Шрамы как карта домой

Солнечный луч, пойманный в ловушку витражного окна, рассыпался цветными осколками по полу в коридоре. Я шел по Западному крылу, и каждый шаг отдавался в груди нетерпеливым ожиданием. На душе было светло и непривычно умиротворенно — как после долгой грозы, когда тучи наконец расходятся и первый луч солнца освещает мокрую землю. Хотелось петь. Хотелось бежать. Хотелось скорее поделиться радостью с тем, кто помог мне прозреть. Во всех смыслах этого слова. Кабинет господина я нашел без труда. Коротко постучал — скорее для вежливости, чем из реальной необходимости — и сразу толкнул дверь, входя без приглашения. В этом не было нужды. Господин всегда знал, кто стоит за порогом, задолго до того, как проситель успевал представиться или переступить черту. Кроме того, повторять ту ситуацию в прошлом не хотелось бы. Вместо привычного «котенок» комната встретила меня тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем напольных часов. Маятник качался, неторопливо отсчитывая секунды, и этот звук казался единственным признаком жизни, существовавшим в здешнем пространстве. Взглядом я обвел помещение и наткнулся на того, кого так сильно желал увидеть, вот только господин спал. Что?.. Не доверяя собственным глазам, я замер на пороге. Это было так неправильно, ведь граф Ким никогда не спал днем. Даже когда он отдыхал, его сознание всегда оставалось начеку, а взгляд — бдительным, готовым в любой момент сфокусироваться на опасности. А сейчас… Сейчас он лежал на спине, растянувшись на кожаном диване у потухшего камина, и выглядел совершенно беспечно, даже уязвимо, если такое сравнение вообще уместно применять к благородной особе. Или, что еще более смешно, вожаку стаи. Одну из рук господин закинул под голову, другую же свесил с дивана, пальцами расслабленно касаясь ворса ковра. Темные волосы слегка растрепались, небрежно спадая на лоб; обычно нахмуренное лицо было непривычно расслаблено: нет глубоких морщин, губы чуть приоткрыты, короткие ресницы отбрасывают едва заметные тени на скулы. Граф выглядел моложе, не таким напряженным, как обычно. Умиротворенным. От этого зрелища у меня сжалось сердце. — Господин? — позвал я тихо, почти шепотом. Альфа не шелохнулся, даже веко не дрогнуло, словно в комнате не присутствовало никого постороннего. Только ровное дыхание да тиканье часов изредка скрашивали тишину, делая момент более хрупким. Я осторожно приблизился, стараясь бесшумно ступать по полу, затем опустился на колени перед диваном, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Сердце почему-то колотилось быстро-быстро, хотя бояться было нечего. Просто видеть его таким, наверное, было странно и необычно. Настолько близко, что это становилось почти неприличным. Вблизи граф выглядел иначе, чем казался издалека. Не просто спящим, а уставшим и изможденным. Под глазами залегли темные тени, которые раньше я не замечал, лицо осунулось и потеряло ту пугающую остроту, что всегда присутствовала в минуты бодрствования. Он дышал медленно и глубоко, и я поймал себя на том, что считаю эти вздохи, завороженный их размеренностью. — Господин, — позвал громче, почти наклоняясь к его уху. Тишина. Я уже было протянул руку, чтобы коснуться его плеча, легонько встряхнуть, разбудить — и замер на полпути. Потому что в голову пришла мысль. Дерзкая. Настолько безумная, что у меня перехватило дыхание. А что если… Что если позвать его просто по имени? Тому самому имени, которое он разрешил использовать два дня назад, но которое я так и не решился произнести вслух. Даже наедине с собой, когда оно было озвучено всего один-единственный раз, внутри все перевернулось от смущения. Интересно, а как будет в реальности? Во рту пересохло. Я облизнул губы кончиком языка, чувствуя, как горят щеки. Господин крепко спит. Он не услышит, а мне так хотелось попробовать, просто чтобы узнать, каково это — произнести это имя вслух перед ним. Вдох. Выдох. — Тэхен, — выдохнул я едва слышно, почти беззвучно. Сердце пропустило удар. Ничего не произошло. Господин даже не пошевелился. Я выдохнул с облегчением и тут же застонал, уткнувшись лбом в мягкую обивку дивана. Обращаться к нему «господин» или почтительно «альфа» было намного проще для моего хрупкого сердца. Это имя обожгло, отозвалось приятным теплом внутри. На мою макушку неожиданно опустилась рука, взъерошивая волосы. — Ты пахнешь миром, маленькая кошка. Испугавшись, я вздрогнул и рванул голову вверх, встречаясь с сонным, но уже внимательным взглядом алых глаз. Господин смотрел на меня в упор, словно мое нахождение здесь было чем-то важным и значимым для него. И, ох, конечно же он проснулся именно в тот момент, когда я, осмелев, так нагло позвал его по имени. Какой позор. — И Сокджином. Приятно. Господин протянул ко мне руку, и я, не думая, вложил свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись, и в следующее мгновение меня плавно, но неумолимо потянули на себя. Я даже пискнуть не успел, как уже интуитивно подался вперед, перекидывая ногу через крепкое тело, и оказался сидящим сверху. Руки рефлекторно уперлись в торс, чтобы сохранить равновесие, и я замер, ощутив под ладонями невероятную твердость каменных мышц, совершенно неподатливых даже в расслабленном состоянии. Вот у меня, например, животик был совсем мягким, чуть выпуклым и беззащитным. А здесь… Я залился краской, осознав, в какой позе нахожусь. Я сидел верхом на своем альфе! На графе северных земель! Это было немыслимо, неприлично, бестактно в конце концов! — Господин! Г-господин, подождите, так не… — начал заикаться я, пытаясь приподняться, перенести вес на колени и слезть. Ну и конечно же попутно оправдаться за свою дерзость. — Тише, — мои невнятные попытки безжалостно прервали. — Сиди спокойно. Мозолистые пальцы скользнули под подол платья, нашли голую кожу бедер и сжали ее. Я слабо пискнул от неожиданности и замер. Там подо мной, сквозь несколько слоев ткани, отчетливо ощущалась различие мужского тела от моего. Не мышцы живота — другое. Ниже, плотнее, горячее, мягко упирающееся мне в промежность. Кровь бросилась к лицу так, что в ушах зашумело. — Рассказывай, зачем пришел, — велел альфа, и пальцы на моем бедре чуть сжались, закрепляя приказ. Я покраснел до кончиков ушей, до корней волос, до самой груди, наверное. Под попой ощущалась непривычная возвышенность, тело опять зафиксировали в нужном положении, а предательский хвост — я физически почувствовал это движение — сам собой обвился вокруг господской ноги. Но радость внутри сильнее смущения, мне не терпелось поделиться последними новостями. — Мы… мы помирились, господин! — выпалил я, глядя на него сияющими глазами. — С Сокджином. Мы всю ночь проговорили. Я рассказал ему… он рассказал мне… А потом мы оба плакали, а потом уснули вместе, и… и я так рад! Так рад, господин! Спасибо вам… Слова лились потоком, сбивчивые и сумбурные, но полные искреннего счастья. Тэхен слушал, и в его глазах разгоралось тепло — одобрение. Когда я замолчал, запыхавшись, он чуть приподнял свободную руку и погладил меня по щеке — жест удивительно нежный для него. — Умница, — сказал он просто. — Хорошая самка. Ты наконец отпустил свои надуманные обиды и пришел поделиться этим со своим альфой. Это правильно. Меня назвали самкой и сказали это так, будто это было высшей похвалой. Я сглотнул, чувствуя, как внутри все трепещет от столь приятных слов. Я — хорошая самка? Я — правильный оборотень? Для него? Для альфы? — Правда? — выдохнул я, и вопрос получился громче, чем планировалось. Он вообще никак не планировался, если честно, это вырвалось непроизвольно, но господин даже не обратил внимания на повышенный тон. Он просто продолжал смотреть этим своим взглядом, от которого у меня поджилки тряслись и одновременно хотелось мурлыкать. — Правда, — подтвердил он. Я подался чуть вперед, сам не заметив как. Заикаясь, чувствуя, как сердце колотится уже не от страха, а от какого-то другого сладкого волнения, произнес: — Господин… если я… если я хорошая самка… я ведь могу спросить, верно? Альфа смотрел на меня. Спокойный. Удовлетворенный. В его глазах мелькнуло что-то похожее на умиление — если это слово вообще можно применить к вожаку волчьей стаи. Я, наверное, выглядел сейчас очень забавно: раскрасневшийся, взлохмаченный, сидящий на нем сверху и с хвостом, обвившим его ногу. — Можешь, — разрешил он; рука на моем бедре скользнула чуть выше, к самому краю нижнего белья. Я вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, склонился еще ниже, почти касаясь грудью его груди. Откуда взялось это волнение перед простым вопросом? Я не знал, но губы пересохли снова. Юркий язычок прошелся по ним, смачивая. Алые глаза напротив стали чуть темнее. — Почему… почему вы не проснулись? Я ведь звал вас. Сначала «господин», потом… потом… Я осекся, не в силах произнести это снова при нем. Слишком дерзко, слишком нагло, слишком стыдно. Альфа чуть приподнял бровь. Его глаза, все еще немного сонные, с интересом изучали мое лицо. — Интересный выбор вопроса, — сказали мягко, почти ласково. — Волновался за меня? Я кивнул, не в силах лгать. — Конечно, господин. Вы всегда… Вы словно чувствуете меня. Всегда находите, всегда знаете, где я. А тут вы не откликались. Я испугался. Его губы дрогнули в тени улыбки. Он убрал руку с моего бедра и переместил ее на спину. Теплая, тяжелая ладонь. Приятно. — Твой запах, — сказал он просто, словно это что-то объясняло. — Я почувствовал его сквозь сон: спокойный, довольный, теплый. Мой зверь понял, что нашей самке хорошо, что она счастлива, а значит можно спать дальше. Господин не проснулся, потому что почувствовал, что мне хорошо? Волк позволил ему отдыхать, потому что знал — со мной все в порядке? Это… странно. Не понимаю. Пальцы на спине чуть надавили, и я, не думая, прогнулся в пояснице, следуя за этим давлением, пока практически не лег на мужчину, уткнувшись носом куда-то ему в ключицу. Ткань черной рубашки пахла им: мускусом, лесом, немного свежей кровью и силой. Я вдыхал этот запах так глубоко, как мог, позволяя ему заполнять каждую частичку своего тела. — Если бы ты волновался, если бы твой запах отдавал тревогой, я бы проснулся еще до того, как ты переступил порог. Но ты пах счастьем, котенок. И мой зверь позволил мне еще немного отдохнуть. Я приподнял голову, встревоженный новой мыслью. — Отдохнуть? — переспросил, вглядываясь в лицо напротив. — Ночью что-то случилось? — Границы нужно охранять, — ответили буднично, словно ничего важного не произошло. — Особенно, когда чужаки шныряют у порога или необходимо поставить осмелевшую дворнягу на ее место. Чужаки? Дворняги? О чем господин говорит? Мои брови сошлись на переносице. Я вспомнил стражников в саду, их слова о следах и шакалах. Очевидно, первая часть предложения указывала на тех оборотней, что нарушали покой стаи, а вторая тогда на кого? О ком так пренебрежительно говорил господин? — Вы, наверное, очень устали, — прошептал я расстроенно, чувствуя укол вины. — А я разбудил вас. — Все нормально, это не твоя забота, маленькая кошка. Ты должна переживать о другом. — О чем? — спросил я шепотом, завороженный его близостью, его запахом, его теплом. Все мои беспокойные мыли исчезли, оставив лишь желание. — Ты должен лучше питаться. Должен учиться у Сокджина всему, что он может дать. Должен, спустя время, найти свое место в стае. А еще… — пауза, рука на бедре чуть сильнее сжалась, заявляя свои права на меня. — Выносить и вырастить моих щенков. Я вздрогнул, как никогда остро ощущая каждую линию его мускулов, каждое движение грудной клетки. Жар сначала окропил щеки, а потом и вовсе спустился вниз, завязываясь там сладким узлом. Дышать стало трудно, почти невыносимо. — А для этого ты должен выдерживать темп своего альфы во время спаривания, Гуки, — прошептал господин прямо в заалевшее ушко. Я издал задушенный писк — не то всхлип, не то стон, не то мольба о пощаде — и дернулся, пытаясь встать. Мне не было страшно или неприятно, но этот разговор заставлял чувствовать себя по-настоящему обнаженным, хоть на мне и было несколько слоев одежды. Однако, несмотря на это, собственное тело предавало быстрее разума. Нога соскользнула с дивана, и я начал заваливаться набок, теряя равновесие. Сильные руки мгновенно обхватили меня, не давая упасть. И прежде чем я успел выдохнуть, сухие обветренные губы накрыли мои. Это не было похоже на тот поцелуй в кабинете: голодный, страстный, доминирующий. Этот был… другим. Медленным. Тягучим. Альфа словно пробовал меня на вкус, изучал, играл. Его губы двигались по моим мягко и неторопливо, давая простор для действий. И я приоткрыл рот, не пытаясь прижаться ближе. Прошлый раз закончился плохо, а наш второй поцелуй не хотелось снова портить. Мой мозг отключился, остались только ощущения. Жар наших тел, его дыхание, смешанное с моим, соединенные губы и руки на моем теле. Это было настолько же смущаеще, насколько и желанно. Мне не хотелось, чтобы этот миг когда-либо заканчивался. Вот бы навсегда остаться в руках альфы. Господин отстранился, когда мое дыхание совсем сбилось с правильного ритма, но мне не хотелось останавливаться. Как слепой котенок, я поддался вперед и в итоге неловко ткнулся куда-то в уголок губ, смазав поцелуй. — Какая же ты неопытная, маленькая кошка, — протянули расслабленно. Стало немного стыдно, опять опозорился. — Скажи мне… Кончики пальцев скользнули по лопаткам выше — к затылку — и зарылись в волосы, заставляя приподнять голову и посмотреть в чуть бордовые глаза. — Ты невинен, Гуки? Я моргнул. Невинен? Слово повисло в воздухе, тяжелое и чуждое. Я знал его значение, но в этом контексте… Невинен, значит, никогда не спаривался с кем-то ради котяток? Кажется, Сокджин как-то говорил об этом на одном из своих уроков, но я был тогда слишком сильно смущен, чтобы слушать дальше. Помню только, как хотел провалиться сквозь землю и сбежать оттуда поскорее. Как жаль. Возможно, в тех уроках я бы и смог найти ответы на свои нынешние вопросы. — Это… это означает, что я не спаривался ради… ну… ради котяток? Альфа фыркнул. Короткий, едва слышный звук, но отчего-то я почувствовал себя еще более глупым. Точно так же господин делал в своей волчьей форме — мелькнуло у меня в голове. Когда он был тем огромным черным волком, он тоже фыркал, тоже издавал такие же отрывистые звуки. Интересно, он знает об этом? Или это просто часть его звериной сути, которая не уходит даже в человеческом облике? — Можно и так сказать, — подтвердили в итоге. — Тогда… нет, — прошептал и отвернулся, не в силах больше смотреть в эти темные глаза. Но альфа не дал мне спрятаться. Мое лицо неумолимо повернули обратно, приказав: — Прекрати притворяться, что тебя тут нет, когда с тобой разговаривают. Я послушался, как и всегда, потому что не мог не послушаться. — Знаешь ли ты, как проходит спаривание? Куда входит альфа? Ради удовольствия или ради щенков? Я не выдержал и зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали разноцветные круги. Воздух закончился в легких. Я не мог дышать, не мог говорить, не мог думать. Голова шла кругом от таких слов, от их откровенности, от того, как спокойно и буднично произносятся те вещи, которые для меня были чем-то запретным, пугающим и одновременно невыразимо притягательным. Я покачал головой — насколько это вообще возможно, ведь мое лицо все еще удерживала грубая ладонь — не в силах ответить или выдавить из себя хоть какое-то подобие звука. Мне было стыдно. Стыдно, что я снова ничего не знаю. Стыдно, что Сокджин пытался меня учить, а я, как глупый упрямый котенок, отмахивался, закрывался, не желал слушать. Стыдно от всей этой ситуации: от позы, в которой я лежал на альфе, от его рук на моем теле, от его вопросов, которые прожигали насквозь. Стыдно так, что хотелось завязаться в узел и раствориться в воздухе. — Открой глаза, — приказали терпеливо. Я не мог. Не мог заставить себя. — Чонгук. Мое полное имя, произнесенное таким тоном, подействовало как удар хлыста. Я распахнул глаза. Плохим быть нельзя, непослушных котят никто не любит. — Не убегай от меня, маленькая самка. Позволь я покажу тебе, как это делается. Рука скользнула по щеке вниз. Сначала она прошлась по шее и перешла на лопатки, затем очертила изгиб талии, а после легла на ягодицу. Большая ладонь полностью накрыла округлую половинку и оттянула ее в сторону. Я издал задушенный писк. Тонкий, жалобный звук, которого сам от себя не ожидал. В том местечке между ног чувствовалось странное растяжение. В обоих, если точнее. И там спереди, где было горячо и влажно, и там сзади, где невыносимо туго и все неподатливо. — Сюда, — сказал господин, будто не замечая мою реакцию. — Вот сюда входит альфа, когда хочет оставить в своей самке щенков или получить удовольствие. Мир поплыл перед глазами. Я попытался слезть — честно попытался, уперевшись руками в его грудь, — но рука на моей спине не дала этого сделать и прижала обратно, не давая сбежать. Было невыносимо стыдно. Хотелось убежать, спрятаться, забыть этот разговор, как страшный сон. Но тело… мое предательское тело не слушалось. Оно жило своей жизнью, подчиняясь каким-то древним инстинктам, о существовании которых я даже не подозревал. Мой таз чуть приподнялся сам собой, почти незаметно. Моя попа подалась назад, как будто искала его руку, просила продолжения. Я не понимал, зачем это делаю, но не мог не признать: всего этого хотелось ровно так же, как и не хотелось. Эти касания там, куда никто никогда не заглядывал и не прикасался, сводили с ума. Они были такими… неправильными. Порочными. Грязными. Приятными. Желанными. Я прикусил губу до крови, чувствуя металлический привкус. Пальцы сами собой вцепились в ткань рубашки под собой, сминая ее. И в тот момент, когда я уже готов был закричать от переполнявших меня противоречивых ощущений, все прекратилось. Рука убралась с моей попы, пальцы больше не оттягивали нежную половинку, не давили, не сводили с ума. Вместо этого, меня крепко обняли двумя руками, прижимая к сильному телу. Я чувствовал, как ровно и спокойно бьется его сердце в отличие от моего, готового вот-вот выскочить из груди. — Все хорошо, — прошептал альфа и легко прикоснулся к моим губам своими. Не поцелуй, а скорее просто успокаивающий жест. — Все хорошо, маленькая кошка. Ты хорошая самочка, так хорошо справилась. Хорошо справился? С чем? Я не понимал. Я вообще перестал что-либо понимать. Но похвала, даже такая непонятная и необъяснимая, согревала изнутри. — Правда? — спросил я с робкой надеждой в голосе. — Правда, — подтвердили мне. Я больше никуда не хотел убегать и просто уткнулся в его шею, туда, где пульсировала жилка, где запах был самым сильным и чистым. Туда, где альфа пах альфой — мускусом, желанием, дикой неукротимой силой. Мои губы сами собой приоткрылись, вдыхая его аромат, впитывая его, делая его частью себя. А он прижался лицом к моим волосам. Я чувствовал его дыхание: горячее, ровное, влажное. Чувствовал, как он вдыхает мой запах, изучает его, наслаждается им. Мы лежали так, сплетенные, и время словно потеряло свой смысл. Его пальцы медленно и успокаивающе скользили по моей спине — не возбуждая, словно говоря мне: «Я здесь, и я никуда не уйду». Мой предательский и живущий своей жизнью хвост все так же обвивал его ногу, прижимался и терся. Внизу живота было несколько тяжело, а между ножек влажно и горячо. Но это было не важно. Важно было только то, что господин сейчас обнимает меня, и от этого так спокойно на душе, так безопасно и правильно. Наконец, он глубоко вздохнул — так, что его грудная клетка приподнялась и опустилась, приподнимая и меня — и чуть ослабил хватку. — Проголодался, — сказал альфа будничным тоном, будто только что не обещал мне щенков, не говорил о темпе спаривания и не касался там, куда никто не прикасался. — И ты, наверное, тоже. Я поднял голову, все еще одурманенный мускусным ароматом и теплом чужого тела. Мой взгляд был расфокусированным, губы чуть припухли там, где я прикусил их до крови. — Да, — произнес на выдохе. — Я… да. Он убрал руку с моей спины и слегка подтолкнул, помогая подняться. Я неловко слез с него, медленно приходя в себя. — На кухню, — напомнили еще раз. — Завтрак. Мне и себе. Я кивнул, все еще не доверяя собственному голосу. Сердце гулко колотилось в груди, между ног все пульсировало и требовало прикосновений, а на губах до сих пор горело воспоминание о мимолетном поцелуе. О нашем втором поцелуе. Интересно, когда будет третий? Я закусил губу, чувствуя, как новая волна жара прокатывается по телу. Выносить и вырастить наших щенков — пронеслось у меня в голове, когда я почти бегом спускался по лестнице в сторону кухни. Выдержать темп своего альфы во время спаривания, заниматься чем-то подобным вместе с ним. До чего смущающие мысли. Коридор, ведущий на кухню, был длинным и узким, и на каждом шагу я чувствовал, как мое тело отзывается на недавние прикосновения господина. Ткань нижнего белья слегла липла к коже, напоминая о том, как сильные пальцы оттягивали нежные места, как касались меня. Я попытался поправить подол юбки, но это оказалось абсолютно бессмысленным занятием: платье сидело свободно и не облегало ноги, поэтому и изначально не могло выдать того, чем мы занимались с альфой. Кухня замка Нортлунг в утренние часы была похожа на муравейник, потревоженный палкой непоседливого ребенка. Горячий влажный воздух полнился ароматами жареного мяса, свежего хлеба, трав и дыма. Где-то бурлила вода в широких чанах, где-то стучали ножами, кто-то громко ругался на нерасторопного помощника, а кто-то выронил плетенную корзину с продуктами. Я стоял в дверном проеме, немного ошеломленный этой какофонией жизни после умиротворенно-интимного момента с господином, и искал глазами главного повара. И нашел. — Повар Чха! — окликнул я, стараясь перекричать местный шум и гам. Мужчина повернул голову, не прекращая рубить. — А, Чонгук, это ты. Чего тебе? — Господин приказал подать завтрак на два прибора! Широкий взмах кухонным топором и свиная нога отделена от основной части туши. — Для господина, значит, и на два прибора, — протянул он. — Вместе будете? Я нервно кивнул. Мой хвост, этот проклятый индикатор всех моих эмоций, дернулся и обвил ногу, выдавая дискомфорт своего обладателя. Чха Сиху был довольно угрожающим и достаточно крупным мужчиной, чем-то похожим на того булочника из Тяжелой доли, так что я справедливо опасался его. — Садись, жди, — велел повар, отворачиваясь к плите. — Сделаем. Только вожак наш не любит, когда еда остывшая, так что долго не плутай потом. Я послушно отошел к длинному столу у стены, где обычно разделывали овощи, сел на край скамьи и принялся осматриваться. — Чахун, прекрати! — раздался звонкий голосок совсем рядом. Всего в нескольких шагах от меня разворачивалась сцена. Уже знакомый молодой стражник — я узнал его по форме и тому самому наглому взгляду — стоял слишком близко к одному из поварят. Тот был щуплым, с мягкими чертами лица, выше меня на голову, коротко стриженными волосами и большими выразительными глазами. — Ну, Миён, ну чего ты бесишься? — бета широко улыбался, одной рукой опираясь о столешницу. — Я просто хотел узнать, как у тебя дела. — Отойди, сказал! — выше упомянутый Миён отбивался от приставаний стражника как мог, но скорее не злобно, а смущенно. Его щеки раскраснелись, а глаза блестели. — У меня работа, Чахун! — Ну так я и не мешаю, а просто смотрю. Ты очень красиво режешь морковку, к слову. — Ты идиот? — Твой идиот. Я замер, наблюдая. Флирт? Между мужчинами? В городе за такое могли не просто побить, но и убить. Здесь же никто кроме меня, казалось, не видел в этом ничего предосудительного. Остальные присутствующие на кухне продолжали свое дело, лишь изредка бросая на парочку снисходительные или любопытные взгляды. — Чахун, раздери тебя блохи! — взревел повар Чха, перекрыв своим ревом весь кухонный шум. — Я тебе что говорил, щенок нерадивый?! Не отвлекай Миёна от работы! У нас обед скоро, а ты со своими ухаживаниями! Вон отсюда, пока я тебя половником не огрел! Стражник выпрямился, ничуть не смутившись. — Да ладно вам, дядя, — задорно протянул он. — Я же по-хорошему. — По-хорошему? — Чха вышел из-за стола, размахивая кухонным топором. — Я тебе сейчас покажу «по-хорошему»! С самкой в лесу или в цветнике положено играть, а не на моей кухне! У нас тут еда, а не бордель! Пошел вон, говорю! Молодой волк поднял руки в примирительном жесте, но озорная улыбка так и не сошла с его лица. Он бросил на Миёна быстрый, полный обещания взгляд и направился к выходу. Проходя мимо меня, Чахун подмигнул и исчез за дверью. Я перевел взгляд на поваренка. Тот стоял весь алый и судорожно поправлял сбившийся передник. Смущенный, но в уголках губ притаилась улыбка. Я поднялся со скамьи и подошел к нему, не зная, как следует начать разговор. Привет? Как дела? Как тебя зовут? Или, может, повар Чха очень громкий, да? Нет, все не то, какой кошмар. Это все так ужасно и нелепо звучит. Как вообще заводят новые знакомства? — Извини, — сказал первое, что пришло на ум. — Я, наверное, помешал. Не вовремя пришел, прости пожалуйста. Миён поднял на меня глаза и вдруг хихикнул: звонко, смущенно, немного неловко. — Что ты, это мне стоит извиняться за Чахуна. Иногда он просто невыносим. Ни стыда, ни совести. — Он всегда такой? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство. — Ну… настойчивый? Миён вздохнул, и в этом вздохе было столько скрытой нежности, сколько у меня теплилось к господину. — Всегда, — подтвердил он, поправляя вещи на столе, чтобы занять руки. — Он вьется вокруг меня уже третью неделю. Постоянно что-то говорит, трогает, метит своим запахом. Наглый волчара, сил моих нет. Везде свой нос сует, хотя я ему еще даже ответ не дал! — Тебе, наверное, неприятно? — спросил я осторожно. — От такого внимания? Миён быстро глянул на повара Чха — тот уже кричал на другого помощника — и, убедившись, что опасность миновала, наклонился ко мне ближе. Голос его понизился до едва уловимого шепота. — Вовсе нет, он мне нравится. Просто все это слишком смущает. Понимаешь? При всех так ухаживать… это же неприлично для омеги, а он как с цепи сорвался. Я кивнул, и вдруг перед глазами всплыли воспоминания: господин, прижимающий меня к себе на диване, его рука на моей ягодице, пальцы, оттягивающие ее. А если вспомнить еще и то утро, когда обнаженный он возвышался надо мной, как был агрессивен и как возложил свой… свой… Жар залил все лицо. — Понимаю. Очень хорошо понимаю. Миён облегченно выдохнул, как будто я подтвердил нечто очень важное. — Хорошо, что ты понимаешь, — сказал он. — Не то чтобы мы с другими омегами не шептались обо всем этом нашем, но все равно приятно, что и у тебя так же. Я ухватился за эту тему, как утопающий за соломинку. Сердце колотилось. Может быть, именно сейчас и именно с моим новым знакомым получится отыскать ответы на давно волнующие вопросы? — Миён, а ты… ты не против? Что тебя так называют? — Как? — не понял он. — Самкой, — все-таки пришлось сказать это слово вслух. На меня уставились с искренним недоумением. — А? Ну… я же и есть самка, — сказал он, будто это было очевиднее некуда. — Разве не видно? Я замялся, не зная, как сформулировать. Мой взгляд скользнул по его фигуре: коротко стриженные волосы, узкие плечи и плоская грудь. По меркам людей передо мной стоял щуплый юноша, чуть выше меня, с мягкими чертами, но все же — мужчина. Я беспомощно махнул рукой. — Но ты… ты же… Миён проследил за моим жестом, опустил глаза к ширинке свободных штанов, где угадывался небольшой холмик, и вдруг покраснел. Пожав худыми плечами, он заговорил. — У оборотней это не так важно. То, что находится снаружи. Главное — запах. И способность… ну, выносить потомство. Кроме того, у меня уже была первая течка, так что я точно самка, — он поднял на меня удивленные глаза. — А ты разве не знал? Ну об этой нашей части физиологии? Я покачал головой, чувствуя, как внутри все переворачивается. Действительно, стоило все-таки внимательно слушать тогда Сокджина. — Я… — мой голос сорвался и дрожал от неуверенности и волнения. — А я? Кто я? Ты можешь определить? — А-а? — недоуменно протянули. Миён приблизился ко мне вплотную и начал принюхиваться, он был явно сбит с толку. — Ты пахнешь молоком, прямо как щенки стаи. Это немного затрудняет определение пола, но от от тебя так сильно разит старшей и вожаком!.. Да и твое телосложение, оно… Угх, как бы это сказать? У тебя ведь нет этой штучки, верно? Как у меня? Я имею в виду… ну, мужской? — Н-нет, — выдавил я. — Тогда ты однозначно самка, — решительно подвел итог омега, как что-то само собой разумеющееся. — Точно такая же, как и я, просто немного другая. Кроме того, альфа бы не выбрал себе в пары другого самца. Почему ты вообще спросил об этом? Ты сомневался в этом что ли? В том, кто ты есть. Я стоял и не дышал. Еще одно подтверждение. Еще один человек — нет, оборотень — который смотрел на меня и видел не мальчика, а самую настоящую самку. Испуганную, неуклюжую, сопротивляющуюся своей природе, но все равно — самку. Сразу вспомнился Минсо и все его сальные шуточки. Злобному конюху веры нет и никогда не будет, но не просто же так он постоянно сравнивал меня с девочкой и говорил о том, что трахнет. — Нет, что ты, как такое вообще возможно? — поспешно выдал я, пытаясь оправдаться, чтобы не выглядеть еще большим дураком. — Мама просто всегда говорила, что я ее драгоценный мальчик, вот и немного запутался. Наверное. А так, конечно, не сомневался, просто стало интересно, вот и все! — Мама-человек? — с интересом уточнили. Я кивнул. Миён горько вздохнул и сочувствующе посмотрел на меня. — Знаешь, люди часто ошибаются. Они смотрят глазами и видят только то, что снаружи, а мы — другие. Мы чуем суть, понимаешь? Мне говорили, что… — Вы! — взревел повар Чха, и мы оба вздрогнули. — Сколько можно трепаться?! Чонгук, забирай завтрак для вожака, пока он совсем не остыл! А ты, Миён, быстро к овощам, или я тебя самого нарежу! — Хорошо! — крикнул омега в ответ и уже шепотом, почти в самое ухо мне, добавил: — Кажется, мы разозлили главного повара. Удивительно, что он продержался так долго. Наверное, это из-за тебя. Приходи почаще, ладно? Я смущенно улыбнулся и кивнул в знак согласия. Оказывается, новые знакомства не так уж и сложно заводить, когда человек хороший. — Хорошо, я постараюсь. И спасибо тебе, Миён. За объяснение. — Да пустяки, — сказал он, отмахнувшись, и уже было повернулся к столу, чтобы продолжить работу, как я схватил его за рукав. — Подожди, я… я знаю, что глупо спрашивать, но ты правда не против? Что к тебе так обращаются? Что относятся как к самке? Миён без тени сомнения ответил: — Вовсе нет, мне все нравится. Я никогда и не хотел быть кем-то другим, если честно. Просто Чахун меня смущает, поэтому я на него постоянно ругаюсь. При всех так ухаживать за омегой — это же неприлично, сам понимаешь. Но если бы мы были одни… Он замолчал, покраснел еще сильнее и снова махнул рукой. — В общем приходи еще, если будешь свободен. Мы будем рады тебя видеть. Я кивнул и, подхватив увесистый поднос с едой, вышел в коридор. Интересно, кто «мы»? Наверное, Миён просто оговорился. Уже чуть позже в коридоре, когда я ушел на достаточное расстояние от кухни, меня окликнул знакомый низкий голос: — Эй, котенок! — из-за угла вынырнул сияющий Чахун и тут же пристроился рядышком. — Ты видел моего Миёна? Говорил с ним? Говорил же, да? От тебя пахнет самой милой самкой на свете! А вид какой был у него, когда я ушел? Улыбался? Вопросы сыпались один за другим, и я не знал, на какой прежде стоит отвечать и стоит ли. Зверь внутри немного насторожился, но не слишком сильно, ведь ему просто не нравился большой беспокойный пес. Интересно, в молодости господин был таким же? Почему-то казалось, что нет. — Ну он покраснел, — нерешительно начал я и перехватил поднос поудобнее, чтобы случайно не выронить весь завтрак. — И сказал, что ты отвлекал его на работе. — И все? — Чахун выглядел разочарованным. Острые клычки подхватили нижнюю губу. Говорить о Миёне за его спиной и выдавать то, как на самом деле он относится к одному наглому волчаре, было чем-то неправильным и недопустимым. По-крайней мере, мне так думалось. Я никогда ни с кем не общался близко — да вообще никак, если честно, — так что не знал негласных правил, принятых среди людей или оборотней. Но Чахун казался мне хорошим волком, да и Миёну он не безразличен. Если бета окажется не таким настойчивым, то их пара распадется, не успев начаться, и все будут страдать. Сразу в голове промелькнула шальная мысль. А что если бы за мной ухаживал кто-то, кто не был бы господином, то что тогда? Да и кто? Кто-то вроде Чахуна? Я поморщился. Нет, мне никто не нужен, кроме Тэхена. Только мой альфа мог быть рядом со мной, только он имел право забрать свое, не слушая протестующие писки омеги, и только он был достаточен зрел и опытен, чтобы понимать меня и мои нужды, даже когда я их сам не понимал. Чахун хороший волк, но хороший только для Миёна, а не для меня. — Он сказал, что ты его смущаешь, когда при всех так открыто ухаживаешь, но ты ему вроде как нравишься. Кажется, мои последние слова были именно тем, что так жаждали услышать. Чахун просиял, провел рукой по коротко стриженным волосам, и я заметил, как его пальцы отчего-то подрагивали. — Спасибо, котенок. Ты сделал мой день, — и легонько хлопнул меня по плечу, поднос чуть не выскочил из рук. — Буду должен, не забудь. И не переживай: я ничего не расскажу Миёну. Чахун развернулся и ушел прочь, вероятно, уже планируя осаду того самого цветника. А мне только и оставалось, что глядеть ему в след. Эта прямолинейность и решительность были так непохожи на мои собственные терзания. Молодой волк знал, чего хотел, и шел к этому, когда как я боялся даже спросить. Это и пугало, и завораживало. У людей все сложно, запутано, полно запретов и условностей, а здесь к тебе относятся как к самке, если ты пахнешь ею. Все до смешного просто и ясно. Я вздохнул и продолжил свой путь до кабинета. На этот раз меня больше никто не останавливал и не расспрашивал о чем-либо. И слава богам, я и без того непозволительно долго задержался сначала на кухне с Миёном, а после и с Чахуном. Альфа, конечно, не станет ругаться, но заставлять ждать себя — дурной тон, так сказал однажды Сокджин. Я толкнул дверь плечом и зашел внутрь. Господин уже сидел за столом и о чем-то усиленно размышлял, но при моем появлении сразу открыл глаза и сконцентрировал все свое внимание на мне. Что же все-таки не дает ему покоя? Хотел бы я хоть как-то облегчить его ношу. — Простите за задержку, альфа. — Не стоит извиняться, просто иди сюда. Время завтрака давно прошло, а ты еще не ел. Мне хотелось протестующе буркнуть, что вообще-то он тоже не ел, но не стал. В конце концов, может, господин и выбрал меня в пары, но я все еще не ровня ему. И никогда не буду, к сожалению. Я машинально начал расставлять тарелки, ножи, вилки в соответствии столовому этикету — что так же являлось заслугой Сокджина, и потому получалось легко и просто: руки сами действовали, пока мозг продолжал воспроизводить разговор с Миёном. Поставив свою тарелку напротив тарелки господина, я замер. Неправильно. Слишком далеко. Слишком обособленно. Я буду сидеть здесь, а он — там. Будто мы два чужих человека, разделенные пропастью. Это было невыносимо. Это было немыслимо. Наглость для слуги, но для пары вожака — позволительная блажь. Повинуясь глухому протесту, я схватил свою тарелку, чашку, приборы и передвинул на одну сторону стола рядом с его приборами. Теперь мы будем есть бок о бок. Ах... Похоже, что из-за вынужденной перестановки, передо мной возникла новая проблема. Вернее, проблема-то и так присутствовала до этого момента, просто заметил я ее только сейчас: в комнате был всего один стул, да и тот занят альфой. Что же делать? Можно сесть на пол, но тогда получится не совсем то, чего бы я хотел. Трапеза возле ног кого-то не самое унизительное, что случалось со мной, это вообще не было чем-то унизительным, если только не отбирали еду, но сейчас не об этом. Может быть, принести стул из другой комнаты? Но слишком долго. Сесть на диван? Но тогда мы будем еще дальше друг от друга. Тогда, может, просто стоя позавтракать? Это не слишком удобно, зато… — Чонгук, — голос господина настолько резко оборвал поток моих сумбурных мыслей, что я чуть ли не подпрыгнул на месте. — Что случилось? — П-простите, альфа. Стул, он один, а мы… то есть я… И вот… — спешно проговорил, указывая на единственное сиденье и свою тарелку рядом с его. Господин вздохнул. Он словно не понимал, откуда взялась очередная проблема, и не желал разбираться в ней дольше положенного. — Перестань уже мельтешить и иди ко мне. Не успел я подойти, как меня схватили за локоть, развернули и, не церемонясь, усадили прямо к себе на колени. Моя попа удобно устроилась на крепких бедрах, спина прижалась к широкой груди, а сильные руки уверенно легли на талию. — Вот, проблема решена, а теперь ешь. Все во мне взорвалось смесью паники, стыда и какого-то запретного восторга. Я сидел у альфы на коленях! Прямо как малое дитя! Ах, нет, не как ребенок… Поза была чересчур откровенной, чересчур интимной — не говоря уже о том, что нас связывало. Я заерзал, пытаясь найти хоть какое-то приличное положение, но это только усугубляло ситуацию. При каждом неловком движении моя промежность терлась о его ногу, а то самое предательское чувство возбуждения, что не покидало меня с самого утра, только усиливалось. При очередной попытке хоть как-то усесться более удобно, я случайно задел пах. Было… твердо. Рука с талии скользнула вниз, завелась под подол платья и предупреждающе сжала обнаженное бедро чуть выше чулка. Грубые пальцы беспощадно впились в мягкую плоть, и по телу пробежала сладкая судорога. Стремясь хоть как-то ослабить давление, я дернулся назад, но в итоге попой уселся на ту самую внушительную возвышенность господина между ног. Утробный рык раздался за спиной, и я замер, затаив дыхание. — Ты издеваешься надо мной, Чонгук? Предупреждаю в последний раз: еще одна подобная выходка, и я разложу тебя прямо на этом столе. Оттрахаю так, чтобы в следующий раз лучше думал о том, стоит ли провоцировать голодного альфу. Ты меня понял? — сухие губы почти касались уха, слова были тихими, но полны скрытой угрозы. «Оттрахаю». Это ведь то, что делают с самками, верно? Ради удовольствия и ради щенков? Их… трахают? Я не пытался как-то соблазнить господина — я даже не знал как это делать! — но отчего-то мысли о подобном все больше и больше туманили мой разум. Быть беременным от альфы, быть нужным ему, помочь ему сбросить напряжение. Как ни странно, но меня устраивал любой из исходов, хоть и знаний обо всем этом катастрофически не хватало. Я кивнул, точно не зная, на что именно даю ответ: то ли на последний вопрос, то ли на все остальное, что со мной хотят сделать. — В таком случае перестань елозить и ешь, сколько можно уже повторять? Завтрак, как и в тот первый раз, когда мне досталась господская еда, был невероятен: ароматный, сочный, идеально приготовленный. Но я опять почти не чувствовал вкуса, ведь ел по обыкновению своему довольно быстро и жадно, хватая большие куски, почти не жуя их. Тарелка опустела за считанные минуты. Стоило бы научиться есть более элегантно и сдержанно, как бы выразился управляющий Кан, но от старых привычек тяжело избавиться. Господин же ел неспешно и с особой тщательностью. Он отрезал маленькие кусочки мяса, долго жевал, даже если это была ложка каши, и выглядел все так же величественно. Его спокойствие и моя жадность составляли жалкий контраст. Закончив, я облизнулся, чувствуя остатки молока и приторность меда на губах — повар Чха приготовил разные блюда, учтя предпочтения каждого. К собственному стыду, я не смог удержаться от того, чтобы не бросить голодный взгляд на соседнюю тарелку. Еды там оставалось больше половины, а сочный кусок мяса и белесый сыр с зеленоватыми вкраплениями привлекли особое внимание. Мой желудок был уже полон, но что-то внутри — может, тот самый вечно голодный беспризорник — жадно смотрело на эту еду. Не потому что хотелось большего, а потому что это была его еда. Еда моего альфы, которую дико хотелось попробовать. — Не наелся? — господин заметил мой интерес и отложил все, пододвигая тарелку ближе. — Н-нет, наелся. Просто… — я неожиданно замолчал, не понимая, как лучше выразить мысль. Как вообще объяснить этот странный голод и желание, изматывающие меня? — Просто что? — его терпение, казалось, было на исходе. Слова вырвались сами, прежде чем их удалось обдумать: — Я… я хочу покормить вас, господин. Наступила недолгая тишина, а затем из груди альфы вырвался утробный рык. — Повтори. — Я… я бы хотел покормить вас. Я п-помню, что вы тогда говорили об этом и что так нельзя, но… Простите, мне не стоило просить о таком, — еле выдавил я и безнадежно замолчал. Рука на моем бедре сжалась чуть сильнее, прежде чем ослабить хватку и коснуться кромки трусиков. — Ты действительно не знаешь, что взаимное кормление означает у нас, глупый котенок? Тогда ты был голоден, а сейчас — нет. Понимаешь, о чем речь? — я отрицательно покачал головой. — Ты открыто предложил спариться с тобой, Чонгук. Так делают самки, которые хотят, чтобы в них вошли. У меня перехватило дыхание. Нет! Я не… Я просто… Милостивые боги! Я же ничего не знал! Но, похоже, это все равно ничего не меняло. Я хотел быть ближе к альфе, хотел сделать что-то для него. Хотел, чтобы он смотрел на меня так, как Чахун смотрел на Миёна при упоминании чертового цветника. Я коротко кивнул, на секунду сжавшись от страха неизвестности и невысказанного желания большего. — Хорошо, но делай как положено: корми не вилкой, а руками. Дрожащий я потянулся к стейку и оторвал сочный кусочек от него, ощущая, как сильно жир запачкал пальцы. Странно, и почему именно мясная часть блюда так сильно привлекает меня? Это потому что я отношусь к семейству хищников? Или потому что подсознательно понимаю, что именно это больше всего понравится моему альфе? Я поднес дар к губам Тэхена. Он, не отрывая свой взгляд от меня, осторожно подцепил предложенное, чтобы не ранить тонкую кожу острыми клыками, а затем провел языком по пальцам, очищая их. По спине пробежала нервная дрожь, оседая колющим чувством внизу живота. Я непроизвольно свел бедра вместе, теряясь в собственных ощущениях, но упрямо продолжил этот до безумия интимный ритуал. Влага между ног становилась гуще, почти что просачиваясь сквозь белье, и я знал, что господин чувствует ее запах. Его собственное возбуждение стало еще более явным. Чтобы хоть как-то отвлечься от жара во всем теле, я совершенно неожиданно завел разговор, но не о том, о чем следовало бы: — Знаете, сегодня на кухне я говорил с Миёном. Он служит на кухне, такой светленький и… — Я знаю каждого члена своей стаи, Гуки. — А, да? Ах, ну да, вы же вожак, было бы глупо не знать… Ой! Я не имею ввиду, что вы глупый и никак не хочу вас оскорбить, вернее!.. — Я понял, маленькая самка, не переживай. Так к чему ты вела? От досады я прикусил губу: надо же так оплошать. Последний кусочек стейка исчез во рту альфы, и настала очередь белесого сыра. — Он… он сказал, что он самка и что у него уже была течка. И он не против, когда его так называют. А еще Миён сказал, что люди часто ошибаются, потому что смотрят только глазами, а мы, оборотни… мы чувствуем запах. А еще, что я пахну молоком, и от меня разит вами с Сокджином. И что у меня нет… ну, той штучки. И что я… — все слова встали поперек горла, мешая говорить. — Что я такая же самка, как и он, только немного другая. Господин внимательно слушал мой путанный монолог, не перебивая, а потом просто спросил: — К чему ты ведешь, Гуки? — и потянулся к дольке спелой груши. Я не знал, что ответить. К чему? К тому, что я запутался? К тому, что, возможно, я не тот, кем себя считал все эти годы? А, может, причина в моем смертельном страхе: вдруг вышвырнут, если я не окажусь той самой заветной «самкой»? — Мне просто… интересно? — Интересно, — повторили без единой интонации, прежде чем поднести фрукт к моим губам. Я колебался всего секунду. Отказываться было нельзя — да и не хотелось. Сладкий сок выступил на устах и потек вниз, оставляя во рту сладкий привкус. Я не успел ничего предпринять, как альфа уже наклонился и провел языком по подбородку, подхватывая стекающие капли. Это свело меня с ума. Такое смущающее действие можно же было отнести к вылизыванию и оставление метки на собственной паре? Мое слабое тело невольно напряглось в стальных объятиях. Влажность между ног перешло из «довольно очевидного факта» в вызывающее требование «прикоснись ко мне». Жар пылал не только на щеках, но и в самых сокровенных местах. Я должен был спросить прямо сейчас, пока у меня еще оставалась хоть капля смелости. Пока он был так близко, пока его внимание было полностью приковано ко мне. — Господин, вы… вы не оставите меня? Не откажетесь? Не отвернетесь, если… если во мне что-то будет не так? Если я окажусь не совсем тем, кем меня считают? За спиной замерли. Это был очень, очень плохой знак. Я поспешил объясниться, выпаливая слова, которые только сейчас смогли обрести голос и кричали о том, что больше всего беспокоило меня. — Ведь если я… если я ваша самка, то вы не имеете права меня бросать, правда? Альфа не бросает свою пару, вы не можете оставить меня одного. Ну вот и все, я произнес это, наконец-то произнес: признал себя самкой вслух. Реакция, однако, оказалась чересчур быстрой и довольно устрашающей — совсем не той, на которую я втайне рассчитывал. Глухое рычание вырвалось из его глотки, а рука на моей ноге стиснулась до боли сильно. — Что ты имеешь в виду, маленькая кошка, требуя от меня таких обещаний? О чем снова умалчиваешь? —интересно, что было бы лучше в данный момент: ледяное безразличие или клокочущая ярость? — В твоих речах звучит эхо сожаления человека, совершившего предательство. Ты что-то знаешь о чужаках? Или ты сам один из них, Чонгук? Отвечай. — Нет! — я отчаянно закричал, понимая, что вот-вот заплачу. Как все так обернулось? — Нет, господин, клянусь! Я бы никогда не предал вас! Вы и Сокджин — вы для меня… вы… вы дороже всего! Нет ничего, чтобы заставило меня отвернуться от вас! — Тогда я не понимаю, — сказал он грубо, чеканя каждое слово. — Ты либо снова затеял свои игры, либо и правда настолько глуп, что не понимаешь последствий собственных действий и слов. Ты приходишь ко мне с текущей киской, чтобы я чувствовал твое возбуждение. Ты призывно выгибаешься и подставляешься для члена — только чтобы в следующую секунду убежать. Ты позволяешь себе непослушание, а затем хлопаешь глазками, словно ни в чем не виноват. Ты изводишь меня, капризничаешь, требуешь ласки и внимания, хотя каждый раз это отрицаешь. Обидчивая, мнительная, хитрая кошка, которая сама себе на уме. Не будь ты моей самкой, Чонгук, я бы уже убил тебя, как убивал многих до тебя. Я не знал, как выйти из этой идиотской ситуации. Альфа подозревал меня в предательстве. Альфа считал, что с ним играются. Альфа был разгневан, и я не знал, как успокоить его. Ни о каком предательстве и речи ни шло, ведь единственное, чего мне хотелось на самом деле — быть для господина самой лучшей, самой послушной самкой. Чтобы он хвалил меня, чтобы никогда не отпускал, чтобы всегда целовал и держал при себе, а не вот это вот все. — Я не играю, честно, — отчаяние переполняло, слезы градом скатывались по щекам. — И я бы никогда не предал вас, господин. Клянусь. — Тогда чего ты добиваешься? Говори прямо, Чонгук. Если попытаешься увильнуть от ответа, то очень скоро пожалеешь об этом, — это был не мой альфа, что пускай порой и грубовато, но всегда с терпеливой нежностью обращался со мной, а незнакомец, носящий его голос. Сталкиваться с вожаком, а не со своей нареченной парой, оказалось довольно шокирующе и неприятно. Мне не нравится, я хочу снова вернуть того мужчину, что ласково смотрел на меня, называл Гуки и всегда внимательно слушал. Хочу, чтобы все вернулось на круги своя: чувствовать постоянную угрозу расставания лучше, чем столкнуться с ней лицом к лицу. Я понимал, что сам загнал себя в угол. Моя ложь, мои полуправды и мои попытки схитрить висели между нами, как паутина, в которой запутался не только я, но и утянул с собой господина. Умирать не хотелось как никогда прежде, возвращаться под гнилые мостки — еще сильнее, но страх быть отвергнутым и брошенным, оставленным в одиночестве, перекрывал все остальное. Лжец, как оказалось, из меня никудышный. — Я… — задушенный всхлип. — Я и правда считаю себя мальчиком. Самцом. Пальцы на моем бедре не дрогнули, не усилили хватку, но нельзя было не почувствовать, как сильно напряглись позади меня. — Это не игра или что-то еще. Я хочу быть с вами, господин. Хочу щенков от вас. Но я… я испугался, понимаете? И потому решил, что буду молчать и притворяться самкой, чтобы вы меня не покинули, чтобы… чтобы иметь возможность еще чуть-чуть остаться рядом с вами. Простите, простите меня, мне так жаль, альфа. Не отказывайтесь от меня, прошу. Не ненавидьте. Я рыдал, не в силах сдержаться. Признание стало облегчением для исстрадавшегося сердца, но оно же и означало конец всего. Я молил о снисхождении, но понимал, что его не будет. Граф Ким не тот человек, который станет прощать лжецов и предателей. — А сегодня… сегодня я увидел Миёна. И, знаете, он так похож на меня. А еще его считают самкой, и он… он согласен с этим, представляете? И я подумал… а вдруг и я являюсь самкой? Что если мама ошибалась? Что если все это время я был кем-то другим? А потом мне пришло в голову спросить об этом у вас. Ну, чем именно отличаются одни от других. И если бы оказалось, что я… что я не… — слова застряли в горле, не желая выходить наружу. Я уткнулся в сложенные ладони, стараясь не разрыдаться еще сильнее. — Вы бы не смогли отказаться от меня, ведь уже дали слово, и мы бы навсегда остались вместе. Но вы так ничего и не сказали — не сказали, что не бросите, — а потом это и… и… Продолжать и дальше эту бесконечную исповедь не хватало ни сил, ни терпения. Все и так было ясно — изгнание. Вне зависимости от моего настоящего пола, господину все равно не нужна такая изворотливая пара, способная предать его доверие. — П-пожалуйста, альфа, не оставляй меня, — пребывая на грани полного отчаяния, я даже не заметил, как перешел к неформальной речи. — Я знаю, что отвратителен сейчас, но только не отрекайся от меня, п-прошу. Я… я обещаю, что стану тем, кем захочешь. Буду вести себя и говорить так, как захочешь. Я подстроюсь под тебя, я умею это делать. Со мной можно обращаться как угодно, я ни слова не скажу, даже сопротивляться не буду, только не отказывайся от меня, молю. Мне жаль, альфа, мне так жаль… Мое дрожащее, слабое, никчемное тело притянули ближе и заключили в объятия. Господин обнимал меня так, как никогда прежде. Вернее так, как было всего один раз: крепко, не оставляя хоть капли свободного места, создавая приятное давление, успокаивающее и меня, и омегу внутри. Воздух в комнате по-прежнему полнился агрессивными феромонами альфы, но к ним постепенно добавлялось нечто очень знакомое, вот только что — непонятно. — Глупая, — наконец произнес мужчина, но уже без той оглушительной ярости, что справедливо обрушилась на мою голову всего несколько минут назад. — Невероятно глупая, трусливая, абсолютно безмозглая самка. О чем ты только думал, Чонгук? Я прижал округлые ушки к голове, концентрируя все свое внимание на чужих словах. Меня определенно ругали, но не так, как ожидалось. Сильные руки сжали в еще более крепкие тиски, не собираясь отпускать. Это успокаивало. — Запрет на ложь вожаку абсолютен для всех членов стаи. Обычно омеги караются не так сильно, как беты, но не в этом случае. Мне следовало бы тебя выпороть за такое и запереть в логове, чтобы больше не осмеливался даже допускать мысли о подобном. Я вздрогнул, но не от ужаса, а от облегчения. Физическое насилие, каким бы болезненным оно ни было, вынести можно, а вот разлуку с альфой — нет. До тех пор, пока господин не отрекается от меня, все хорошо. — Сегодня ты разочаровал меня, Чонгук, и за содеянное будешь наказан. Но я не могу так просто игнорировать то, что ты считал, будто я способен отказаться от тебя. И в этом уже моя вина. На влажную щеку опустилась ладонь, и мою голову повернули. Теперь мне были видны темно-алые глаза альфы, а мои светло-серые — ему. — Слушай внимательно, маленькая кошка. Ты — невыносимое, запутанное и абсолютно очаровательное создание, которое сбивает с толку. Ты видишь Миёна и думаешь, что вы похожи? Ошибаешься. Ты пахнешь в тысячу раз слаще, твоя энергия заставляет моего волка сходить с ума, а от одного взгляда на тебя у меня встает. Мне хочется затащить тебя в логово, где ты построишь нам гнездо, хочется видеть тебя засыпающим у себя под боком, хочется вырастить общих щенков. Неважно, кем ты себя считал раньше. Неважно, что тебе говорили. Ты — моя самка, Чонгук. Маленькая, обидчивая, имеющая привычку все хранить в себе, но самая лучшая для меня. Я не смогу отказаться от тебя, даже если захочу. Я не успел ни ответить, ни даже вздохнуть, как мои губы накрыли чужие. Это был третий поцелуй. Я считал их, как драгоценности, украденные у судьбы. Кажется, альфа больше не злится на меня. Более того, он сказал такие слова, что замершее от горечи сердце забилось вновь. Это было приятно — приятно осознавать, что ты кому-то нужен, что этот кто-то хоть немного нуждается в тебе, что у тебя есть маленькое право на свои маленькие ошибочки, при совершении которых не последует разрыв всех отношений. Эмоциональное напряжение, что сковывало тело все эти долгие годы, обрушилось на меня лавиной в один миг, преобразовываясь в смесь из жгучей благодарности, невероятной любови и удушающего желания стать единым целым, закрепить связь. Я поддался вперед, стремясь быть как можно ближе к господину. Наши языки сплелись в танце, скользя друг по другу, и я впервые осознал, насколько это невероятно волнующе — чувствовать вкус друг друга. Его слюна смешивалась с моей, стекая по подбородку. Мои пальцы то сжимали его предплечье, то отпускали, как будто в попытке удержаться на краю пропасти. Я задыхался, но не мог остановиться. Поцелуй становился все более влажным и неприличным. — М-м-м… — стон вырвался непроизвольно: сладкий, протяжный, совсем непохожий на мой обычный голос. Так смущает. Я не контролировал это, не контролировал свой голос и свое тело, которое жило своей отдельной жизнью, плавно покачиваясь на его коленях. Каждое движение заставляло огромную выпуклость господина проходиться по моей промежности, по влажной набухшей плоти, скрытой и разделяемой нижним бельем. А потом в какой-то момент она уперлась прямо во вход. Даже сквозь преграду ткани я почувствовал, как стенки внутри судорожно сжались, не сталкиваясь ранее с таким сильным давлением. Было не больно, даже приятно, но пугающе реально. — Гья-ах! — я чисто инстинктивно отпрыгнул, стараясь прервать контакт, но тут же шлепнулся обратно. — Тише, — прорычал альфа и положил ладонь прямо на холку, не позволяя отстраниться, а другая его рука скользнула ниже. Остановившись на выступающих тазовых косточках, она использовала их как рычаг и прижала киску прямо к той вызывающей возвышенности. А затем он начал двигаться, совершая медленные, размеренные толчки. Член скользил по моей промежности, упираясь то в клитор, то во влажный вход, будто так стремился войти внутрь. Это была пытка. Сладкая, невероятная, невыносимая пытка. Мои руки скользнули вниз и вцепились в его брюки, пытаясь найти опору в этом разбушевавшемся море ощущений. Я был мокрым, возбужденным и потерянным. — Г-госпо… ах! Т-тэ…— начал я, но закончить мне не дали. Сухие губы накрыли мои, заглушая любые слова. Альфа был напористым, почти жестоким в своей страсти. Он завоевывал и исследовал, брал то, что теперь ему осознанно предлагалось. С очередным толчком из меня вырвался еще более непристойный и протяжный стон, который было невыносимо стыдно не то что издавать, но и слышать. Внизу все пылало, трусики промокли насквозь, а каждое движение бедер отзывалось характерным хлюпающим звуком. А потом поцелуй резко прекратился, как и все фрикции, совершаемые до этого. Я сидел, ошеломленный после таких откровенных прикосновений, и пытался втянуть хоть каплю воздуха. Господин же, напротив, дышал свободно, но тяжело, его грудь размашисто вздымалась позади меня. Я часто-часто заморгал, пытаясь убрать влажную пелену перед глазами. И, ох, милостивые боги, лучше бы этого не делал. Альфа выглядел опасным. Диким. Необузданным. Зрачки затопили всю темно-алую радужку, клыки удлинились и, кажется, даже выступали из-под верхней губы. — Господин, — позвал я робко, с придыханием. — Это… это вы имели в виду, когда говорили, что оттрахаете меня? Альфа замер на секунду. Очевидно, он ожидал чего угодно, но только не такого вопроса. — Нет. Когда самец входит членом в омегу — вот что значит трахать ее. А это… — еще одно плавное движение бедер, от которого я всхлипнул. Почему так приятно? — …это всего лишь ласки, чтобы расслабить тебя. Так делают перед спариванием. — Значит… — мой голос дрожал. — Значит сейчас мы будем спариваться? — Нет, — непреклонно, категорично. Отчего-то стало неприятно. Как нет? Почему нет? Я расстроено хныкнул, чувствуя, как обида и разочарование поднимаются изнутри, и капризно заныл: — Но почему нет? Вы же хотите. И я хочу. Хочу спариться с тобой, альфа. Прямо сейчас. — Ты не готов еще, Чонгук, — хотелось протестующе взбрыкнуть: опять это полное имя, опять он сдерживается. — Детородное лоно нельзя трогать до весны, а попка у омег слишком тугая. В особенности у тех, кто не пережил первую течку. Если я войду в тебя сейчас, то попросту порву, и будет очень больно. — Мне все равно! — я почти выкрикнул это, не зная, как убедить по-другому, и потерся попой о его член. Боги, какой же он твердый. — Я умею терпеть боль. Я всю жизнь терпел. Я хочу… хочу соединиться с вами, господин. Стать единым целым, доставить удовольствие. Это же моя обязанность, как самки, верно? Принимать в себя член, удовлетворять вас. Разве нет? То, что произошло в следующую секунду, я так и не понял, как правильно охарактеризовать. Альфа утробно зарычал, недовольно так, а после резко встал. Он яростно смахнул все лишнее со стола, а после одним слитным движением усадил меня на гладкую поверхность, насильно раздвинув ноги. Наши лица оказались друг напротив друга. Атмосфера в кабинете стала более напряженной, мускусный аромат усилился. На краю сознания я с сожалением отметил, что мне жаль фарфоровые тарелки. Они наверняка стоили очень дорого, как месячное жалование простой прислуги, если не больше. — Ты прав. Обязанность самки — принимать самца, но я не собираюсь причинять боль собственной паре. А еще в обязанности самки входит слушаться своего партнера. Если я сказал «не готов», Чонгук, то значит ты не готов. Перед тем как в самку впервые входят, ее тело тщательно приучают к ласкам и заполнению. Это делается, чтобы она не боялась близости, захотела повторить ее снова, а не возненавидела после первого раза. — Нет! Я никогда не возненавижу вас и то, что вы со мной делаете. Пожалуйста, господин, возьмите меня. Умоляю. Мужская рука метнулась к моей шее. Пальцы сжали ее, ребро ладони уперлось в брачную железу. Давление было не удушающим, но невероятно властным. Говорить отчего-то стало трудно, почти невозможно. — Ты не слышишь меня? Нет — значит нет. Я схватился за его запястье, не пытаясь оттолкнуть, а просто находя точку опоры. Я смотрел в эти темные глаза и чувствовал, как его запах — тяжелый, агрессивный, мускусный — заполняет легкие, подчиняя себе, но все равно упрямо продолжил: — Тогда… тогда начните сейчас готовить меня к будущей случке. Альфа опасно сузил глаза. — Откуда ты знаешь такое грубое слово? — Так говорили люди про оборотней. Ну, когда я жил на улице. — Запомни, Чонгук. Случка происходит только у собак, а тебя я буду вязать. Трахать. Спариваться. Заниматься сексом. Иногда — сношать. Но никогда — «случать». Понятно? Я кивнул, насколько позволяла хватка на шее, и прошептал: — Да, альфа… И меня снова поцеловали. Четвертый поцелуй, вроде. Кажется, я начал сбиваться со счета. Этот раз был не такой жадный, как третий или первый, но не менее глубокий и страстный. Правда продлился он не так долго. Господин отстранился и сразу после взялся двумя руками за ворот моей блузы, разрывая ее и спуская с плеч. Пуговицы разлетелись в разные стороны, звонко ударившись о пол. Я вскрикнул и инстинктивно прикрыл грудь руками, пытаясь спрятаться. Стыд обжег лицо. Мама всегда говорила, что ее нельзя показывать никому. — Убери руки, — прорычал альфа. Я зажмурился и замотал головой. О том, что предстоит делать еще более смущающие вещи, тактично не думалось. — Ты издеваешься надо мной? Сначала молишь о том, чтобы тебя взяли, а потом закрываешься. Я сказал — убери. Мои руки дрожали. Я всхлипнул, запрокинув голову. Это было слишком. Слишком много. Мне было немного боязно, но так хотелось, чтобы господин продолжил, чтобы я наконец понял, что значит быть его самкой. Быть под ним. Я опустил руки и завел их назад, опираясь на них. Тело само выгнулось дугой, подставляя грудь с набухшими от возбуждения сосками, бедра неприлично раздвинулись шире — как будто в этом неприличном положении были хоть какие-то нормы приличия, — а разум все еще пытался цепляться за последние крохи самообладания. — Хорошая омега. Альфа положил обе руки на мою грудь. Ладони его были горячими, грубыми, с мозолями — руки воина, а не аристократа. Он мял мои маленькие, едва заметные холмики, и от каждого подобного движения тело сводило судорогой. — Видишь, как отзывается твое тело? — большие пальцы нашли мои соски и надавили на них, а затем начали совершать круговые движения, растирая их. Я дернулся, издав сдавленный стон. — Грудь у самки всегда чувствительнее, чем у самца. Нежная, мягкая, маленькая… Какой же ты крошечный, боги. Господин наклонился и обдал жарким дыханием нежно-розовые ареолы, прежде чем примкнуть губами к ним. Зубы прикусили набухший сосок, оттягивая его. — Ах! — меня как подбросило, ноги сами собой обвили его талию, в уголках глаз скопились слезы. Словно извиняясь за свою грубость, влажный язык обвел пострадавшую часть, лаская ее. Вторая грудка так же не осталась без внимания: ее то мяли, то сжимали, то осторожно поглаживали. — Даже укусы заставляют тебя хотеть большего, — поцеловав горошинку соска, альфа перешел к другому. — Ты таешь от прикосновений, твое тело подставляется и просит о большем. Скажи, Гуки, ты течешь сейчас? Было невероятно неловко отвечать, да и я не уверен, что в данный момент способен на внятную речь, поэтому просто кивнул. Влаги было так много, что она уже беспрепятственно стекала ниже на ягодицы. Господина, очевидно, удовлетворил такой ответ, и он повторил все то же самое с левой грудкой. Я сходил с ума, стенал в голос, царапал столешницу, поджимал пальчики на ногах, не зная, куда деться от этого накатывающего волнами удовольствия. Моя кошка вовсю мурлыкала, требуя подставиться и рисуя соблазнительные картины: лечь животиком на стол и стеснительно отклонить хвостик в сторону; задрать ножки повыше и развести их, предоставляя полный доступ к дырочкам; встать на колени и уткнуться носиком в основание члена. — Достаточно, — альфа выпрямился, руками скользнув вниз. — Теперь посмотрим, что находится у нас ниже. Господин нащупал край моих трусиков — тонких, хлопковых, совершенно промокших — и начал стягивать их. — Н-нет! — паника снова всколыхнулась во мне. — Не надо! Пожалуйста! Не смотрите туда! Я заерзал, пытаясь сжать ноги, но он стоял между ними, не давая такой возможности. — Ты хочешь быть моей самкой? — согласный кивок. — Тогда перестань сопротивляться. Я замер. Всхлипнул. И позволил. Тэхен стянул трусики до колен, затем до щиколоток, а после и вовсе сбросил их на пол. Теперь я сидел на столе с обнаженной грудью, задранной юбкой и абсолютно голой промежностью. Широко разведенные бедра совершенно не скрывали влажную киску, она была доступна и открыта для голодного взора. Непристойно. Стыдно. Развратно. Я не выдержал и завалился назад, опираясь на локти. Какой позор. — П-пожалуйста, альфа, не смотри на меня. Я же выгляжу сейчас, как… как те уличные девушки из переулков, что предлагают себя. — Ты не шлюха, Чонгук. Ты не продаешь себя, а даришь своей паре. Это большая разница. Господин наклонился и поцеловал правую коленку, рука двинулась выше по внутренней стороне бедра. Безымянный и средний палец остановились у входа в киску, скользнула к горошинке клитора, а затем вновь опустились вниз, собирая смазку. — Красиво, — хриплый, восхищенный голос. — До чего неряшливая киска: испачкала и себя, и нижнюю дырочку, и мой стол. — Ч-что? — Под тобой образовалась просто чудесная лужица из смазки, Гуки. Ты хоть представляешь, насколько восхитительно пахнешь в этот момент? Сладко, призывно, невозможно. Мне придется временно принимать просителей в другом месте, ведь теперь каждый, кто войдет сюда, учует тебя. То, как ты пахнешь, когда возбужден до крайней степени. Господин раздвинул мои складочки, открывая клитор, а затем прильнул к нему. Я буквально закричал, не в силах вынести такую стимуляцию. Слишком приятно, слишком разрушительно. Меня выгнуло дугой, ноги дрогнули, стремясь сойтись вместе, но их с легкостью удержали раскрытыми. — Какой резвый котенок. Какая славная, чувствительная самка. Язык поддел бусинку клитора и надавил на нее. Я повторно взвыл. — Х-хва… ах!.. Хвати-и-ит! Г-господин! Т… Тэхен! Ласка неожиданно прекратилась, и раздался тихий, непривычный для моего слуха смешок. Я рухнул обратно на стол, обессиленный и тяжело дышащий. Что?.. — Стоило только прикоснуться к киске… — легкий поцелуй на внутренней стороне бедра, — …как я наконец-то услышал свое имя, слетевшее с твоих уст. Скажи, что мне сделать, чтобы ты перестал обращаться ко мне так официально? Войти в тебя членом? — острые клыки поддели тонкую кожу, прикусывая. — Завязать узел внутри? Оплодотворить? Совершенно дезориентированный, я посмотрел на альфу. Мой мозг, еще не отошедший от ласки в самом сокровенном месте, пытался переварить его слова. — Я… не знаю? Мне казалось нужно обращаться уважительно. Вы — граф этих земель, вожак стаи, а я лишь ваш слуга. — Ошибаешься, Гуки. Ты уже давно не являешься ни моим слугой, ни беспризорным щенком, ни одинокой кошкой без семьи. Повторяю в последний раз: ты — моя самка, моя драгоценная пара, которую я хочу трахать, слыша свое имя, а не эту официальную речь, чтобы держать дистанцию. Или когда я буду лишать тебя девственности, ты и дальше будешь обращаться ко мне на «вы», зовя господином? Альфа выпрямился, и его палец — средний, все еще влажный от моей смазки — опустился ко входу в киску. Я замер, чувствуя небольшое давление. — Ты понял, Чонгук? Я кивнул, не в силах говорить. — Тогда расслабься, — коротко приказали, после чего в меня сразу вошли на одну фалангу. Не глубоко, не больно, просто непривычно. Чужеродный предмет впервые оказался внутри моей киски. Стенки судорожно сжались, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли затянуть поглубже. Господин подождал немного, прежде чем начать двигаться, задавая умеренный темп. Я был растянут всего на один палец, но и это ощущалось слишком сильно, слишком полно. Киска пульсировала в такт умелых толчков, давление на переднюю стенку разрушило остатки самоконтроля, а развратность собственного положения свела с ума. — А-ах! — вырвался у меня громкий стон. Я прикрыл рот ладошкой, но смущающие звуки все равно прорывались сквозь пальцы. — Черт, как же в тебе туго, котенок. Твоя киска так плотно обхватывает мой палец. Знаешь, я даже почти сожалею, что не могу войти в нее сейчас. Не могу дождаться весны, чтобы повязать тебя. Альфа приставил к дырочке кончик второго пальца и, прекратив любые фрикции, ввел его внутрь. И, ох, если раньше казалось, что моя киска переполнена, то теперь это было действительно так. — Так хочу увидеть тебя, набитым до отказа моей спермой. Уверен, ты будешь просто очаровательно выглядеть: весь мокрый, раскрасневшийся, насильно насаженный на узел и обессиленный. Превосходная картина. — Вы… вы всегда так… ах… вы всегда так говорите? — еле как произнес я, потому что язык ужасно путался и заплетался, и с ужасом осознал, что мне это нравится. Нравится слышать все эти грязные и откровенные слова, чувствовать заполненность в том постыдном месте, ощущать его запах на себе и свой — на нем. — Всегда, когда провожу время с самкой. Правда, я никому из них не обещал узел или щенков, — из меня вынули все пальцы, и я заскулил от ощущения внезапной пустоты. — А теперь посмотрим на твою вторую дырочку. — О чем вы?.. — я не успел ни испугаться, ни задать вопрос, как в меня повторно вошли. — Гьях! Я вцепился в край столешницы, все тело свело судорогой. Это было по-другому. Более запретно. Более грязно. Палец проходил туго, с трудом, чувствовался легкий дискомфорт — не боль, но сильное распирающее давление изнутри. Видимо, на моем лице слишком явно отразилось мучение, потому что в следующее мгновение альфа прикоснулся к моему клитору и начал мягко, круговыми движениями стимулировать его. Все слилось в один оглушающий ритм. — З-зачем… ах! Зачем вы туда? Киска… киска ведь для щеночков, а в попу, туда же нельзя… Угх… П-пожалуйста, альфа, в-выйдите… — Нет, — господин склонился надо мной, указательный палец преодолел сопротивление девственных стенок и вошел глубже, сбитые костяшки коснулись ложбинки ягодиц. — Помнишь, что я тебе говорил? Спаривание нужно не только для потомства, но и для удовольствия. Самок берут в попку, когда киска отдыхает или ждет щенков, а разрядиться хочется. Я буду трахать тебя здесь, пока не наступит весенняя охота, а после — начну вязать обе дырочки по очереди. Иногда обе сразу, если мне придется тебя наказывать или вознаграждать. Обе сразу? Это как? Я ничего не понимал, все разумные мысли проскакивали мимо меня. Я мог только лежать, принимать в себя пальцы и чувствовать. Из-за сильной стимуляции клитор пульсировал, посылая искры удовольствия, палец в попе двигался медленно и методично, приучая тело к этому неестественному заполнению. — Расслабься, сопротивление только усиливает дискомфорт, — приказали мне, а после вновь вовлекли в долгий поцелуй. Я тут же обвил крепкую шею руками, вцепившись в Тэхена, как утопающий в соломинку. Все прикосновения внизу больше не пугали так, как прежде, а только сильнее возбуждали. Так вот что значит находиться под альфой. Это… приятно. Определенно приятно, хоть палец в попе до сих ощущался чем-то запретным и странным. — Вот так, хорошая самочка. Ты быстро учишься, молодец. От этих слов, от этих движений внутри и снаружи я жалобно застонал. Мой животик судорожно поджался, а бедра дрогнули в предчувствии чего-то сладкого. Между ног все горело и пульсировало, киска выпустила новый поток смазки, а где-то глубоко зародилось острое желание сходить в туалет. Я замер, ужаснувшись. Нет, только не это. Не сейчас. Не тогда, когда мы делаем это. Сказать о том, что я вот-вот описаюсь? О, это был бы величайший позор, поэтому я попытался сдержаться: сжал внутренние мышцы, приподнял бедра, чтобы уменьшить стимуляцию, но все казалось бессмысленным. С каждым новым движением прилив усиливался и сдерживаться становилось практически невозможно. Это была пытка между диким наслаждением и животным страхом опозориться прямо перед ним. Слезы вновь выступили на глазах, но теперь уже от паники. Описаться прямо на руку альфы… Нет, лучше уж признаться. Я издал подвывающий звук: — Г-господин… простите… я… — Что случилось? — движения ни замедлялись, ни прекращались. — Мне нужно… ах!.. Мне нужно в туалет, — выпалил я, заливаясь краской стыда. — П-пожалуйста, не смейтесь… Это была катастрофа — сказать такое и в такой момент, испортить наше единение столь низменной и грязной вещью! Самый настоящий позор! Но в ответ на это господин лишь бархатно рассмеялся. Не насмешливо, не ехидно, а с какой-то умилительной нежностью. — Глупая самка, ты не хочешь в туалет. Ты кончаешь. Просто расслабься, Гуки, и позволь этому произойти. — Но я боюсь! А вдруг я все-таки описаюсь при вас? Это же стыдно! — Ты описаешься, маленькая самка, только тогда, когда мой член будет в твоих девственных дырочках. Когда узел расширит твои стеночки настолько сильно, что в какой-то момент начнет давить на внутренние органы. Вот тогда ты описаешься, а не от одного пальца в попке. То, что ты чувствуешь сейчас, всего лишь подготовка для твоего первого в жизни оргазма, не более. Темп фрикций участился, давление на клитор усилилось. С каждым новым движением внутри задевалось что-то, отчего становилось очень приятно. Наполненность в киске мне нравилась больше, чем в попе, но этот никак не мешало прийти к финалу. — Ну же, моя луна, не сдерживайся, — прошептали в самое ухо, горячее дыхание на брачной железе стало последней каплей. — Кончай для меня. Покажи своему альфе, как ты принимаешь его ласки. Я не мог больше сдерживаться. Мое тело выгнулось в предоргазменной судороге, ногти впились в широкие плечи, распарывая ткань рубашки, колени изо всех сил сжали бока, в попытке притянуть альфу ближе. Я оглушительно закричал, больше не стесняясь того, как пошло звучу. А после из меня хлынул поток вязкой смазки. Киска сжалась в серии мучительных, но сладких спазмов. Глаза закатились, мир сузился до белого взрыва внизу живота и торжествующих глаз над собой. Оргазм, казалось, длился вечность. Когда же он наконец начал отступать, оставляя после себя легкую дрожь и абсолютную пустоту, я безвольно рухнул на стол. Тэхен ласково погладил внутренние стенки, перед тем как вытащить палец из моей попы, и успокаивающе поцеловал во влажный висок. Горячая ладонь так и осталась лежать на моей промежности, мешая смазке свободно вытекать наружу. — Молодец, Гуки, ты так хорошо справился, так красиво кончил, — я согласно хныкнул. Да, Гуки хороший котенок. — Весь дрожишь, стонешь, выгибаешься. Сжимаешься так сладко, что пальцы жалко вынимать. Альфа откинул с моего лба слипшиеся от пота волосы; пальцы скользнули по виску и щеке, после чего он выпрямился и убрал руку с чувствительной киски. Я открыл глаза. Тэхен смотрел на свои пальцы — блестящие, мокрые от влаги, — а затем один за другим принялся облизывать их, глядя мне прямо в глаза. Я замер, наблюдая, как его язык скользит по ним, собирая мой вкус. Это было так непристойно, это было так… возбуждающе. Обе дырочки призывно дернулись, прося еще раз подарить наслаждение. Надеюсь, альфа ничего не заметил. — Такая сладкая, — вынес он вердикт. — Я ожидал более терпкого вкуса, но нет. Чистая, невинная самка. Господин шагнул назад, и я увидел его брюки. На темной ткани расплылось большое влажное пятно. Он тоже был сильно возбужден. — Вы… вы не кончили, — сказал я, тупо глядя на эту картину. — Мне помочь вам? — Нет, — просто ответили, не делая попытки хоть как-то скрыть или оправдать это. — Это ласка для тебя, Чонгук. Моя очередь придет позже. Прежде чем я успел возразить, меня подхватили на руки и усадили к себе на колени. Так я вновь оказался верхом на альфе, только на этот раз лицом к лицу. Мои руки тут же обвились вокруг его шеи, ища источник тепла и покоя. Он был таким сильным, таким реальным. Странно, но почему-то сейчас меня не смущала частичная нагота. Я прильнул к нему, оголенная грудка прижалась к твердой груди господина, и начал ластиться: сначала просто прижавшись щекой к его щеке, ощущая слабое покалывание от легкой щетины; потом коснулся губами его скулы — робко, почти невесомо. Затем мое внимание переместилось к уголкам тонких губ, и я поцеловал его там, после чего снова вернулся к щеке, повторяя цикл. Тэхен не останавливал меня, он просто позволял происходить этому вновь и вновь. Его руки мягко поглаживали мое тело, поощряя такую ласку, что придавало мне больше уверенности в том, что я делаю все правильно. — Все хорошо, Гуки, — прошептал он в какой-то момент, оставив легкий поцелуй на волосах. — Ты устал, поспи немного. После этих слов на меня накатила непреодолимая волна усталости. Веки налились свинцом, движения губ замедлились, стали вялыми. Я все еще держался за него, но силы покидали меня. Альфа мягко надавил, прижимая мою голову к своему плечу, а его пальцы так и продолжили выводить гипнотические круги на спине. Последнее, что я осознал перед тем, как сознание поглотила черная мгла, — это ритмичный стук его сердца под моей щекой и крепко связанные друг с другом ароматы альфы и омеги.