sin

К утру Август доберется до дома, рухнет в кровать и уснет, едва ли не обняв пустую бутылку вина. В последнее время он только и делает, что пьет, курит, принимает психоактивы и трахает все, что движется. Все это — стремление забыть, насколько он противен сам себе. Насколько сильно его ногти впиваются в собственные плечи, оставляя царапины, когда он сидит под душем и не думает ни о чем, кроме своей ничтожности. Как часто он ввязывается в драки, лишь бы снова почувствовать боль, ощутить металлический привкус на языке, когда осторожно проводит им по окровавленной губе. В детстве мать водила его в церковь. Она ставила свечку за упокой его отца и не могла сдержать слез, когда они возвращались домой. Боль была неотъемлемой частью молитвы. Август помнит это место, пропитанное благоговением, с его холодными стенами и пугающими святыми на витражах. Иногда он вспоминает запах ладана, пыли, затхлости книг и воска. Иконы смотрели на него с укором, и он чувствовал себя виноватым даже тогда. Пьяный, он нередко размышлял об исповеди. Изменилась бы его жизнь, если бы он раскаялся перед Богом? Смех был таким громким, что переходил в истерику. Что бы он сказал в исповедальне? Начал бы с признания в богохульстве, с того, как его жизнь отвращает его самого. И закончил бы словами: «Прости меня, Господи». «Не произноси имя Божье всуе» — плевать. Если бы Он существовал, не позволил бы людям опускаться так низко, как опустился Август.

***

В то туманное утро Дидерих испытывал похмелье, которое ощущалось как медленная смерть. Тело содрогалось, мозг воспроизводил мучительные отрывки воспоминаний. Он с трудом добрался до ванной комнаты. Опираясь локтем о стену, Август взглянул на свое отражение в зеркале. Его лицо выглядело изможденным: губы были искусаны, нос сломан, но уже вправлен. И еще были глаза. Те самые глаза, которые он так старательно скрывал даже в темноте, пряча их за темными стеклами солнцезащитных очков. Глупость, которой он пытался прикрыть часто расширенные зрачки. Но те, кому однажды довелось увидеть Августа без них, замечали его взгляд, который был устремлен куда-то вдаль, словно на расстояние в две тысячи ярдов. Дидерих спешно попытался отвернуться от своего отражения — оно вызывало у него одновременно страх и неприязнь. Плитка пола обжигала ступни холодом, и это было единственным, что до последнего момента удерживало его в реальности. Но этого было недостаточно, чтобы заставить его забыть. Август противоречил себе сам: он мог быть язвительным атеистом, которого раздражало любое упоминание религии, или же человеком, который в отчаянии молился о спасении, когда наркотики лишали его ощущения собственного пульса. Он больше не нуждался в медицине. Ему казалось, что он теряет рассудок — он видел смерть своими глазами. И ничего не мог сделать, чтобы остановить ее. Август возжелал лишь одного — порицания.

***

С ранних лет Кляйн решил посвятить себя служению Богу. Тогда, когда он увидел свою мать бездыханной, начался отсчет до окончательного его сумасшествия. Мозг быстро принял решение о том, что ему нужен защитный механизм. Им оказалась католическая школа в Леувардене. В детстве он с восхищением относился к этому месту. Когда Кляйн принимал причастие, его охватывало чувство благодати. Каждый день он молился за своих родителей — так было легче принять то, что он остался один. Каждый день он ощущал себя ближе к церкви, дальше от сестры и брата. Молитвы не были услышаны. Почти каждую ночь его мучили кошмары, в которых он едва мог пошевелиться. Когда он видел родителей, пытался открыть рот, пытался высказать все, что накопилось в голове и душе со времени их утраты, — не мог произнести ровным счетом ничего. Всевышний не смог избавить его от этих воспоминаний. Не дал ему возможности вновь проронить хотя бы одно слово — «скучаю». По прошествии времени он осознал, что нет никакого Всевышнего. Люди обречены, но вера, конечно, необходима. Особенно она нужна идиотам, которые по жизни нуждаются в наставлении. Его защитные механизмы рухнули, и он отдалился от Бога насколько это было возможно. Йост не видел ничего дурного в том, чтобы курить в церкви, заставлять людей молиться, пока он вскрывает презерватив, или красть кагор. Все грешники оказались одинаковыми: они приходят, рассказывают о своих проблемах и просят прощения. Уходят, чтобы снова нагрешить. Замкнутый круг. В его взгляде не осталось прежнего огня. Это был уже не тот восторженный юноша, который обрел смысл в служении и каждый день молился за своих родителей. Это был ожесточенный человек, полный горечи и разочарования. Он был обижен на судьбу, на Бога, на свою веру. Ничто не могло вернуть ему былое благополучие и аромат яблочного пирога в праздничные дни. В его сердце не осталось места для сострадания. Лишь раздражение и стиснутые до скрипа зубы, когда он в очередной раз слышит, как кто-то начинает плакать в исповедальне. Едва ли у него была душа — некоторых прихожан он утешал по-своему, так, что они начинали молиться уже на него. Он ощущал власть здесь, в этом святом, но абсолютно пустом месте. Люди смотрели на него с благоговением, почитали, он ассоциировался с чем-то более возвышенным, чем обычный грешник. Ошибка прихожан — видеть в Йосте Кляйне святого.

***

Внешне он напоминал вовсе не священника, а самого Бога. Сигаретный дым смешивался с ароматом ладана и свеч. Йост игнорировал взгляд Августа, скользивший между сигаретой и его лицом. — Сегодня четверг, служб нет, — Кляйн, глядя на Августа, уже бесстыдно поднес сигарету к губам. — Но вам-то откуда знать? Вы ни разу не похожи на верующего. Дым окутывал большое распятие, висящее за спиной Йоста. Священник казался простым, но Август видел его иначе: высокий блондин в рясе, с растрепанными волосами и усталым, пронзительным взглядом. На его шее под подбородком виднелся белый квадратик колоратки, а ниже — крестик. Кляйн то и дело отводил взгляд, прикасался мизинцем к губам и держал дымящуюся сигарету между указательным и средним пальцами. Дидерих пах алкоголем и кровью. Признаться, он напился, подрался и только после этого дополз до церкви. Едва ли он приложил руку к тому, чтобы выглядеть достойным этого места. В церкви ему все было чуждо, и сам он здесь был чужой. Он не верил в Бога — просто боялся. — Мерзость, — Йост лениво окинул его оценивающим взглядом. — Явились с рассеченной бровью, дрожащими руками, весь в крови и пьяный в стельку. Август опустил глаза. Руки действительно предательски дрожали — от страха, стыда или опьянения, он и сам не понимал. Поднять взгляд на священника он не решался. Теперь он ощущал себя сгустком, грязью перед священником. Кляйн не спешил. Как Иерей, он должен был предложить исповедь, наставление, помощь. Но в Августе он не видел никакой тяги к духовному окормлению. В нем осталась только сокрушительная тяга к саморазрушению. Безнадежный случай. — Знаете, бежать из борделя в церковь неэтично, — Йост приблизился к Августу медленно, аккуратно, еще прощупывая границы дозволенного. Его большой палец прижался к кровоточащей брови — нежно, почти ласково, но с такой силой, что Август невольно замер. — Но, видимо, правила приличия вас больше не волнуют, — продолжил Йост, ведя пальцем вниз, размазывая кровь по скуле, оставляя багровую черту. Август не дергался, разве что веко дрогнуло от прикосновения. Он не отстранялся. Он просто смотрел — и в его взгляде не было ни страха, ни покорности. Только вызов. — Что, теперь будешь читать мне проповедь? — его голос был хриплым, но твердым. Йост улыбнулся — не святой, не грешник, а что-то среднее. — Нет. Но если хотите исповедоваться... — его палец остановился у уголка рта Августа, — ...то начинайте. Я слушаю. Губы приоткрылись, но Август не позволял себе проронить даже хриплого стона. — Нет, ты точно не священник, ты просто ебанутый. — Почти как мироточение, — Кляйн игнорировал, не отводил взгляда от крови, которую сам же и размазал по лицу Августа. След начинался под разбитой бровью и застывал на впалой скуле. Дидериху было стыдно признаться даже себе самому, но сейчас, возможно, был один из тех дней, когда он действительно ощущал себя живым — когда этот испорченный иерей надавил на его рассеченную бровь, заставив веко дрогнуть от боли. Йост не был шокирован, он даже не удивился. Ему все было понятно без слов. Он внезапно сжал челюсть Августа, заставляя того смотреть себе в глаза: — Ах, вот оно что. Вы пришли наказать себя, а не спастись. Интересно.

***

Йост внезапно двинулся вперед, заставив Августа сделать шаг назад. Тот споткнулся о край скамьи — старинное дерево скрипнуло под их весом. Кляйн устроился на коленях Дидериха, его пальцы впились в широкие плечи. Руки Августа инстинктивно скользнули к бедрам Йоста. — Ненавидите Бога? Хорошо. Давайте оскверним Его дом. Губы Кляйна нашли рассеченную бровь Августа — не поцелуй, а медленное, мучительное прикосновение языка к ране. Дидерих застонал, но не от боли — его пальцы вцепились в рясу Йоста, едва не разрывая ткань у бедра. — Ты... — хрипло начал Дидерих, но Йост перекрыл его рот своим, превратив слова в подавленный стон. Их зубы стукнулись, губы слиплись от крови. Губы Йоста обжигающе горячи, когда он прижимается к окровавленному рту Августа. Это не поцелуй — это укус, отметина, клеймо. Август стонет, его пальцы впиваются в рясу с новой силой. Кляйн отрывается, оставляя на губах Дидериха капли своей слюны, смешанной с его кровью. Ладонь проникает под футболку, медленно скользя по животу Августа, ощущая под пальцами напряженные мышцы. Он резко задирает подол, оголяя грудь, прилипает ртом к левому соску, правый зажимает между пальцами, прикусывает и щиплет, заставляя Августа выгнуться. — Боже правый, — насмешливо стонет Йост, — Ты дрожишь. Дыхание стало тяжелым, горячим — каждый выдох обжигал кожу Дидериха. Август молчит. Он обхватывает подбородок Йоста, притягивает к себе, снова захватывает его губы. Его зубы ранят, язык навязчив. Ему нужно, чтобы это было больно. Грязно. Непростительно. Йост смеется — низко, хрипло. Его пальцы запутываются в волосах Августа, оттягивая голову назад, обнажая шею. — Посмотри, — он заставляет Дидериха поднять глаза на распятие над алтарем. — Он видит тебя. Видит, как низко ты пал. Видит, до чего довело тебя твое помешательство — теперь ты готов трахнуть даже священника в церкви. Его зубы впиваются в шею, оставляя синяк, который завтра посинеет. Ногти Августа впиваются в бедра Йоста. Язык скользит ниже, касаясь языком впадины у ключицы, выбивая из Дидериха очередной хриплый стон. Кляйн опускается ниже с издевкой, с нарочитой медлительностью — его руки продолжают блуждать под одеждой Августа. Тот окончательно теряет рассудок, но, увидев перед собой иерея на коленях, понимает: никакое покаяние ему больше не поможет. Запрокинутая голова. Глаза, смотрящие с притворной невинностью. Едва заметная ухмылка. Язык, украдкой скользящий по губам. Блестящие от слюны губы... Август хочет его трахнуть. Хочет услышать, как тот захлебывается, с трудом принимая его член в глотке, давясь собственной слюной. Хочет увидеть, как дрожат ресницы от слез. Хочет кончить так глубоко в горло, чтобы после этого Йост закашлялся, содрогаясь всем телом. И особенно хочет, чтобы капли спермы, смешавшись со слюной, скатились по подбородку и упали на белоснежную коларатку.

***

Пальцы Йоста дрожали, расстегивая ремень. Не от волнения — он ощущал, как собственная эрекция становится болезненной. — Ты же этого хотел? — Горячее дыхание обжигало кожу Дидериха сквозь ткань боксеров. Август не ответил, только резко вдохнул, когда Йост прижался губами к его члену через ткань, оставляя влажные следы. Он продолжал играть — каждое действие было издевательски медленным, даже когда он стягивал с Дидериха нижнее белье. Первое прикосновение языка заставило Августа вцепиться в спинку скамьи. Слишком горячо, слишком влажно. Йост не торопился, обводил кончиком языка головку, собирая капли предэякулята, наслаждаясь тем, как Дидерих едва не хнычет, шепчет что-то нечленораздельное снова и снова. Тогда он взял его глубже. Август закинул голову, подавив стон. Глотка обжигающе горячая, слишком тесная, язык давит снизу — он чувствовал каждое движение. Дидерих вцепляется пальцами в его волосы, но не отталкивает — наоборот, бедра непроизвольно подаются вперед. Йост давится, и влажный звук заставляет Августа сжаться. Слюна капает на рясу, оставляя темные пятна. Движения становятся ритмичнее. Йост учится дышать носом, но время от времени все равно давится — тогда его горло сжимается, заставляя Августа глухо стонать. Слюна скапливается в уголках рта, тянется нитями, когда он отстраняется, чтобы провести языком по вене. Йост поднимает взгляд — его глаза блестят от слез, нос покраснел. Он намеренно сглатывает, и Август чувствует, как мышцы горла сжимаются вокруг него. Глухой стон вырывается из его груди. Таким уязвимым он был не просто красивым — он был благословением. Кляйн ускорился, одна рука сжала основание члена, другая опустилась к собственному возбуждению. Август на пределе. Когда он ощущал, как головка врезается в горло, когда он видел, как Йост поднимает свой взгляд, когда он слышал прерывистое дыхание и глухие стоны — все это приближало его к оргазму. — Я сейчас... кончу... Йост не отстранился. Наоборот — принял его полностью, ощущая каждый выстрел спермы в горле. Глотка судорожно сжалась, но он продолжал глотать. Август жалобно стонал, пальцы вцепились в волосы Кляйна. Они кончили в унисон — Йост запачкал рясу своей спермой в тот момент, когда Дидерих залил его горло горячим семенем, когда заставил принять все. Губы блестели от слюны, голос звучал хрипло. Йост поднялся с колен, вытер руку о рясу — будто ничего не произошло. В церкви было тихо — только их прерывистое дыхание и щелчок зиппо, когда Кляйн вновь закурил. — Исповедь здесь больше не поможет.