Жизнь чтобы жить

Тони: Вы знаете, после нашего прошлого разговора я много думал. И вдруг меня как будто озарило. Я понял, что я всегда, когда представлял ребёнка, хотел дочь. Всегда. В моём воображении ребёнок — это была девочка. Сначала я считал, что это случайно, просто так вышло. Но потом я вспомнил вашу мысль о том, что случайностей в подобных вещах не бывает. И я задал себе вопрос: почему именно дочь? Тони (пауза, с усмешкой, но грустно): Наверное, потому что мне бы не хотелось быть для сына таким же отцом, каким мой отец был для меня. Сын... С ним я неизбежно попал бы в перенос, как вы это называете. И снова оказался бы тем мальчиком, который всё время пытался доказать, что он чего-то стоит. Терапевт: И что чувствовал тот мальчик рядом со своим отцом? Тони (долго молчит, вздыхает): Вы знаете... раньше я говорил только про холодность. Про отчуждение. Но сейчас я вдруг понял ещё кое-что. Я чувствовал, что отец... завидовал мне. Звучит дико, правда? Но именно зависть. Терапевт: В чём именно, как вам кажется, проявлялась эта зависть? Тони: Он всё время повторял, что я недостаточно стараюсь, что я ленюсь, что я мог бы больше. И в этом было... что-то от его собственных нереализованных амбиций. У меня были врождённые способности — фотографическая память, я в три года уже бегло читал, школу закончил экстерном, университет тоже. Я ничего особенного для этого не делал. Это просто было во мне. А он смотрел и думал: с моими возможностями он сделал бы гораздо больше. Я был для него напоминанием о том, чего у него самого не было. Тони (с горечью): И самое странное — в этом не было моей вины. Но всё, чего я достигал, для него как будто обесценивалось. Не моё. Незаслуженное. И в итоге… это и меня самого научило считать, что мои достижения ничего не стоят. Терапевт (спокойно): Вы говорите, что отец обесценивал ваши достижения. И что это ощущение вы как будто унаследовали — стали обесценивать самого себя. Но скажите: обязательно ли вам и дальше жить с этим взглядом? Тони (хмуро): Ну… это же во мне. Это уже встроено. Автоматически. Я могу построить компанию, спасти мир, черт возьми, — и всё равно думаю: «Ну, да, так и должно быть. Это ничего особенного». Терапевт: Звучит так, будто это не ваш собственный голос. Чей это голос? Тони (после паузы, тихо): Его. Голос отца. Терапевт: А вы хотите, чтобы ваша дочь когда-нибудь услышала от вас этот же голос? Тони (резко): Нет! Никогда. Я... (задумывается, голос срывается) я готов сделать всё, лишь бы она никогда не чувствовала себя недостойной. Чтобы её жизнь не определялась моей тенью, как моя — его. Терапевт: Тогда, возможно, важный шаг — заметить: вы уже умеете отличать его голос от своего. У вас есть выбор — какой голос оставить в своей жизни и какой передать дальше. Тони (долго смотрит в сторону, потом выдыхает): Вы знаете, звучит так просто. Но на самом деле… это, наверное, самое трудное. Я привык жить с этим грузом, будто без него я вообще не я. А вы предлагаете… снять его и посмотреть, кто я без всего этого. Терапевт: Именно. Не отказаться от всего опыта — а перестать нести чужое бремя. Тони (усмехается устало): Знаете, я думал, что всю жизнь боролся с отцом. А выходит — я всё это время таскал его внутри себя. Терапевт: И теперь у вас есть возможность разорвать этот круг. Не ради прошлого, а ради настоящего и будущего — вашего и вашей дочери. Тони (тихо, но твёрдо): Да. Ради неё. И, наверное… ради себя тоже. ***       — Аааааааа, – Паркер, уткнувшись лицом в подушку, швырнул телефон в сторону. Ну надо же было такое написать и так глупо опозориться! По крайней мере, именно так ему казалось. Всё началось с их с Тони невинной привычки — каждый день обмениваться сообщениями. Ни к чему не обязывающий треп, лёгкий и непринуждённый. Но Питер ловил себя на том, что ждёт этих разговоров больше, чем признаётся самому себе. За неделю до предполагаемого отпуска, когда от Тони пришло короткое сообщение: «Питер, у меня плохие новости».       Паркер замер, сердце неприятно ёкнуло: в голове уже разыгрались самые мрачные сценарии. Но следом пришло уточнение: «Старк Индастриз встряла в какую-то экологическую заварушку, поэтому частный самолёт отменяется. Летим первым классом».       Питер шумно выдохнул, невольно усмехнувшись. Ну конечно, плохие новости. Он уже представил катастрофу вселенского масштаба.       «О боже, как же я это переживу», — набрал он в ответ и приправил сообщение скобками и смайликами, будто нарочно сглаживая свою иронию.       Итак, пошло-поехало. Питер с головой вернулся к работе, словно пытался за неделю отыграть всё то время, что потерял на больничном. Фьюри он честно отписался: готов рассмотреть предложение о подписании Закавианского договора, но предупредил — ему нужно время на восстановление. Рука всё ещё восстанавливалась мучительно медленно, и это выводило Паркера из себя.       Зато работа в качестве инженера давала шанс отвлечься от собственных физических ограничений. Погружаясь в чертежи и расчёты, Питер временами почти забывал о руке. Перестроиться оказалось непросто: всё делать левой, да ещё и одной рукой, — задача далеко не из лёгких. Но, как он сам себе напомнал, что есть, то есть.       Однажды вечером он решился и скинул Тони свою часть работы. По правилам Stark Industries так делать не полагалось, но у них, в их негласных «дружеских отношениях», это казалось допустимым. Старк никогда не отказывался взглянуть на его наброски, и Питеру хотелось услышать мнение именно от него — ещё до того, как вынесет предложение на рабочую группу.       Он прекрасно понимал, что, возможно, поступает не совсем корректно, но привычка советоваться с Тони была сильнее. А в конце добавил короткое: «Как у тебя дела?» — будто невзначай.       Ответ пришёл почти мгновенно: короткое «ок». Ничего нового — Питер давно знал, что если Тони по уши в работе, то больше двух букв от него ждать бессмысленно. Он понимал: сейчас Старк в Вашингтоне, загружен встречами, поэтому не обиделся. Позже, уже глубокой ночью, телефон снова загорелся. «Посмотрел одним глазом. Неплохо. Обсудим, когда приеду. Выкладывай в рабочую группу. Дела нормально. Целый день с сенатором, устал ужас». Питер невольно улыбнулся экрану. Сообщение всё равно было длиннее обычного.       «Сегодня сенатор Кросс сказал: в детстве вы были для меня примером. Да вот незадача — он лет на пять меня младше».       Питер уставился на экран, пальцы сами набрали:       «Ну, лет в пятнадцать и я был в тебя влюблён», – это должно было быть ответом шуткой на шутку.       Ответ Старка вспыхнул на экране почти сразу, даже слишком быстро (Тони явно не печатал сообщения вручную):       «А сейчас?»       Питер замер, глядя на короткую фразу. В висках стучало, ладони вспотели, будто телефон внезапно стал раскалённым. Он ожидал чего угодно — шутки, смайлика, даже игнора. Но не этого. Паркер сдавленно заорал в подушку и отшвырнул телефон. Глухие вибрации оповещений били в уши, но он упорно не тянулся к экрану. Минуту спустя раздался звонок: конечно это был Старк. Поднять трубку Питер не решился. Сообщения сыпались одно за другим: "Прости, я неудачно выразился" "Прост за форму, а не за суть, я имею ввиду" "Чёрт, Питер" "Ответь, пожалуйста" "Питер, возьми трубку" "Иначе я дозвонюсь через Карен" "Если всё ок — напиши смайлик"       Питер глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается, и наконец протянул руку к телефону. В переписке он выбрал зелёное сердечко и отправил. Телефон тут же мигнул уведомлением: «Принято». Питер выбрал другого адресата. Питер: MJ, я облажался. Через секунду он прикрепил скриншот переписки со Старком. MJ: О господи, Питер. Ну зачем ты мне это кидаешь, я же в такие моменты не могу молчать. Питер: Скажи, что я идиот. MJ: Ты идиот. Пауза. MJ: Но… по-моему, это как раз был отличный момент. Ты хотя бы сказал то, что хотел. Что дальше ответил? Питер: …Ничего. MJ: В смысле — ничего? Питер: Не взял трубку. Не ответил на сообщения. MJ: Ну и дурак. Самое время было прояснить ситуацию.       Питер зажмурился, ткнулся в подушку и простонал что-то нечленораздельное, а телефон снова мигнул: MJ: Серьёзно, Паркер. Иногда у меня ощущение, что ты сам саботируешь свою жизнь.       Паркер лежал в постели, сжимая телефон в ладони, будто тот мог дать ответ. Внутри всё холодело от мысли: а что если теперь Тони перестанет с ним общаться? Отдалится? Сделает вид, что ничего не было? Он прокручивал в голове самые мрачные варианты — от равнодушного молчания до холодной отстранённости. Чем больше думал, тем тяжелее становилось дышать. Сон не приходил, и только за полночь, когда мысли вымотали его окончательно, Питер всё-таки провалился в забытьё. Снилось что-то смутное, тревожное, словно размытые тени за стеклом.       Утром, наспех собираясь на работу, Питер первым делом проверил телефон. Никаких новых сообщений. Ни звонков. Пусто. Он испытал странное смешанное чувство. С одной стороны — облегчение: не пришлось объясняться по телефону, не пришлось оправдываться за свою дурацкую откровенность. С другой — внутри скреблась тихая досада. Хотелось хотя бы одного слова от Старка. Хоть какой-то реакции. Паркер почуствовал себя героиней любовного романа, вот только Старк не тот, кто будет добиваться внимания любой ценой.       Питер попытался отмахнуться, но мысли цепко держали его. В конце концов, это ведь Тони спросил — «А сейчас?». Сам вывел разговор в ту сторону. Так почему же теперь молчит? Почему оставил его одного со всеми этими мыслями? И постепенно юноша поймал себя на том, что сердится уже не только на себя. Вина, тревога, смущение — всё это переплелось и вылилось в тихое, упрямое «обвинение» в адрес Тони.       Питер не мог точно определить, в какой момент его подростковое обожание кумира перешло в нечто иное. В пятнадцать лет он буквально благоговел перед образом Железного Человека, перед легендой, перед сияющей фигурой, которая казалась неприкосновенной. Но чем больше он узнавал Тони по-настоящему — в его резких репликах, усталых взглядах, в неожиданных топорных жестах заботы, — тем отчётливее становилось: он не мифический гений, а человек. Живой и очень противоречив. И именно это «человеческое» вдруг оказалось куда сильнее, чем любая маска или ореол героя.       Большинство фантазий Паркера в отношении Старка были почти невинны: долгие объятия,или возможность спрятать ладонь в его руке. Но иногда, особенно в минуты острого возбуждения, воображение уводило его дальше. В одиночестве (и желательно темноте), а иногда и во время близости с другими Питер фантазировал какими бы были его руки, как они бы правильно сжимали не оставляя пространства или сдавливали оставляя мимолетные синяки, как бы он, вплетал свои пальцы в волосы Питера, почти причиняя боль, заставляя двигать головой в нужном ритме. На этой фантазии Паркер обычно кончал. И мысли эти казались самыми постыдными, особенно в те времена, когда рядом со Старком ещё была Пеппер, когда он изредка оставался у них дома с ночевкой, доме полном Тони. Но остановиться Питер не мог. На грани сна и яви он позволял себе проваливаться в эти фантазии, в запретное, которое существовало только для него.       Иногда Питер утешал себя мыслью, что всё это лишь увлечение на фоне одиночества. Он давно ни с кем не встречался, да и отношения в его жизни никогда толком не складывались. Может, поэтому он так цепляется за того, кто рядом? Но, если смотреть честно, всё было не так просто. Питер понимал: он знает Тони глубже, чем просто ученик. Он знал его не как легенду, не как миллиардера и не как героя, а как уставшего мужчину. Знал, как тот выглядит, когда расстроен; как упрямо молчит, скрывая стресс; что привычка засиживаться допоздна — борьба с пустотой. Он замечал мелочи: что Тони любит долгие прогулки, предпочитает собак и не переносит кошек, какую музыку любит. Это были детали, которые обычно известны лишь тем, кто по-настоящему близок. И именно это страшнее всего убеждало Питера: чувства его вовсе не случайны. И тут же в голове неизменно всплывал вопрос: а знает ли Старк его так же? Питеру хотелось верить — да. Потому что он слишком хорошо помнил: Тони всегда слушал его. Даже если внешне казалось, что отвлекается: всё равно, спустя время вдруг всплывали мелочи. Он мог, будто невзначай, спросить про Неда, вспомнить какую-то деталь из учёбы Питера и какой тот пьёт кофе. Это были крошечные знаки внимания, которые согревали. И всё же Питер сомневался: а вдруг он сам всё это придумывает? Вдруг его влюблённое сердце приукрашивает реальность, дорисовывает в словах и поступках Старка то, чего там на самом деле нет?       Утро после больничного на работе шло своим чередом. На почту упали правки от Тони: несколько строчек замечаний к проекту, пара идей на подумать. И все без единого намёка на вчерашнюю переписку. Будто её и вовсе не существовало.       Внезапно Карен огорошила вопросом : «Когда будет собран чемодан, Питер?» Паркер моргнул на уведомление. Чемодан? Он даже толком не думал о том, что уже пора что-то собирать.       — Эм… а зачем вообще этот вопрос? — пробормотал он, возвращаясь к работе.       Карен, с присущей ей безупречной чёткостью, пояснила:       — Чемоданы будут отправлены заранее. С ними полетит помощник мистера Старка. Сам мистер Старк и вы возьмёте только ручную кладь. Все вещи будут ожидать вас по прибытии. Питер пытался уложить в голове сам факт того, что его чемодан собираются транспортировать отдельным рейсом, и только хмыкнул.       — Конечно, у богатых свои причуды… — он представил Старка, который тащит свой чемодан с ленты в зале прилёта и губы невольно растянулись в улыбке. ***       Паркер подошёл к панорамному окну в шале и, затаив дыхание, воскликнул:       — Ого… Вот это вид! Какая красотища!       Он обернулся на Тони, и в этом взгляде было совершенно мальчишеское восхищение. Старк замер в дверях, ему нравилось показывать Питеру новое — видеть, как в его глазах загорается этот искренний блеск.       — Закажем еду сюда или спустимся в ресторан?       Пару дней назад Старк неслабо так был удивлён собственным поведением (это ли кризис среднего возраста?), когда написал Паркеру свое "а сейчас?". Конечно же Тони понимал, написанное Паркером задумывалось как шутка, однако, уж ему ли не знать что в шутках правды гораздо больше, чем принято думать. В итоге видя истерическое молчание Паркера, который в норме своей ляпал откровения не всегда глядя на уместность, Старк понял что загнал пацана в неудобное положение и решил временно отступить: прояснить ситуацию всё же не мешало бы. Да и портить отдых неловкостью совершенно не хотелось. Тут бы Старку следовало задаться чего он вобще хочет от Паркера, но Тони предпочитал закрывать глаза на этот закономерный вопрос.       Ночной перелет прошёл нормально. В VIP-зале, где они ждали рейс, Старк, откинувшись на кресло, недовольно бросил:       — Вот почему я предпочитаю свой самолёт. Терпеть не могу ждать.       Здесь сидели они вдвоём, импозантный пожилой мужчина в лакированных крокодиловых сапогах, известная певица, чьё лицо мелькало то тут то там, и политик со своей юной спутницей. И, как водится в подобных местах, все дружно делали вид, что не знают друг друга и что их ничуть не занимает присутствие соседей.       Когда они добрались до шале и успели немного осмотреться, каждому уже была отведена своя комната. Вещи аккуратно развешаны, разложены по местам, и даже толстовка Питера оказалась идеально выглаженной — заботливая, но невидимая рука позаботилась обо всём заранее. Для Тони это было само собой разумеющимся: он не тратил силы на быт, если его голова и должна быть занята чем-то, то только проектами, идеями, работой.       Отдых прошёл по высшему разряду...       Пока они ехали в кабинке фуникулёра с панорамными окнами и прозрачным полом, Паркер, не отрывая взгляда от снежных вершин, тихо спросил:       — Вы расскажете мне про ту вашу болезнь?       Старк, точно так же глядя в противоположное окно, коротко бросил:       — Нет.       — Почему? — Питер улыбнулся, но в голосе звучала неподдельная настойчивость.       — Не люблю говорить о грустном. И о прошлом, — отрезал Тони. Он повернулся Паркеру, встретив внимательный прищур.       — А вы вообще слышали, что в отношениях важна открытость? — не удержался Питер.       Тони фыркнул, откинувшись на спинку сиденья.       — Только я подумаю, что ты перестал быть язвой, — как тут же начинаешь напоминать мне об этом. ...виды были шикарными...       — Оденься теплее, — сказал Тони, застегивая толстовку.       — Я не мёрзну, — возразил Питер, засовывая руки в карманы куртки.       — Никогда? — скептически приподнял бровь Старк.       — Ну… иногда, — признался тот с усмешкой.       — Вот и тут замёрзнешь. А ты после операции. Меня твоя тётя и так недолюбливает, — парировал Тони. Питер повернулся к нему с искренним удивлением:       — С чего вы так решили?       — Опыт общения с людьми, — сухо заметил Старк.       ...еда отличной...       — Вы можете поверить, что в одной из версий нашего мира Человек-паук не носит шутеры, а выпускает паутину прямо из рук? — Питер задумчиво глянул на склоны, уходящие вниз. Мужчины устроили пинкик.       — Что? — Тони даже повернулся к нему, в шоке.       — Это мне Стрэндж рассказал, — пояснил Питер.       — И часто ты с ним общаешься?       — Ну… бывает, встречаемся. А что? — Питер чуть вызов в голос добавил, явно ловя реакцию.       — Да нет, ничего, — Тони откинулся назад, скользнув по нему внимательным взглядом. — И что вы делаете, когда встречаетесь? В бар ходите?       — Иногда. И всякое такое, — Питер пожал плечами, будто нарочно оставляя пространство для домыслов.       — Так вы ревнуете? — Питер повернулся всем корпусом, чтобы прямо смотреть на Старка. В глазах у него играла насмешка.       — Нет, нет, — Тони поднял ладони, словно сдаваясь. — Ты можешь ходить в бар с кем угодно.       — Тем более вы сами в бар не ходите, — Питер не отпускал тему.       — Именно, — сухо подтвердил Старк.       — Но признайтесь, что ревнуете, — Питер слегка подался вперёд, улыбка в уголках губ была слишком откровенной, чтобы её можно было спутать с обычной дружеской.       – Видимо у Стренджа в баре третий глаз помутился, вот он и рассказывает всякую ерунду с перепоя.       – Ревнуете...       ...общение приятным...       — И оказалось, это была его жена. А та, с которой он был, — любовница, — продолжил Старк. — И вот врывается жена, размахивая оружием, начинает угрожать. Верещит на каком-то ультразвуке: «Я тебя застрелю!»       Питер уже дышать не мог от смеха, им даже пришлось остановиться, идти вверх по склону они не могли, смеясь, а Тони не останавливался:       — Размахивает она пистолетом… По-моему, это «Кольт» был. Не знаю, заряженный или нет. Роуди пытается её успокоить: «Дамочка, прошу вас, спокойно!» — а она его посылает куда подальше. Пеппер тогда всего неделю работала. Представь её шок: классический костюм, юбка, каблуки… Я хватаю её в охрапку, и мы бежим: думаю если и она уволится, то где я найду опять секретаря, пока Роуди там что-то лепечет этой женщине. Я думаю: «Надо сматываться, а там будь что будет». Добежали мы до лифта, у Пеп волосы во все стороны, у меня на рубашке пуговицы оторвались, двери открылись, а там гос секретарь, я кричу: сюда нельзя!, – Тони сорвал травинку, – Потом я видел эту парочку так и живут вместе.       В субботу вечером после ужина и разговоров Тони и Питер вышли на балкон. Пейзаж тонул в темноте. Питер стоял облакотившись на перила. Совет Мишель крутился в голове: сделай шаг навстречу. Всё их общение за эти дни так напоминало свидание, они оба оставили все мысли о работе, проблемах, словно всего мира не существовало. Тони вышел из комнаты, присоединяясь к Паркеру:       – Будешь вино, – предложил мужчина.       – Можно, – Паркер так и остался стоять глядя в темноту.       – Если хочешь, можем завтра выехать пораньше и до вылета посмотреть город, – раздалось над самым ухом Паркера. Тони стоял сзади и их разделяли считанные сантиметры. Ну шаг, так шаг: Питер глубоко вдохнул и сделал движение назад — будто случайно. Его спина мягко упёрлась в грудь Тони.