Часть 14
2 сентября 2025 г., 12:37
« Все что у меня есть -это ты»
Дом после выстрела был окутан тишиной. Лишь тяжелое дыхание, рыдания и приглушённые шаги нарушали её. Тело женщины накрыли белой тканью. Чонгук стоял рядом, будто окаменевший. В его глазах отражалась не ненависть, а пустота, в которой медленно зарождалась боль. Он смотрел вниз, не моргая даже, пока Чимин осторожно не подошёл и не положил ладонь ему на плечо. — Ты не обязан держать всё в себе, — тихо сказал он. Чонгук закрыл глаза и прошептал так, будто боялся услышать свой голос: — Она была моей матерью… но в тот момент… я её не узнал. Это… была не она. Чимин притянул его к себе, позволив уткнуться в своё плечо. Чонгук дрожал всем телом, и Чимин только крепче обнимал его, гладя по волосам. — Ты не виноват. Это её выбор, её боль… Ты сделал всё, что мог. И впервые за много время Чонгук позволил себе разрыдаться обняв Чимина. Прошло несколько дней. Похороны были скромными, без пышности и лишних лиц. Только самые близкие. Небо будто само разделяло траур — тяжелые серые облака низко нависали над кладбищем, лёгкий дождь моросил, словно смывал остатки грехов. Чонгук стоял у могилы, держась за руку Чимина, не отпуская её ни на секунду. Он молчал, пока земля медленно закрывала крышку гроба, но его взгляд был твердым. Внутри всё разрывалось, но теперь он понимал: прошлое нужно отпустить. Чжинён, всё ещё с повязкой на плече, положил руку сыну на спину. Пак Су стоял рядом, молча, но его присутствие давало понять: семья теперь у них есть, и она больше не рушится. Когда всё закончилось, Чонгук долго не уходил. Лишь когда Чимин мягко потянул его за руку, он выдохнул: — Пусть земля будет ей лёгкой. Я… не прощу, но и ненавидеть больше не хочу. Он повернулся к Чимину, и впервые за эти дни в его глазах блеснуло не отчаяние, а усталое принятие. Чимин улыбнулся — грустно, но с теплом. — Это правильно. Ты сделал шаг вперёд. Теперь мы вместе будем только смотреть дальше. И Чонгук, сжав его ладонь, понял: именно так и будет. Люди начали расходиться, но дождь становился только сильнее, словно небеса решили плакать за тех, кто больше не может. В этот момент к кладбищу подъехала машина. Чонгук поднял взгляд и увидел знакомый силуэт — Тэхен. Он шёл медленно, но уверенно, рядом с ним — Юнги, чуть позади, не вмешиваясь. Чонгук замер. Внутри сжалось всё: воспоминания, старые чувства, несказанные слова. Тэхен не сказал ни слова, просто подошёл. И тогда Чимин, разжав руку Чонгука, мягко, почти незаметно, отпустил её и отступил в сторону. Он понимал: есть моменты, где нужно дать место прошлому. Тэхен молча обнял Чонгука. Сильно, крепко, так, как обнимают не просто друга, а человека, с которым прожито слишком многое. Чонгук сначала стоял, словно оцепенев, а потом закрыл глаза и позволил себе принять это объятие. — Я знаю, что ты чувствуешь, — тихо произнёс Тэхен, его голос дрогнул. — Ты не обязан быть сильным всегда. Ты имеешь право сломаться…. Чонгук сжал его спину и тихо прошептал: — Спасибо, Тэхен. За то, что пришёл. Юнги, стоя в стороне, смотрел на них и понимал: здесь нет места ревности или боли. Это не про любовь или ревность — это про прошлое, которое дало дорогу настоящему. Чимин наблюдал за этим, и, хоть сердце сжалось, он улыбнулся. Он знал: именно потому, что Чонгук прожил всё это, он сейчас стоит рядом с ним. Когда объятие закончилось, Тэхен кивнул Чимину, и между ними промелькнуло немое уважение. Они оба знали: Чонгук — нечто большее, чем их истории, и именно поэтому он достоин быть счастливым.
***
Вечер опустился на кладбище быстро. Город уже тонул в огнях, редкие фонари освещали дорожки между могилами. Люди давно разошлись, оставив за спинами дождь и шёпот ветра. Остались только двое — Чжинен и Пак Су. Чжинен стоял у свежей могилы, мокрый от дождя, словно сам не замечая холода. Его пальцы дрожали, когда он касался холодного камня, на котором уже было выгравировано имя женщины, с которой он прожил двадцать пять лет. Женщины, которую он не любил, но которая была матерью его сына. — Я не уберёг её… — голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Она была матерью моего ребёнка, Су. Она подарила мне Чонгука… и я позволил, чтобы всё закончилось вот так. — Его плечи дрогнули, и он почти рухнул на колени. Пак Су в тот момент оказался рядом, схватил его за руки, удержал. Он сам был на грани — боль Чжинена разрывала его сердце, но он понимал: если он сломается сейчас, они оба утонут. — Ты не виноват, — прошептал он, сжимая пальцы Чжинена до боли. — Ты сделал всё, что мог. Ты боролся за неё так, как боролся бы за любого. Но выбор… выбор был не в твоих руках. Чжинен поднял на него глаза — красные, полные отчаяния. — Я всегда думал, что я контролирую всё, Су. Всю эту жизнь, кланы, войны, кровь… А оказалось, что самое важное я не смог защитить. Слёзы, которых он столько лет себе не позволял, стекали по щекам. Он ударил кулаком по мокрой земле, сдавленный крик вырвался из груди. — Она мать моего сына! — сорвался он, и голос его дрогнул. — Чонгук будет ненавидеть меня за то, что я не смог… как я посмотрю ему в глаза? Пак Су обнял его, прижал к себе, словно пытаясь собрать по кускам. Его собственные губы дрожали, но он говорил уверенно, почти сурово: — Ты — сильнейший человек, которого я знаю. Но даже самые сильные не боги, Чжинён. —Ты дал этой женщине всё, что мог: дом, уважение, семью, сына. Она сама выбрала свою дорогу, но ты никогда не был причиной её конца. Чжинен вжался в его плечо, сжимая его так, будто боялся, что потеряет и его. — Если бы не ты… я бы не выжил. Пак Су тихо поцеловал его , сдерживая собственные слёзы. — Я рядом. Всегда. Даже если мир рухнет, даже если все отвернутся. Я никогда не дам тебе остаться одному в этой боли. В этот момент ветер стих, и тишина накрыла кладбище. Они стояли вдвоём среди могил, вцепившись друг в друга, словно единственный якорь в мире, где всё рушится.***
Комната Чонгука и Чимина тонула в полумраке: лишь мягкий свет лампы на кухне и редкие огни города за окном. Оба молчали слишком долго, каждый пряча свои мысли. Чонгук сидел на диване, опустив голову, руки сцеплены, будто он держал себя, чтобы не развалиться на части. Чимин вошёл в гостиную с двумя кружками чая. Поставил одну рядом, сел напротив, долго смотрел. — Хочешь поговорить? — мягко спросил он, хотя прекрасно знал, что вопрос пустой. Чонгук вскинул взгляд. В глазах — усталость, боль и что-то чужое, такое, что ломало сердце Чимина. — Я думал, что буду ненавидеть её… — признался он глухо. — За всё, что она сделала. За то, что разрушила нас, меня и отца. Но когда я увидел, как её кладут в землю… это будто часть меня похоронили вместе с ней. Чимин потянулся ближе, обнял его за плечи. Тело Чонгука дрожало, хотя он упрямо пытался держаться. — Ты имел право злиться. Но ты так же имеешь право горевать. Она была твоей матерью, Чонгук. И никто этого не изменит. Они молчали какое-то время, только звуки дыхания наполняли комнату. Потом Чонгук поднял глаза на Чимина. — Спасибо, что был рядом. Все время . Даже тогда, когда подошёл Тэхен… Имя прозвучало между ними остро, как нож. Чимин сжал губы, отстранился на шаг, взгляд его стал жёстче. — Он обнял тебя так, будто всё ещё имеет на это право, — тихо, но напряжённо произнёс он. — И я… я отошёл в сторону, потому что понимал. Он был с тобой дольше, чем я. Но, чёрт возьми, — голос дрогнул, — это было адски тяжело. Чонгук нахмурился, резко развернулся к нему. — Чимин… — Он схватил его за запястье, потянул ближе. — Послушай. Когда он подошёл, я почувствовал только одно: я не хочу, чтобы он был рядом. Я хотел, чтобы рядом был ты. Только ты. Чимин моргнул, губы дрогнули, он пытался скрыть, как сильно задели его эти слова. — Но ты не сказал этого вслух. Чонгук резко притянул его к себе, прижал так, что между ними не осталось и сантиметра. Его голос был низким, горячим, уверенным: — Тогда слушай: я люблю тебя, Чимин, только тебя . И если ты ещё раз усомнишься в том, что в моём сердце только ты — я тебе этого не прощу. Чимин замер, и только потом позволил себе расслабиться в этих объятиях. Его пальцы сжались на спине Чонгука, а дыхание дрогнуло. — Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю… и как страшно потерять. Они замолчали. Лишь тишина комнаты и их сердца, бьющиеся в унисон, наполняли пространство. Чимин поднял голову, и Чонгук накрыл его губы поцелуем — не страстным, а таким глубоким и нежным, что всё остальное исчезло. И в этом поцелуе, полном признаний и боли, была вся их правда: они — вместе, несмотря ни на что.***
Возле камина было тепло, огонь переливался оранжевыми языками, отбрасывая мягкие отблески на стены. Дом Юнги дышал тишиной, словно знал, что хозяину нужно именно это — спокойствие. Тэхен сидел на ковре, обняв колени, его глаза цеплялись за пламя, но мысли были далеко. Юнги, устроившийся в кресле, наблюдал за ним молча, словно давая возможность выговориться. — Я всё ещё думаю о Чонгуке, — вдруг признался Тэхен, не поднимая взгляда. — О том, как он там… после всего. Ты видел его глаза сегодня на похоронах? — голос дрогнул. — Чимин рядом, и я знаю, что ему нужен именно он, но… я ведь имею право переживать за него, да? Юнги медленно втянул воздух, отвёл взгляд к камину. Его сердце сжалось — ревность жгла, но он не позволил ей прорваться наружу. В его голосе не было ни обвинений, ни раздражения: — Конечно, имеешь. Ты слишком много лет был рядом, чтобы просто вычеркнуть это из себя. Чонгук — часть твоего прошлого, Тэхен. И я не собираюсь это у тебя забирать. Тэхен поднял голову, удивлённо посмотрел на него. В глазах — растерянность, будто он ожидал совсем другого ответа. — А ты… ты не злишься? Юнги усмехнулся, чуть горько, но мягко. — Злюсь. Ревную. До чёртиков. — Он слегка пожал плечами. — Но любовь — это не про цепи и запреты. Я не могу стереть твоё прошлое, и не хочу. Оно сделало тебя таким, какой ты есть. Тэхен отвернулся обратно к огню. Несколько секунд он молчал, потом тихо сказал: — Иногда мне кажется, что я всё ещё что-то должен Чонгуку. Должен быть рядом, поддерживать, если он вдруг упадёт. Юнги поднялся, подошёл ближе и опустился рядом на ковёр. Он взял ладонь Тэхена в свою, крепко, с уверенностью. — А вот тут уже я вмешаюсь. — Его голос стал твёрже. — Ты не должен быть для него опорой. У него теперь есть Чимин, и они справятся. А у тебя… есть я. Тэхен вздрогнул от этих слов, и на секунду в его глазах мелькнул страх — страх снова вложить сердце в руки другого человека. — А если я снова ошибусь, Юнги? Если опять останусь с разбитым сердцем? Юнги не отводил взгляда. Он подтянул Тэхена ближе, почти заставив того смотреть ему прямо в глаза. — Тогда я буду тем идиотом, который до конца жизни будет доказывать тебе, что ты ошибиться не можешь. Потому что я — твой выбор, и я не отпущу тебя, даже если ты сам захочешь уйти. Огонь в камине треснул, наполнив паузу. Тэхен сжал его руку крепче, и впервые за долгое время позволил себе облегчённую улыбку — ту, которая всегда сводила Юнги с ума. Юнги притянул его к себе и уткнулся носом в его волосы. Он не сказал, как больно было слышать имя Чонгука из его уст, но знал: сейчас важнее — дать Тэхену право на прошлое, чтобы у них двоих было будущее. В воздухе висели несказанные слова, недосказанные признания и тени прошлого, которые ещё недавно давили на плечи Тэхена. Но теперь, когда Юнги держал его за руку, когда его голос звучал так уверенно, Тэхен впервые за долгое время почувствовал — не груз, а свободу. Он смотрел на Юнги и вдруг понял: это чувство другое. Не как с Чонгуком — там была юношеская страсть, зависимость, боль и привязанность. А здесь — сила, глубина и настоящая любовь, которая не требует доказательств, но всё равно даёт их каждую секунду. — Юнги, — его голос дрогнул, он потянулся ближе, пальцы вцепились в ткань его рубашки. — Ты даже не понимаешь… насколько я тебя люблю. Я боялся это сказать, потому что думал, что снова потеряю. — Но, чёрт, — он сдавленно засмеялся и, закрыв глаза, прошептал: — Ты мой настоящий выбор. Юнги замер, потом медленно провёл ладонью по его щеке, заставив поднять взгляд. В его глазах было всё: нежность, ревность, желание, решимость. — Вот теперь это звучит правильно, — прошептал он, прежде чем прижаться к его губам. Поцелуй вышел не мягким — жадным, требовательным, будто они оба слишком долго держали в себе этот огонь. Тэхен откликнулся сразу, срываясь, прижимая Юнги к себе так сильно, словно боялся, что тот исчезнет. Они упали на ковёр у камина, их тела переплетались в тепле огня. Руки Юнги скользнули к его спине, притягивая ещё ближе, Тэхен отвечал с тем же напором, прикусывая его губы, чувствуя, как сердце бешено бьётся в груди. Каждое прикосновение, каждый вздох говорили больше, чем слова: «Я здесь. Я твой. И уже не отпущу». Огонь разгорался, отражая их пламя, и в эту ночь прошлое окончательно перестало иметь власть над Тэхеном. Теперь был только Юнги — его сила, его нежность и его безусловная любовь. Их дыхание смешивалось, становилось всё прерывистее, а поцелуи — всё глубже и горячее. Тэхен чувствовал, как мир вокруг исчезает, остаётся только Юнги: его руки, его запах, его губы. Юнги, обычно сдержанный и холодный, теперь будто сорвался с цепи. Его пальцы скользили по телу Тэхена с жадностью, словно он боялся, что это может оказаться сном. Он прижал его к полу, вжимая в ковёр, требуя и отдавая всё и разом. Тэхен же отвечал не менее яростно — его руки цеплялись за плечи Юнги, ногти оставляли красные следы, губы прикусывали кожу на шее. Каждый поцелуй был признанием, каждое прикосновение — обещанием. Внутри Тэхена бушевала буря: страх снова ошибиться, ревность, желание и вместе с этим — невероятное облегчение. — Ты сводишь меня с ума… — выдохнул он, запрокидывая голову, когда Юнги жадно прошёлся губами по его шее. — Но я… я не хочу больше ничего другого. Только тебя. Юнги поднял голову, его глаза блестели в свете огня. — Тогда запомни, — сказал он низким, хриплым голосом, — я твой. И ты мой. Навсегда. Эти слова сорвали с Тэхена остатки контроля. Он потянулся вперёд, впечатывая губы в губы Юнги, целуя его так, будто в этом поцелуе — вся его жизнь. Одежда со скоростью света упала на пол, и вскоре между ними не осталось ничего только тело к телу, кожа к коже. Тэхен задрожал, но не от холода — от переполнявших его эмоций .Руки Юнги медленно начали спускаться на берда и ягодицы ,сжимая их с такой силой , что Тэхен вскрикнул на всю гостиную. Его сердце колотилось, будто вот-вот вырвется из груди, но впервые за долгое время это было не от боли, а от счастья. Юнги медленно спустился в низ по пути выцеловывая дорожу до самого заветно места и когда поцелуи спустились прямо к анусу Тэхен застонал от необычных ощущений. От переизбытка необычных ощущений, он не сразу заметил , что в него свободно входило уже два пальца, Юнги разрабатывал его медленно и нежно , как будто в его руках не парень , а форфоровая кукла. Он посмотрел в глаза Кима и когда увидел в них разрешение, медленно вошел в него стараясь принести как можно меньше дискомфорта .Юнги двигался осторожно, но вместе с этим требовательно. Его руки скользили по телу Тэхена, изучая каждую линию, каждый изгиб, словно он хотел запомнить его навсегда. Тэхен отвечал с той же страстью, вплетаясь в этот ритм, подмахивая бедрами и растворяясь в Юнги и этих чувствах полностью. Это был не просто секс , а слияние душ, взрыв чувств, долгожданное освобождение. Тэхен чувствовал, как все его страхи сгорают этих точках и прикосновениях , оставляя только одно — любовь. Они потерялись в поцелуях, в стонах друг друга. Спустя еще пару толчков они оба кончили, сливая свои стоны в одну длинную мелодию. Они еще не скоро смогли оторваться друг от друга. Юнги прижал Тэхена к груди, тяжело дыша, а Тэхен, уткнувшись носом в его кожу, шептал: — Я твой… слышишь? Я твой. Юнги поцеловал его волосы и тихо ответил: — И я твой. И пусть весь мир катится к чёрту. Они уснули прямо у камина, переплетённые, под шёпот огня, и эта ночь стала для них началом новой жизни.***
Ночь в доме была тиха. Все уже разошлись по своим комнатам, огонь в камине угас, и только слабый свет ночника озарял гостиную. Чон старший сидел в кресле, руки сжаты в замок, взгляд уставился куда-то в пустоту. Он выглядел не как глава клана, не как человек, привыкший держать власть, а как мужчина, которому больно и тяжело. Чонгук спустился тихо по лестнице, но отец его сразу заметил. — Не спишь? — голос Чжинен звучал хрипло. — А ты? — Чонгук усмехнулся без радости и сел рядом, прямо на диван. — Знаешь, ты выглядишь так, как будто несёшь на плечах целый мир. Молчание. Долгое, тягучее. Чжинен глубоко вздохнул и сказал: — Я не смог уберечь её… твою мать. Я подвёл её и тебя. —И теперь, когда её нет, всё это… всё что я строил, вся жизнь — кажется таким бессмысленным. Чонгук молчал несколько секунд, глядя на отца. А потом, неожиданно мягко: — Папа… я никогда не винил тебя. И не собираюсь. Чжинен резко повернулся к сыну, в глазах мелькнуло удивление. — Ты не понимаешь… я выбрал Пака, а не семью. Я был эгоистом. — Нет, — перебил Чонгук твёрдо. — Ты был человеком. Человеком, который полюбил и смог остаться верным этой любви двадцать пять лет. Ты знаешь, сколько людей способны на это? Единицы. Он посмотрел отцу прямо в глаза. — Я горжусь тобой, отец. Не как главой клана. Как мужчиной. —Ты показал, что любовь может жить даже через время, через разлуку, через ненависть и страх. И если бы ты тогда не выбрал Пака… то ты бы предал самого себя. А я бы этого не простил. Чжинен тяжело сглотнул, плечи его дрожали. — Но твоя мать… она была хорошим человеком. Она не заслужила этого. Чонгук кивнул. — Она была замечательной. Но, мама и ты… вы никогда не были счастливы вместе. —Я видел это ещё ребёнком. Я видел, как ты смотрел на Пака Су. Ты не мог скрыть этого, даже когда пытался. —И, знаешь что? Я не злюсь. Потому что я понимаю. Я сам люблю… и теперь знаю, что значит не дышать без другого человека. Чонгук улыбнулся слабо, но искренне. — Если бы я когда-нибудь потерял Чимина… я бы тоже сошёл с ума. Поэтому я понимаю тебя. И я рад, что у тебя есть он. Чжинен закрыл лицо ладонью, но слёзы не удержал. Для него, привыкшего быть железным, это было почти пыткой — показать слабость перед сыном. Но Чонгук не отвёл взгляд, наоборот, положил руку ему на плечо. — Ты всегда был для меня примером силы, — сказал он тихо. — Но сегодня я хочу, чтобы ты знал: даже если ты упадёшь, я подниму тебя. Ты не один. Я твой сын, и я рядом. Чжинен посмотрел на него позволил себе слабую, но настоящую улыбку. — Знаешь… я боялся, что ты возненавидишь меня. А вместо этого ты стал сильнее, чем я мог себе представить. — Это потому что я твой сын, — усмехнулся Чонгук. — И Пака Су тоже. Они оба рассмеялись сквозь слёзы. А потом Чжинен обнял сына, крепко, будто боялся отпустить. И в этом объятии было всё — примирение, гордость, любовь. И Чон старший почувствовал, что может дышать свободно: его сын рядом, он его понимает, и теперь они вместе смогут выдержать всё. Чонгук вышел из гостиной после тяжёлого разговора с отцом. Коридор был полутёмным, только свет ночника выхватывал очертания дверей. Он уже собирался подняться к себе, когда заметил Пака Су, стоящего у окна. Тот молча курил, выпускаю дым в ночь, и лицо его было напряжённым. Чонгук остановился рядом. — Не спишь? — После такого? — усмехнулся Пак, но без радости. — Я слышал … твой, ваш разговор. Он пытался скрыть, но я знаю, как тяжело ему даётся всё это. Чонгук несколько секунд молчал, а потом сказал тихо, но твёрдо: — Он любит тебя. И в этом нет ничего плохого. Пак повернул голову, смотря на него внимательнее. — Тебе, наверное, трудно это принять… после того, что было. — Нет, — покачал головой Чонгук. — Мне не трудно. Знаешь, что трудно? — Видеть, как вы оба до сих пор мучаетесь из-за того, что кто-то когда-то решил, будто любовь — это грех. Будто выбор сердца — это предательство. Он глубоко вдохнул, стараясь не дать голосу дрогнуть. — Любить — это не слабость. Это сила. Да, она может быть больной, тяжёлой, ломать и рвать на части… но именно она держит вас на ногах. И именно поэтому вы смогли выдержать эти двадцать пять лет. Пак Су замер, словно каждое слово ударяло в него. Чонгук продолжил, глядя прямо ему в глаза: — Я и Чимин никогда не будем против вашей любви. Никогда. Потому что мы видим — она настоящая. Она пережила всё: ненависть, разлуку, смерть, предательство. И если она жива, значит, это не просто чувство. Это ваша правда. Пак хотел что-то сказать, но голос предательски сорвался. Он отвёл взгляд, стиснул зубы, будто боялся, что слёзы прорвутся. Но Чонгук сделал шаг ближе. — Я горжусь, что мой отец выбрал тебя. Горжусь, что он смог любить только одного человека всю жизнь. И я надеюсь… — он улыбнулся, впервые мягко, почти по-детски, — что когда-нибудь я смогу быть таким же сильным в своей любви, как вы оба. Эти слова пробили Пака окончательно. Он прикрыл глаза и опёрся ладонью о стену, глубоко выдыхая, словно пытаясь вернуть себе контроль. Несколько секунд он молчал, потом хрипло произнёс: — Ты даже не представляешь… как много для меня значит это услышать. Чонгук только кивнул и, уходя, добавил: — Береги его. Не ради себя. Ради нас всех. Пак остался у окна один, но с лёгкой дрожью в руках и странным ощущением тепла в груди. Впервые за долгие годы он понял: их любовь приняли. Без оговорок. И теперь им есть ради чего жить дальше.***
В гостиной сидят Чон Чжинен и Пак Су. Впервые за долгое время их лица спокойны — в них нет привычной тяжести, напряжения и страха потерять друг друга. Чжинен, устроившись на диване, почти бессознательно переплёл пальцы с рукой Пака, словно боялся, что если отпустит — тот исчезнет. Он смотрит на своего мужчину так, будто заново открывает его: седые пряди в тёмных волосах, морщинки у глаз, следы прожитых лет. Но всё это делает Пака ещё роднее, ближе. — Знаешь, — тихо произносит Чон, — я иногда думаю: если бы мне сказали тогда, двадцать пять лет назад, что мы сможем пройти всё это и снова сидеть рядом… Я бы не поверил. Пак усмехается, проводит пальцами по щеке любимого. — А я бы поверил. Потому что никогда не сомневался в тебе. Даже когда мы были врагами в глазах всего мира, я всё равно знал: ты мой. И всегда будешь. Эти слова отзываются в груди Чжине́на странным теплом и щемящей нежностью. Он чувствует, как влажнеют глаза — но это не слёзы боли, а долгожданное облегчение. Он склоняется ближе и осторожно целует губы Пака, будто в первый раз, осторожно и бережно, как будто боится разрушить этот момент. Они долго сидят так, не отпуская друг друга, словно сам воздух стал плотнее, насыщеннее, теплее. В этот миг им не нужен весь мир. Нет кланов, нет прошлого, нет трагедий. Есть только двое мужчин, которые прошли через всё и всё равно нашли путь обратно. Пак слегка отстраняется, кладёт ладонь на сердце Чжине́на и шепчет: — Я прожил жизнь ради этого момента. И если завтра всё исчезнет, мне будет достаточно того, что ты снова со мной. Чжинен лишь качает головой, прижимая его крепче. — Ничего не исчезнет. Я больше не отпущу. Никогда. Они сидят так долго, в тишине, где нет ни времени, ни пространства. Для них весь мир сжимается до этой гостиной, до огня в камине и тепла рук, которые держат друг друга. Это их счастье, простое и настоящее, за которое они боролись всю жизнь — и наконец-то получили.***
Поздний вечер. Квартира Чонгука и Чимина встречает их привычной тишиной, но внутри всё кажется другим. Теперь это не убежище фиктивных супругов, а дом, где живут двое влюблённых. На столе стоит кружка с засохшим кофе, брошенные на стул спортивные вещи и стопка книг — следы их повседневности, но в этом беспорядке есть что-то уютное, «их». Чонгук бросает ключи на полку, тянется, зевая, и тут же оказывается втянут в мягкие, но крепкие объятия Чимина. — Ты даже в коридоре не даёшь мне отдышаться, — хмыкает Чонгук, но не отпускает. — Конечно, не даю, — Чимин прикусывает губу, глядя на него снизу вверх. — Вдруг кто-нибудь уведёт тебя прямо из-под носа? — Ага, вот прям сейчас. С мешками под глазами и волосами, торчащими во все стороны, — смеётся Чонгук, запуская пальцы в светлые пряди Чимина. — Скажи честно, я же страшный? — Ты? — Чимин фыркает и толкает его в грудь. — Даже когда выглядишь как зомби после трёх суток без сна, я всё равно хочу тебя придушить. Но, — он наклоняется ближе, горячо выдыхая в губы, — придушить от переизбытка чувств и желания. Чонгук замирает на секунду, а потом резко подхватывает его на руки. Чимин, вскрикнув, обхватывает его за шею, но смех вырывается сам собой. — Поставь на место, идиот! — смеётся он, но уже прячется лицом в плечо Чонгука, чувствуя, как горят щеки. — Ни за что, — отвечает тот, уверенно шагая вглубь квартиры. — Ты сам напросился. Он опускает Чимина прямо на стол, заставляя того широко раскрыть глаза. Между ними мгновенно вспыхивает искра — жаркая, молодая, неукротимая. — Ты понимаешь, — шепчет Чонгук, склоняясь ближе, — что я схожу с ума от тебя? Даже твои дурацкие шутки и ревнивые взгляды кажутся мне чертовски красивыми. Чимин, уже сбившийся с дыхания, улыбается, но глаза у него серьёзные, тёплые. — А я… — он медлит, будто боится признаться, но потом всё же выдыхает: — я тоже схожу с ума. Но не от злости. От того, что люблю тебя. Эти слова ломают остатки сдержанности. Их поцелуй — это смесь смеха и страсти, лёгкой игривости и огня, который сжигает обоих. Они падают на диван, не заботясь ни о чём, кроме тепла друг друга.Молодые, горячие, немного сумасшедшие — но именно в этом их счастье.***
Вечер в доме Минов выдался на удивление тихим. Просторный традиционный зал был наполнен мягким светом бумажных фонарей, запахом чая и благовоний. Атмосфера, казалось бы, умиротворяющая, но для Ким Тэхена каждая секунда давалась с трудом. Он сидел рядом с Юнги, стараясь держать спину прямо и не выдать дрожи в пальцах, сжатых в замок на коленях. Перед ним Мин Старший , отец Юнги. Мужчина с суровым, словно выточенным из камня лицом, сдержанным взглядом, от которого внутри всё сжималось. Это был не просто отец. Это был человек, чьё имя в якудза произносили с уважением и страхом, глава, к которому обращались за советом и к чьему слову прислушивались безоговорочно. — Это он? — наконец нарушил тишину Мин старший , переводя взгляд с сына на Тэхена. Юнги кивнул, привычно не теряя спокойствия. — Да. Тэхен. Сердце у Тэхена ухнуло в пятки, но он всё же заставил себя поднять глаза и прямо встретить тяжелый взгляд. Горло пересохло, но голос прозвучал удивительно ровно: — Рад знакомству. На мгновение в комнате повисла пауза. Юнги чуть заметно скользнул ногой по его ноге под столом — это было как тихий сигнал «держись, я рядом». — Рад знакомству? — переспросил отец, прищуриваясь. — Ты ведь понимаешь, кто я, мальчик? — Понимаю, — уверенно ответил Тэхен, и сам удивился твёрдости в своём голосе. — И именно поэтому я здесь. Потому что для меня важно не то, кем вы являетесь для других, а то, кем вы являетесь для Юнги. Он — моя семья. А значит, и вы тоже. Юнги едва заметно выдохнул — не ожидал, что Тэхен рискнёт так прямо заявить. В уголках его губ мелькнула тень гордой улыбки. Мин старший всмотрелся в Тэхена внимательнее. Его глаза, обычно холодные и тяжёлые, на секунду смягчились, словно он оценивал не смелость слов, а искренность, стоящую за ними. — Ты горячий, — наконец сказал он. — И слишком прямолинейный. В нашем мире такие быстро горят. — Может быть, — спокойно ответил Тэхен, хотя внутри всё тряслось. — Но рядом с вашим сыном я готов гореть хоть всю жизнь. Эти слова прозвучали как вызов и как клятва одновременно. Юнги, не сдержавшись, дотронулся до его руки, крепко сжал пальцы. Мин на секунду замолчал, потом поднял чашку с чаем и сделал глоток. — Смотри, Юнги, — обратился он к сыну. — Этот мальчик любит тебя по-настоящему. Вопрос лишь в том, выдержишь ли ты его пламя. Юнги усмехнулся своей фирменной холодной усмешкой, но глаза его блеснули теплом. — Справлюсь, отец. Мы оба справимся. Тишина сменилась лёгким, почти незаметным одобрительным кивком Мина старшего. Для Тэхена это было равносильно благословению. И только когда всё закончилось, он позволил себе выдохнуть — так глубоко и шумно, что Юнги тихо фыркнул от смеха, а потом наклонился к нему и прошептал: — Молодец. Ты просто свёл его с ума. Даже я так смело не разговаривал с отцом. Тэхен закатил глаза, но губы дрожали от улыбки. — А ты думал, я умру от страха прямо на тут . Юнги тихо рассмеялся, накрывая его пальцы своей ладонью. Когда двери зала за спиной захлопнулись и тишина родительского дома осталась позади, Юнги и Тэхен будто оказались в другом мире. Ночь обволакивала их мягкой темнотой, только свет луны ложился на их лица. Они вышли в сад, где стояла лёгкая прохлада, и на секунду оба просто молчали, будто переваривали встречу. Юнги, обычно спокойный и невозмутимый, впервые позволил себе вздохнуть с облегчением. Но едва он открыл рот, чтобы что-то сказать, Тэхен остановил его: взял за руку, резко притянул к себе и посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был жёстким, горячим, таким, что у Юнги пробежала дрожь по коже. — Слушай меня внимательно, Мин Юнги, — голос Тэхена был низким и хрипловатым от эмоций. — Мне всё равно, кто твой отец. Мне всё равно, какой у тебя клан за спиной и какие у тебя связи. Для меня ты — это ты. И с этого момента… — он наклонился ближе, губами почти касаясь его, — ты принадлежишь только мне. — Ни кланам. Ни отцу. Ни прошлому. Только мне. Юнги моргнул, и в его глазах вспыхнуло удивление, которое быстро сменилось смехом — тихим, но тёплым. Он пытался что-то ответить, но Тэхен не дал ему ни слова сказать: обеими руками схватил его за ворот и впечатывал в поцелуй. Поцелуй был яростным, собственническим, с требовательностью, которой Тэхен редко позволял себе показывать. Его пальцы вцепились в волосы Юнги, притянули ближе, пока между ними не осталось ни капли воздуха. В этом поцелуе было всё: ревность, жажда, страх потерять и отчаянное желание доказать, что они — вместе, несмотря ни на что.Юнги сначала сопротивлялся — привычка держать контроль давала о себе знать. Но потом, когда руки Тэхена крепче сомкнулись на его талии, а горячее дыхание обожгло губы, он сдался. Его тело расслабилось, и он ответил — так, будто действительно признавал: да, я твой. Тэхен оторвался лишь на секунду, прижимая лоб к его лбу, и прошептал: — Запомни. Никто не посмеет забрать тебя у меня. Юнги хрипло усмехнулся, обнимая его за шею. — Ты, кажется, забыл, кто здесь сын якудзы. — Да хоть бог войны, — перебил его Тэхен, снова впиваясь в губы. — Всё равно мой. И в этот момент мир вокруг перестал существовать: ни кланов, ни власти, ни отцовских взглядов. Только двое мужчин, которые наконец поняли, что нашли своё.
