Пленники клана

Часть

«Не смей меня бросать!»

            Машина мчится по ночной трассе. Фары выхватывают куски асфальта, но Чимину кажется, что они едут в абсолютной темноте. Внутри — только звук мотора и дыхание Чонгука, прерывистое, нервное, будто в груди у него не сердце, а бомба замедленного действия.Чимин сидит рядом, сжимая руки в кулаки. Он боится говорить. Боится услышать то, чего не готов принять. — Чонгук... — наконец тихо.           Чонгук сжимает руль. Он смотрит на дорогу, но не видит её. Только обрывки фраз Чимина, как будто киноплёнка рвётся на части в голове. — Чим… — глухо зовёт он. — Я… — Нет, — перебивает Чимин мягко. — Не надо. — Ты не виноват. Я знаю. Знаю, что это не ты. Не ты нажал на курок. — Но мне всё равно больно, понимаешь? Он мой отец. Единственный человек, который... всегда был. Который... — Я боюсь, Чонгук. Я правда боюсь.         Чонгук резко дёргается, будто готов всё бросить, прижать Чимина к себе, закрыть от мира, как щитом. Но вместо этого он только шепчет: — Я не знаю, как помочь. Я... чёрт, я не знаю, что сказать. — Но я здесь. Я с тобой. Чимин улыбается, но как-то горько. — Я знаю. Только это сейчас и держит.          Потом он снова отворачивается. Слёзы катятся по его щекам, но он не всхлипывает. Только смотрит вперёд — туда, где здание больницы всё ближе. А Чонгук молчит. Он тоже напуган. Только по-своему. Потому что впервые в жизни понимает, что любовь — это не только страсть, не только желание. Любовь — это бессилие, когда ты не можешь закрыть раны, но готов их носить рядом, пока тот, кого ты любишь, не справится.           Машина едет в тишине. Только глухой гул мотора и дыхание. Чонгук изредка бросает взгляд в сторону Чимина. Тот сидит, закусив губу, взгляд упрямо направлен в никуда. Он будто сжимается сам в себе, становится меньше, тоньше. Хрупкий. Как стекло перед трещиной. — Всё хорошо, — вдруг выдыхает Чимин, не глядя на Чонгука. — Он сильный. Он справится. Он же всегда справляется, да? — он говорит быстро, как будто боится, что если остановится, то просто развалится на куски. — Его нельзя так просто сломать... его... папу. Голос срывается. Он крепче обхватывает себя за плечи, как будто замерз. Или хочет удержать себя от крика. — Он же просто хотел... жить. Хотел, наконец, быть счастливым. —Хотел просыпаться рядом с ним, а не во лжи. Он же не просил многого…       Чонгук не выдерживает — резко съезжает к обочине и глушит двигатель. Поворачивается к нему: — Чимин… — ЧТО?! — Чимин резко поворачивается, в его голосе столько боли, что режет воздух. — Что ты скажешь, а? Что ты не виноват? Я знаю! Я знаю, что не ты! Не ты держал пистолет, не ты спланировал это, не ты!.. — Но чёрт возьми, почему это всё равно так больно…? Он всхлипывает, зажимая рот ладонью. Несколько слёз капают на его колени. Чонгук опускает взгляд, кулаки сжаты до белых костяшек. Он молчит. А потом, медленно, тихо: — Я не знаю, как тебе помочь. — Я... я просто не знаю, Чимин. Это моя мать. — Но я… чёрт, я бы отдал всё, чтобы она не сделала этого. Чтобы ты сейчас не сидел рядом и не пытался не разрыдаться, как будто ты не имеешь на это права. — Я не хочу, чтобы ты был один в этом, — Чонгук тянет руку и осторожно, почти неуверенно, касается пальцев Чимина. — Но если надо — я буду просто рядом. Чимин долго не отвечает. Потом чуть поворачивает голову. Глаза красные, усталые. Но он всё-таки позволяет Чонгуку обнять его. Медленно. Осторожно. Как будто извиняется за то, что ему нужно тепло именно сейчас. — Не уходи, — тихо просит он, уткнувшись лбом в его плечо. — Просто не уходи. И Чонгук обнимает крепче, вдыхая запах Чимина, как будто только это и держит его самого на плаву.

***

        Больница. Белый свет давит на глаза. Он безжизненный. Здесь всё безжизненное. Тишина коридора прерывается только мерцанием мониторов и приглушёнными голосами медсестёр. Впереди — палата, в которой лежит Чон Старший. Чон Старший сидит на стуле, руки сжаты на коленях, голова опущена. Взгляд потухший, как будто все смыслы выгорели.Он не плачет. Он даже не дрожит. Он просто — пуст. Взгляд в пол. Склонившаяся спина. Ни одного слова.        Чонгук тихо подходит, боится разрушить хрупкое молчание. Чимин идет следом медленно . Его шаги осторожны. — Папа… — зовёт он почти шёпотом. Чон Старший не поднимает головы. — Он... он сейчас на столе, — тихо говорит он. Голос хриплый, как будто давно не говорил. — Там, где я не могу ничего. Ни защитить, ни спасти. — Я, который привык всё держать в своих руках... Я ничего не могу.      Он поднимает голову, смотрит на Чимина. Глаза красные. Слёзы в уголках. Настоящие, мужские — те, которые не льются, а давят изнутри. — Я всю жизнь подчинился правилам. Делал, как надо. Согласился на брак. Воспитал сына.Не сопротивлялся. Даже был ей верен. Двадцать пять лет... и всё зря? — Ты не виноват, — шепчет Чимин, подходя ближе, но сам дрожит. — Никто не мог знать… Чон Старший горько усмехается: — А я должен был.А я — дурак — пытался делать вид, что всё нормально. Ради мира. Ради семьи. Ради кланов. А потом... — А потом я впервые решил быть счастливым. Просто… счастливым. И за это чуть не потерял его. Он не может сдержать всхлип.      Чонгук подходит, тихо. Присаживается рядом. Хочет сказать что-то, но в горле ком. Он просто кладёт руку на плечо отца. — Мы здесь, — только и может выдавить он. — А он?.. — Чон Старший вскидывает взгляд. — Он же обещал мне встречу на закате. —Он сказал, когда всё закончится, мы поедем на море. Он хотел показать мне... волны, которые он помнит с детства. А я всё оттягивал… оттягивал. Он сжимает руку, ногти врезаются в кожу. — Я не прощу себя, если он… — и голос ломается.         Чимин осторожно обнимает его. Чонгук — тоже. И в этот момент, впервые, трое мужчин сидят в больничной палате и держатся друг за друга так, как будто только это удержит их от полного разрушения.Мир снаружи замирает. Есть только тишина. И страх. И надежда. Тишина слишком громкая. — Почему?.. — голос Чон Старшего глухой. Сломанный.       Он не спрашивает у них. Он просто говорит в пространство. — Почему она это сделала? Я никогда не кричал на неё. Никогда не предал. Я не любил, да... но я был рядом. Честно. Ради вас. Ради этих грёбаных кланов... Он наклоняется, сжимает голову в руках. — Я думал, я хотя бы заслужил спокойствие. Хоть в конце. Хоть немного... быть с ним. —Просто быть. Человеком. Мужчиной, который любит. Не оружием.         Чимин прикусывает губу, подходит ближе. Но он не знает, что сказать. Как успокоить мужчину, которого он привык видеть как каменную опору? Который теперь дрожит. Чонгук медленно опускается на корточки перед отцом. Он никогда не видел его таким. — Пап, — тихо, осторожно. — Мы здесь. Мы рядом. — А он?.. Он там один. Один. — в голосе — бессилие, чистое и разрывающее. — А я даже не знаю... как ему помочь! Чонгук опускает взгляд. Он хочет сказать, что всё будет хорошо. Но не может солгать. — Я боюсь, — признаётся Чон Старший. — Как ребёнок. Боюсь, что он не проснётся. Что судьба снова... заберёт его у меня.      Чимин, не выдержав, обнимает его сзади. Просто молча, плотно. Как будто своими руками пытается не дать ему рассыпаться.          Чонгук смотрит на эту сцену — и чувствует: вот оно. Вот, что значит любовь. Когда ты сидишь в больнице среди белых стен, не зная, выживет ли тот, кого ты любишь, и всё, что ты можешь — просто быть рядом. Без слов. Без обещаний. Просто рядом.             Отделение реанимации.Сначала всё было слишком тихо. И от этой тишины тело сжимало, будто в тиски.А потом — запищал монитор.Ровный сигнал. Протяжный. И тут прямая линия. — Что происходит?! — срывается с голоса Чон Старший, подрываясь с кресла. Врачи — в панике. — Остановка сердца ! — Дефибриллятор! — Приготовить адреналин! Через стекло — видно всё. Тело Пак Су — безжизненное. Белое. Как снег.Голова запрокинута, рот полуоткрыт. Вокруг него снуют медики — на автомате, точно отлаженный механизм. Они делают всё правильно.Но сердце не бьётся. — Разряд! Тело дёргается, но монитор — всё так же прям. Второй. Третий. Ничего. Чон Старший стоит. Сначала в шоке. Потом — кидается к стеклу.Бьёт в него кулаками, как будто может пробиться в этот мир, где его любимый уходит. — Не смей!.. НЕ СМЕЙ! — голос срывается в хрип. — Я не позволял тебе уходить! Я не разрешал! Пальцы скользят по стеклу, оставляя на нём следы, как будто он хочет выцарапать жизнь. — Я здесь, слышишь?! — кричит, почти срывая связки. — Су! Я здесь! Не оставляй меня! Слышишь, не смей! Мы только начали жить, только... —Я не для того выживал двадцать пять лет, чтобы потерять тебя вот так! Не смей... не смей… не смей… Чимин в ужасе прикрывает рот, дрожит.Чонгук — бледный. Он хочет подойти, но не может. В это мгновение — Чон Старший опускается на колени.Голова прижата к стеклу. Грудь судорожно вздымается. — Су... — шепчет он. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, чёрт тебя побери, ты слышишь?.. Подсознание Пак су Темнота.Плотная. Глухая.Никаких звуков — ни боли, ни слов, ни времени.Он идёт босыми ногами по чему-то светлому.Белый туман. Белый пол. Белые стены.Перед ним — дверь. Высокая, почти сияющая.Пак Су подходит ближе. Рука тянется к ручке.Он её касается.Он почти нажимает. И вдруг —ГОЛОС. — Су... Тихо. Нежно. Где-то за спиной. Он замирает. — Я здесь... Я рядом... Вспышка. Картина — Чжинен, смутная, но живая. Он стоит у окна. Кричит. — Ты не можешь... не имеешь права меня бросить! Пак Су оборачивается.Он снова к двери.Снова тянется. — Один… Едва слышно.Он вздрагивает. — Два… Голос становится ближе. — Три… Чётко. Твёрдо. Голос, который он слышал всю жизнь. Голос, который зовёт. — Если ты боишься — держи меня крепче. — Если тебе больно — дай мне боль забрать. — Если ты уходишь — знай, я тебя найду. Пак Су — рывком назад. От двери.Дверь хлопает, белый свет вспыхивает, как взрыв. ТЕМНОТА. А потом...    Писк тихий , почти не слышный. Но — другой. Монитор оживает.Линия — больше не прямая.Сердце бьётся. Врачи переглядываются. — Есть! Пульс восстановлен!           Всё замирает.Чонгук прикрывает глаза. Чимин срывается с места, подбегает к отцу Чона, обнимает его за плечи.Чон Старший не двигается. Только сжимает стекло — будто там, на той стороне, в этот момент, чья-то ладонь ответила ему. Чжинен медленно оседает на пол.Лоб прижат к стеклу.Он не говорит больше ничего. Только шепчет: — Спасибо… Спасибо, что выбрал меня… снова… Чон Чжинен все еще сидит у стены, как будто его прибили к ней тяжестью. Пак Су стабилен, но состояние тяжёлое.  Вокруг всё притихло. Чимин и Чонгук где-то рядом, но не вмешиваются — у него свои демоны. Он встаёт. Медленно, будто за спиной мешки с камнями.Подходит к стеклу палаты. Смотрит на тело, к которому подведены трубки, датчики.Сердце предательски щемит.Он прикасается пальцами к стеклу: — Я скоро вернусь. Обещаю. Ты только не вздумай без меня… Разворачивается. Его глаза уже не дрожат. Там — сталь. Фары режут темноту.Чжинен выходит. На пороге — охрана. Он даже не смотрит в их сторону. — Приведите её. Немедленно. Они не смеют возразить. В центре зала — она. Мать Чонгука. Всё ещё в своём безупречном наряде, будто ничего не случилось.Только в глазах пустота.Она поднимает взгляд, когда он входит. Чжинен идёт прямо, шаги как будто отмерены. Останавливается перед ней.Слышно только, как щёлкают часы на стене.Он смотрит на неё. Не кричит. Не швыряет предметы. Его голос тихий, но леденящий: — Ты прожила со мной 25 лет. — Да я никогда не любил тебя — но ты это знала. Но я всегда был рядом. Я давал тебе уважение. Свободу. Деньги. — За что, Мёнхи? — Почему Су? Она молчит. —Может я не любил тебя… но я никогда не делал тебе зла. — Почему ты решила, что имеешь право разрушить мою жизнь? Он подходит ближе. Очень близко. Смотрит ей в глаза: — Ты хотела забрать мою любовь, потому что сама никогда её не имела? — Ты подумала, если он умрёт — мне будет больно, как было больно тебе? Она чуть дёргается. Но ничего не говорит. — Ты хотела отомстить? — Тебе стало легче? Молчание. Только слёзы на её щеках — злые. Он делает шаг назад. — Я приеду к тебе снова, когда он очнётся и — ты потеряешь всё. Всё, что у тебя есть, включая имя Чон. Он разворачивается. Уходит. Её голос звучит сзади — впервые срываясь: — Я любила тебя. Всю жизнь. Даже когда ты смотрел на него и думал только о нем — я любила тебя. — Ты хоть раз взглянул на меня так, как на него? Он останавливается. Не оборачиваясь, отвечает: — Нет и никогда не взляну!           Свет тусклый. Медики выходят, оставляя в палате тишину и запах антисептиков.Все мониторы работают. Линия сердечного ритма больше не прямая, но всё ещё тревожно неровная.Пак Су лежит бледный, будто весь цвет вытянули из него .Дышит через аппарат.Рядом — Чжинен.Он сидит в тишине, будто не дышит. Его пальцы сцеплены с рукой Пак Су.Он прижимает её к губам. Слишком крепко. Как будто может вдохнуть в неё жизнь. — Я здесь... я с тобой… слышишь?его голос хриплый, сломанный, будто рвётся из самых глубин. — Пожалуйста… ты не имеешь права уйти. — Ты не можешь... Он склонился ближе, почти к самому уху: — Я… Я даже не успел тебе сказать …... Как сильно я все еще люблю тебя , как … человек, влюблённый в тебя уже 25 долгих ле . Я не успел, Су… Он глотает воздух, сжимая его руку: — Ты не оставишь меня. Слышишь? Без тебя... я не знаю, как дышать. — Я думал, что смогу прожить жизнь с холодом в груди. Думал, что это — судьба. Пока ты снова 25 лет спустя , не вошёл в мой кабинет,с улыбкой, с этими своими дерзкими глазами. Ты... ты разбудил меня снова, Су. Он целует костяшки пальцев. — Не оставляй. Мне слишком поздно учиться жить без тебя. Я не успею. Я не хочу... Он утыкается лбом в его ладонь.Плечи подрагивают. Он  плачет и его боль — она в каждом вдохе. — Я сделаю всё, что угодно. Только проснись…….не молчи... не молчи, пожалуйста… Аппарат рядом пикнул ровнее. Сердце Пак Су чуть усилило ритм.Но Чжинен этого не слышит. Он целует его пальцы, как будто пытается согреть их дыханием: — Я любил тебя, даже когда был так далеко от тебя. Даже когда при всех молчал. Даже когда отталкивал. — А теперь... не смей оставлять меня. Я не прощу тебе. Я сам за тобой приду, слышишь?.. Монитор пикает ровнее.И Чжинен, будто боясь поверить, поднимает взгляд —И видит: пальцы Пак Су едва шевельнулись в его ладони. Он не кричит. Не зовёт врачей. Он просто снова сжимает эту руку. — Спасибо...

***

        Чимин стоит у стеклянной двери, не заходя.Он видит, как Чжинен держит руку Пак Су и шепчет что-то, прижимая её к губам.Он не слышит слов, но всё видно по глазам.Эти глаза молят не небо, не врачей — они молят того, кто лежит на больничной койке:Не бросай. Не оставляй. Я не готов.Чимин медленно отступает на шаг.Что-то ломается внутри него — не громко, а почти незаметно.        Он чувствует, как в груди встает ком. Он не может это объяснить, но знает: он увидел самое настоящее. Любовь длиной в двадцать пять лет. Любовь, которую пытались спрятать за статусами. Любовь, которая выдержала всё — и оказалась важнее обид, кланов и времени. Он шепчет себе под нос: — Вот что значит… любить. Он отворачивается, моргает быстро, прогоняя влагу из глаз, и идёт к лестнице.Шаги глухие.Спускаясь всё ниже и ниже, он будто сбрасывает с себя броню, маски, контроль.Остаётся только он — уставший, испуганный сын, у которого в реанимации отец.И... тот, кто всё ещё ждёт его внизу.         Машина Чонгука стоит ближе к выходу. Он сидит на капоте, локти на коленях, голова опущена, весь скован, напряжён. В руках зажата зажигалка, которую он не зажигает — просто щёлкает её бессмысленно. Он слышит шаги. Поднимает голову.Чимин выходит из тени.Не говорит ни слова. Просто подходит и —хватает Чонгука за ворот, резко, без предупреждения целует. Горячо. Резко. Жадно.Это не нежность — это крик души. Это "я не отпущу", "чёрт побери, ты мой", "ты даже не представляешь, как больно".       У Чонгука перехватывает дыхание. Он сначала замирает, как парализованный,но в следующую секунду его руки срываются с бедер, хватают Чимина — за талию , притягивают—и он впивается в поцелуй в ответ.С жадностью, с грубостью почти.Он будто утопает в нём. Целует так, как будто Чимин — единственное, что сейчас удерживает его от падения в пропасть. Чимин отрывается первым, резко, тяжело дыша. Глаза блестят. — Я не могу больше, — выдыхает он. — Я не могу, слышишь? Я... я с ума схожу, когда ты уходишь. Когда ты молчишь. Когда ты не рядом. Чонгук держит его лицо в ладонях, смотрит в глаза, как в спасение.Голос срывается: — Прости…... Он проводит пальцем по его губам. — Я здесь. Всё, Чимин. Всё, я с тобой. Не уйду. Никуда и никогда Они стоят, застыв в этой точке. Двое на парковке , в жаре, который может дать только чувство — наконец, признанное.