лбом в колени. Горло резануло болью, он почувствовал, как что‑то твёрдое выкатывается на язык. Жемчужина. Он вытянул руку и посмотрел на неё в слабом свете ночника. Идеально круглая, с молочно‑розовым отливом, она лежала на ладони, как какое-то живое сердце. Маленькая, но тяжёлая — словно несла в себе всё то, что он так отчаянно гнал прочь. Кей медленно закрыл пальцы, стиснул их так сильно, что ногти впились в кожу. Он не мог позволить никому это увидеть. Никому. Особенно ему. Фума снова всплыл в голове — глаза, слишком живые, слишком тёплые, слишком видящие. Кей раздражённо вздохнул и встал, спрятав жемчужину в маленький чёрный ящик на полке. Там уже лежало несколько таких же. Словно доказательства того, что с каждым днём он становится всё более пустым внутри. Юдай снова уткнулся лбом в колени и прошептал почти неслышно: — Завтра я просто сделаю свою работу. Тишина квартиры громко ответила равнодушным эхом.

Статуя?

Студия пахла металлом и ламповым теплом. Свет софитов бил в глаза, ослеплял, превращал всё вокруг в полосы — белые, золотые, резкие. На столах стояли открытые контейнеры с пастрами и печеньем, кофе остывал в бумажных стаканчиках.  Ассистенты суетились, как рой пчёл, натягивая ткани, поправляя стойки и таская реквизит. Всё было как обычно. Всё — кроме него. Фума сидел на полу в углу студии, закинув ногу на ногу и крутил в руках свой фотоаппарат, лениво следя за движениями команды. Куртка Мураты валялась рядом, серый свитер был чуть закатан на локтях, а волосы, взъерошенные после дождя, небрежно падали на тёмные глаза.  Он улыбался.  Спокойно, чуть насмешливо. Кей почувствовал раздражение ещё до того, как взгляды встретились. — Вы рано, — сказал он сухо, снимая пальто. — Я всегда рано, когда интересно, — Фума поднялся и подошёл ближе. Мурата двигался расслабленно, но в движениях чувствовалась какая‑то слишком хищная точность. — Хочу сегодня попробовать с тобой кое‑что новое. — Новое? — холод в голосе Юдая ощущался почти что физическим. — Хватит позировать, как статуя, — фотограф усмехнулся, глядя на него слишком открыто. — Попробуем сделать тебя живым. Кей отвернулся к зеркалу, поправляя ворот рубашки. Длинные пальцы скользнули по ткани — идеальная белизна, идеально выглаженные складки. Здесь не было места для «живого». Юдай был совершенен, как японский шлифованный камень. — Я делаю то, за что мне платят, — отчеканил он. — Этого достаточно. — Нет, — голос Фумы оставался мягким, но упрямым. — Ты боишься чувствовать. Поэтому и выглядишь мёртвым. Кей резко обернулся. В груди что‑то дрогнуло, но он подавил это. — Вы снова переходите границы. — Я их не вижу, — Фума пожал плечами. — Начнём? Ассистенты уже приготовили всё: белый фон, мягкий свет, стул в центре студии. Кей сел и скрестил ноги, как всегда — идеально ровно, с лёгким изгибом шеи, который всегда нравился фотографам. Он знал свои сильные стороны и умел их подавать. Щелчок затвора. Второй. Пятый. — Идеально, — протянул ассистент. — Нет, — отрезал Фума, опуская камеру. — Совсем нет. Он подошёл ближе, так что Юдай почувствовал запах кофе и даже дождя на его одежде. Фума наклонился, взял тонкую кисточку из рук визажиста и провёл ею по щеке Кея — лёгкое, почти невесомое касание. — Ты не человек, а витрина, — голос звучал тихо, слова обжигали. — Мне не нужны витрины. — Тогда найдите себе другую модель. — Не могу. Ты мне нужен, — в словах было столько уверенности, что Кей вдруг сжал пальцы на подлокотнике. Фума сделал шаг назад и поднял камеру. — Смотри на меня, как будто я единственный, кто тебя видит. Можешь? — Глупости. — Нет. Кей вдруг понял, что этот человек действительно видит. Глубже, чем хотелось бы. Он посмотрел в объектив — холодно, сдержанно, но в груди уже нарастало что‑то тяжёлое. Горло саднило. Ему хотелось кашлянуть, но он сдержался, чувствуя, как в легких скребёт, словно внутри растёт острый камень. Не здесь. Не сейчас. Щелчок затвора раздался снова. И снова. И снова. — Давай, — голос Фумы стал твёрже. — Покажи мне то, что ты прячешь. Кей молчал. В груди уже больно жгло. Щелчок затвора звучал слишком громко. Свет софитов бил в глаза, разрезал студию на холодные белые квадраты. Кей сидел идеально прямо, пальцы сцеплены на колене, взгляд скользил мимо объектива.  Он умел держать кадр.  Он всегда держал кадр. — Смотри на меня, — снова сказал Фума. Голос был мягким, но настойчивым, как весенний дождь, который сначала едва слышен, а затем становится ливнем. Кей чуть приподнял подбородок и посмотрел. Холодно, сдержанно. Глаза — абсолютно стеклянные. — Нет, — отозвался Фума. Щелкнул затвор и сразу опустил камеру. — Опять это. Ты прячешься. — Я делаю свою работу, — отрезал Кей, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. — А я делаю свою. Мне не нужны твои заученные позы. Мне нужен ты. Настоящий. Фума подошёл ближе, так что Юдай снова почувствовал запах кофе, мокрой кожи и чего-то едва сладкого — возможно, остатков выпечки, которой тот жевал всегда по дороге. — Уходите за линию, — холодно бросил он, на что Фума лишь хмыкнул. — Линии существуют, чтобы их переступать. Резко. Слишком резко. Голос обдал теплом, как удар горячего ветра. Кей отвёл взгляд и крепче сжал пальцы. Горло саднило, внутри поднимался неприятный зуд, словно там застряли мелкие крошки стекла. Фума поднял камеру, но вдруг снова опустил её и сделал шаг вперёд. — Смотри на меня, как на того, кто знает о тебе слишком много. Щелчок. Ещё один. Фума не отступал. Кей чувствовал, как кожа под тонкой рубашкой покрывается липким потом. Дыхание сбилось, внутри всё сжалось. Кашель вырвался наружу. Внезапный, громкий, сдавленный. Юдай зажал рот рукой, согнулся, дыхание стало рваным, горло сжалось огненным кольцом. В глазах потемнело. — Кей? — голос Фумы звучал уже иначе — настороженно, без той легкости, что была секунду назад. — Что с тобой? Кей попытался вдохнуть, в лёгкие словно вбили камень. Горло царапало, он почувствовал, как что-то твёрдое выкатывается на язык. Кога выхватил из кармана платок и быстро сплюнул туда, прикрыв ладонью, но слишком поздно. Когда он поднял глаза, Фума стоял напротив. И смотрел. На тонкие пальцы, в которых блеснула крошечная жемчужина с привычным розовым отливом. Тишина опустилась в студию. Ассистенты замерли где-то за кадром, шорохи бумаги и вспышки софитов стихли. Был только Фума и этот взгляд — не осуждающий, не удивлённый. Слишком внимательный. — Это… — начал он, но Кей резко вскочил. — Не ваше дело, — голос сорвался на шёпот. Фума не двинулся. Лишь смотрел. Кей сжал платок в кулаке так сильно, что ногти впились в кожу. В груди всё ещё горело. Сердце било так громко, что он почти не слышал всего студийного гула. — Завтра я не приду, — сказал Юдай глухо и шагнул к двери. Фума успел коснуться его запястья. Лёгкое, почти невесомое касание. — Я всё равно найду тебя, — тихо сказал Мурата. — И мне плевать, что ты прячешь. Кей вырвался и ушёл, чувствуя, как жемчужина в кулаке врезается в кожу, оставляя заметный круглый след. Квартира встретила привычной ледяной тишиной. Свет из окна падал узкими полосами на паркет, воздух был неподвижным, словно за эти часы никто не дышал.  Кей снял пальто, повесил то на крючок. Движения были резкими, механическими. В груди всё ещё глухо гудело, а в голове звенел голос Фумы:

Ты не человек, а витрина.

Мне не нужны витрины.

Юдай сжал пальцы на ремне сумки. Там, в самом дне, под блокнотом и очками, лежал платок с жемчужиной. Кей мог поклясться, что чувствует её вес — крошечный, но непереносимо тяжёлый. В ванной он включил холодную воду и опустил руки в раковину. Лёд стекал по запястьям, гасил огонь под кожей. Кей смотрел на свои пальцы — тонкие, правильные, как у мраморной статуи. Кожа под ногтями стала совсем красной от того, как сильно он сжимал кулак. Кей резко выпрямился и уставился в зеркало. Человек напротив выглядел как всегда: идеальная причёска, ровные скулы, чуть усталый, но всё ещё безупречный взгляд. И только глаза выдавали: там жила трещина. Он помнил, когда всё началось. В тот день была поздняя зима. Кей вернулся домой после очередной фотосессии, на которой все улыбались слишком широко и говорили слишком громко. Кога был вымотан, но не от работы — от себя самого.  От своей идеальности, от необходимости держать спину ровно и не показывать ни капли слабости. В ту ночь Кей впервые закашлялся. И вместе с кашлем на язык выкатилась крошечная жемчужина. Тогда он подумал, что это галлюцинация от усталости. Но утром всё повторилось. Он искал в интернете. Находил легенды о синдзюхаки — странной болезни, которая поражает тех, кто слишком долго подавляет свои чувства, отказывается от привязанностей, боится любить. Люди рассказывали, что жемчужины могут задушить, если не вырвать то, что гниёт внутри. Кей закрыл ноутбук и решил забыть. Но забыть не вышло. Теперь жемчужины возвращались всё чаще. Гладкие, идеальные, как он сам. И каждая новая жгла изнутри сильнее, оставляя после себя чувство, словно в его лёгких поселилось море — солёное, холодное и чужое. Кога подошёл к кровати, сел на край и сжал голову руками. Сердце билось глухо, как в камере под водой. Я всё равно найду тебя. Кей зажмурился. Почему именно этот человек пробил холодный кокон? Почему слова Фумы звучали так, словно он знал больше, чем должен? Он вытащил платок из сумки, развернул. Жемчужина лежала в центре, сияла мягким розовым светом. Кей провёл по ней пальцем — гладкая, скользкая, как капля дождя. — Заткнись, — выдохнул Кога едва слышно, сам не понимая, к кому обращается — к себе или к этому странному телесному предательству. Юдай поднялся, подошёл к полке у стены и положил жемчужину в чёрный ящик. Внутри уже лежало несколько штук. 

Мёртвый сад, который он выращивал из своей боли. 

Кей закрыл ящик, отступил назад и прислонился к стене. Он знал: завтра Фума придёт. Придёт, даже если он запретит, даже если выставит за дверь. И от этого стало страшно. В студии привычно пахло пылью и светом. Софиты горели слепыми шарами, ткань фонов лениво колыхалась от слабого сквозняка. Кей стоял в углу, закинув руки за спину и молчал, наблюдая за суетой ассистентов.  На нём была чёрная водолазка и свободные брюки. Он выглядел так же безупречно, как и всегда, но внутри всё непривычно стягивало тяжёлой пружиной. Фума появился внезапно. Вошёл в студию в тёмно-синей рубашке, с привычно растрёпанными волосами, и сразу же посмотрел прямо на него. Во взгляде не было ни приветствия, ни улыбки — лишь внимание, слишком острое, слишком плотное. Внутри кольнуло. — Я думал, ты не придёшь, — сказал Фума. Голос был тихий, даже неуверенный. — Я работаю, — отрезал Кей, стараясь не показывать дрожи в пальцах. — На этом всё. — Нет. На этом «всё» только для тебя. Для меня «всё» только начинается. Щелчок затвора. Ещё один. И ещё. Кей зажмурился на секунду, чувствуя, как камера ловит дыхание. — Дай мне не позу, а себя, — спокойно пробормотал Фума. — Вы снова за линией, — сквозь зубы выдавил Кей. — Ты её сам стёр, когда пришёл сегодня. Кога резко развернулся, Фума схватил того за запястье. Пальцы были тёплые, сильные, от прикосновения по коже побежали мелкие, противные мурашки. — Отпустите. — Нет. — Я сказал… Кей дёрнулся, Фума вдруг шагнул ближе. Лица разделяли несчастные сантиметры. Кей почувствовал запах кофе, дождя и, сегодня, чего-то пряного — может быть, корицы.  Дыхание Фумы коснулось губ. — Боишься меня? — шепнул он. — Нет, — ответил Кей, голос предал. — Тогда почему дрожишь? Кога хотел отстраниться, хотел сказать что-то колкое, но в груди вдруг поднялся болезненный жар. Он сжал зубы, чтобы не закашляться. Фума посмотрел прямо в глаза — спокойно, глубоко, так, словно видел каждую трещину под идеально гладкой поверхностью. — Ты слишком долго сдерживаешь себя, — сказал Мурата. — Позволь хотя бы мне прикоснуться. И прежде чем Юдай успел что-то ответить, Фума наклонился и коснулся его губ. Поцелуй был не нежный — твёрдый, требовательный, словно Фума проверял, выдержит ли он вообще. Кей замер, затем пальцы сами собой сжали ткань рубашки фотографа. Грудь сжалась, в горле снова зашевелилось — жар и ломота. Юдай сдавленно всхлипнул в чужие губы. Фума отстранился ровно настолько, чтобы просто прошептать: — Если ты начнёшь кашлять, я всё равно не отойду. Кей с силой втянул воздух, крепко зажмурив глаза. Он знал: этот человек разбудил в нём слишком многое. И если он не остановит это сейчас, будет поздно. Но губы Фумы снова накрыли его, и на секунду Кей позволил себе провалиться — в тепло, чужой запах и мягкий нажим пальцев на его запястьях. Губы Мураты были тёплыми, настойчивыми. Они не просили, не уговаривали — брали ровно столько, сколько хотели, и от этого внутри всё лишь больше горело. — Хватит… — выдохнул Кога, губами задевая губы напротив. — Ты сам этого хочешь, — ответил Фума тихо и снова прижался ближе. Кей зажмурился. Да, хотел. Мир вокруг растворился в тепле чужого дыхания и запахе дождя. На мгновение он почти позволил себе ответить — открыть рот, впустить безумие глубже. Но в груди снова резко кольнуло, дыхание сбилось, и он закашлялся прямо в губы. — Кей? — голос Фумы звучал теперь тревожно. Юдай резко оттолкнул его, согнулся и зажал рот ладонью. Кашель рвал грудь изнутри, воздух не проходил в лёгкие. Что‑то твёрдое поднималось по горлу. Фума сделал шаг вперёд, но Кей замахал рукой, пытаясь остановить. Поздно. Жемчужина с тихим звоном выкатилась изо рта и упала на пол. Свет софитов зацепился за гладкую поверхность, она засверкала — идеальная, молочно‑розовая, как капля молочно-кровавого света. Фума замер. В студии повисла мёртвая тишина. Даже шум оборудования стих, словно сама комната замерла вместе с ними. Кей дрожал. Мурата опустился на колени, схватил жемчужину и сжал её в кулаке. Сердце било так громко, что, кажется, звенело даже в ушах. — Забудь, что видел, — прохрипел он. — Это не твое дело. — Кей… — Фума шагнул ближе. Голос был уже не уверенным, как раньше, а скорее тихим, осторожным, словно он боялся спугнуть. — Это ты назовёшь «не моим делом»? — Да, — отрезал Кей и поднялся. Глаза горели злостью. Или страхом? — Уходи. Фума не ушёл. Лишь медленно подошёл, обхватил лицо Юдая ладонями и посмотрел прямо в глаза. — Я не уйду. Даже если ты меня выгонишь, даже если будешь ненавидеть. Я всё равно останусь. Кей хотел закричать, хотел ударить, но вместо этого тело предательски дрогнуло в очередной судороге. В горле всё ещё саднило, дыхание было вовсе рваным. А губы всё ещё помнили чужое тепло. — Почему… — едва слышно прошептал он. — Почему ты делаешь это? — Потому что хочу, чтобы ты начал дышать, — Фума наклонился, коснулся чужого лба своим. — По-настоящему.

в груди падают осколки,

я кашляю — и жемчуг стук,

твой взгляд — так близко, тоже тонкий, как теплый дождь в оконный стук.

я — камень, холодный, сломавший дыханье,

я — статуя, крошится в пальцах твоих.

и если впущу я твоё касанье, боюсь задохнуться в губах твоих.