Представляешь, мама?

      Весь пейзаж белый. Небо, земля — покрытая снегом, ясное дело — и виднеющаяся вдалеке Москва. Один он тут красный.       Красный от собственной крови. Когда ты Яга, смерть от кровопотери тебе не грозит. Он бы может, отлежавшись денёк-другой, снова встал бы и как обычно пошёл на охоту — да только у него сердце пробито. Кое-как ещё бьётся, Яги очень живучие — но до головы уже мало что доходит, всё больше выливается на одежду, пачкает кожаное пальто, а затем пятнает снег. «Минут двадцать — и, наверное, всё», — его настигло странное смирение со своей судьбой. Как будто терять было нечего.       …И правда. Уже нечего. Краем глаза он видел вспышки высоко-высоко в небе, за пеленой вечной метели — это эти чудаки сражаются в попытке повалить большое дерево. Древо Пустоты, кажется?       …       Ах, этот мир скоро разрушится. Интересно, его тело пропадёт? Или останется лежать? А с домом его что? Очаг он погасил, замок запер…       А с мамой?       …       Точно.       Перед глазами уже мутнеет, и Патси размыкает волчью пасть, жадно глотая воздух из-за нехватки кислорода — и кое-как ещё держится. В горло залетают снежинки, и он слабо закашливается, пока не сглатывает их, растаявших.       Мама, должно быть, уже давно мертва. Если её не убили их соседи, когда Патси подался к повстанцам — то она умерла от голода. Охотиться она не могла и из дома больше не выходила, а даже если бы и вышла, то что бы она, безумная, там делала? Страдала от приступов своей деменции?       …       По крайней мере, её последние годы прошли в чудесном сне, где её муж ещё жив, а сын — ещё маленький добродушный щенок. Сне, не подобающем взрослой Яге, уже столько живущей в этом мире.       В мире, где дети едят своих родителей, когда те состариваются и не могут прокормить себя сами. В мире, где родители могут съесть своих детей в голодный год. В мире, где соседи грызутся в буквальном смысле. А иногда ещё приходят Опричники и устраивают чистку.       В этом отвратительном гнилом мире.       …       Кажется, его уже заметает снегом. Метель в этот день очень сильная. Или просто он не может двигать конечностями от кровопотери, а вовсе не потому, что они уже засыпаны?       Слышится лязг, грохот, взрывы — всё очень далеко, это там, у дерева, а он здесь, примерно там же, где пал их чудовищный царь. В этих едва долетающих сквозь плотную завесу снега звуках ему слышится её голос.       Она тогда, помнится, болтала своим стареющим полускрипящим говором, что дом совсем уже обветшал, и что ей надоело его чинить. Патси было уже пятнадцать, он сам ходил на охоту и приносил много добычи — так что она рассказывала, что присмотрела чудесный пустующий домик на окраине, хозяева которого согласны обменяться, если их семья доложит ещё какое-то баснословное количество мяса. В рассрочку, конечно — где им одновременно хранить эту невообразимую гору? Это где-то тысяча Кричатов была, он считал. Или полторы, если мелкие.       Ах, знаешь, мама… Хотелось бы сказать тебе: «Этому миру всего пять лет-то осталось, зачем нам новый дом? Кушай вдоволь, не экономь, ты совсем похудела. Отдохни уже наконец. На эти тонны мяса лучше возьмём себе лошадь, и я отвезу тебя поглядеть на Москву».       Дом они всё же купили. Отец к тому времени уже погиб. А мать… Стала такой, какой он видел её в последний раз. Она отказывалась покидать старую развалюху, говорила, дескать, «ещё не купили же, нельзя так, не положено». А купили уже неделю, месяц, год, два назад… И отца она ждала ещё очень долго. Говорила, что он придёт с минуты на минуту, и она уже сварила похлёбку. Ничего она не варила.       С оглушительным грохотом что-то в реальном мире всё же падает — и перед взглядом проясняется. Метель стремительно затихает, последние снежинки ложатся на землю. Воздух становится прозрачным. Через всеохватывающую серость пробивается чистое небо. «Синий… Какой странный цвет для неба».       Он, помнится, так и сказал этому чудаку без шерсти, который решил, что ходить по стоградусному морозу будет хорошей идеей. Поднял всю эту заварушку. А ему, Патси, пришлось жертвовать всем, что у него было. «Знаешь, мама… Ведь на самом деле этот мир не таким должен быть. Есть здесь и другой».       Сознание постепенно ускользало, и он силился вспомнить, о чём же рассказывал этот человек старого мира. «Небо синее. Есть звёзды. И солнце — оно существует, представляешь?»       Мать смотрела бы на него, как на дурака, и только посмеялась бы. «И кушать в том мире надо меньше. Килограмма полтора в день. В четыре раза меньше, представляешь? И еды очень много. Там есть трава, и она зелёная, а какой-то «осенью» становится жёлтой и её собирают и варят кашу, как в сказках. А если не варят кашу, то дают курам и коровам — они совсем маленькие, не такие, как Демонические Звери, и не хотят съесть тебя, им достаточно травы и жуков. Жуки? Не знаю, что это. Говорят, это что-то совсем крошечное, со множеством лапок. Представляешь, сколько там еды? Кормят каких-то зверей!»       В их мире не было этой чудо-травы. Не было жуков. Не было кур и коров. Всё, что у них было — бескрайняя заснеженная пустошь с вечной метелью и рыскающими по ней кровожадными тварями. «И водку на самом деле производят не те гигантские монстры, Дьявольские Троны, а люди. Из той же травы. Удивительно, да?..»       Мама бы без сомнения заинтересовалась. Может даже не стала бы поднимать его на смех. «А ещё людей очень много. Они отправляют своих щенков в «школы», где те познают мир. А потом щенки, вместо того, чтобы идти охотиться — устраиваются на работу. Это такое место, где ты что-то делаешь и получаешь за это деньги. Там всё крутится вокруг денег. Но, думаю, мы могли бы продавать мясо?»       В их мире давно уже не было школ. Только школа жизни — не давай монстрам вопить на всю округу, иначе придёт целая стая и умрёшь; не показывай соседям, что у тебя много мяса, иначе тебя убьют; не смотри прямо на госпожу Коянскую, если не повезло и она приехала продавать мясо, и стой на коленях, иначе она тебя убьёт; не говори при Опричниках, иначе они тебя убьют. Убьют, убьют, убьют — все в этом мире только этого и хотят. Мяса. Крови. Выжить. А всем не выжить: чем меньше ртов, тем больше мяса — вот и убивают. Щенков, стариков, больных. «А там запрещено убивать. Представляешь? Даже для наказания почти нигде не убивают».       …       Перед глазами — звёзды. Их Патси никогда раньше не видел. Они похожи на яркие разноцветные точки. А небо синее. И очень тёмное. «Представляешь, мама… Через пять лет этот мир умрёт. Я помогу в этом. А на его месте снова будет стоять счастливый мир, где нет вечной метели, где дети радуются и живут спокойно, а завтрашний день всегда наступит». «Представляешь… Всё это время мы жили…» «Неправильно».