Пшеничные мечты

      Мальчик навзничь падает на твердую поверхность, раскинув руки по сторонам — в нежную кожу тут же вонзается несколько щепок, но он не обращает на них и толики внимания, слишком увлеченный попыткой восстановить дыхание и удержать мнимое равновесие после незапланированной пробежки.       — Устал? — нарушает повисшую тишину, лениво приоткрыв один глаз и зацепившись им за притаившуюся около импровизированного окошка тень.       — Вовсе я не устал, — тень, как обычно, сохраняет гордость, а Фаенон, как и привык, не настаивает.       — А я вот устал, — вместо этого признается честно и отталкивается руками от пола в попытке подняться. Домик от этого жеста ходит ходуном.       Домиком, впрочем, это сооружение назвать можно было с натяжкой — скорее припрятанный в дупле массивного дерева шалаш, наспех собранный из веток и огромных листьев здешних растений. Они с Мидеем соорудили его еще пару лет назад — в тот самый год, когда обнаружили вход в Меморный лабиринт. И с того времени — удивительно, но он даже не развалился, хоть и пугающе шатался при любом резком движении. Иногда Фаенон воображал, что их домик поддерживает магия живущих в лабиринте фей — это был бы честный обмен: обучение простым бытовым вещам, вроде ремонта или уборки, на сохранение их хлипкого убежища. Но все же чаще он придерживался идеи о том, что они с Мидеем в самом деле талантливые строители, которым удалось создать конструкцию, что может существовать на грани разрушения вечно.       Рассмеявшись себе под нос от этих мыслей, Фаенон наконец находит в себе силы подняться и ловко переползает поближе к Мидею. Голубые глаза сразу же стремятся сквозь круглое отверстие в дереве: мир снаружи окутан приятным полумраком скрытого от посторонних глаз царства; на этой высоте уже не встретить самих фей, зато все пространство усеяно сотнями светлячков, что мерцают живыми искрами и ласкают слух мирным стрекотанием.       Каждый раз, когда они возвращаются сюда, Мидей первым делом стремится занять лучшее место у окошка и украсть у этого мира хотя бы несколько минут немого погружения в безмятежность и покой — но сам он в этом напрямую никогда не признавался.       Фаенон признаний не просил. Просто запомнил эту повторяющуюся из раза в раз особенность — и совсем не заострял на ней внимания. Со временем это стало чем-то вроде ритуала: после полных активности дней пробираться сюда перед ужином, наблюдать за светлячками и болтать. Возможно, чуть откровенней, чем это можно было бы позволить себе в полях или на причале. И определенно намного честнее. А еще честнее — иногда молчать.       Этому Фаенон научился не сразу — у мальчика с ранних лет была привычка болтать без умолку, разделяя все свои мысли с собеседниками, но вместе с тем относясь к последним с искренним вниманием и вовлеченностью. Чтобы преподать болтуну урок, Мидею пару раз пришлось не просто применить силу, а прибегнуть к чему-то более запретному — к хитрости и уловкам. Так однажды Фаенон оказался привязан к дереву и окружен перепуганными феями. А в другой раз — более щадящий — был бесцеремонно соблазнен целой стопкой медовых лепешек, подарив Мидею целых десять минут драгоценной тишины и созерцания.       Со временем Фаенон смирился с тем, что его друг нуждается в подобных моментах тишины. А немногим позже он и сам нашел в этом определенную ценность и уловил главное: тишина рассказывала не менее интересные истории, смеялась заливисто и шептала о самом сокровенном.       Впрочем, эта безмятежность все еще не отменяла того факта, что стоило только Мидею перевести дух, как он находил в себе наглость выкрикнуть что-то вроде «кто последний до причала, тот остается без десерта!» и пулей слететь с дерева, откровенно игнорируя лестницу. А Фаенон каждый раз бежал за ним, сокрушаясь на хитрость и жульничество, но снова и снова позволял себе попадаться на эту уловку. Неужели намеренно?       Но сегодня оба вымотаны сильнее, чем обычно — сезон жатвы не щадит даже пышущие энергией юношеские организмы. Оттого Мидей совсем не спешит устраивать внезапные соревнования, растягивая тишину попытками дотянуться до сияния за пределами домика. Каждый мерцающий огонек отражается на юных чертах лица блестящими бликами, оставляет поцелуи на светлой коже.       Фаенон с позором ловит себя на том, что невольно засматривается. Разглядывает ниспадающие по плечам волосы, сотканные из заката и осенних листьев их родной Элизии Эйдес. Изучает узоры, языками пламени разгорающиеся на коже — они идеально гармонируют с бордовым хитоном юноши. Правда, по-настоящему бордовым он был до начала жатвы — сейчас же скорее оттенка вспаханных полей и осевшей пыли.       Чтобы не быть пойманным на месте преступления (но разве смотреть — это преступление?), Фаенон находит в себе силы отвести взгляд в сторону и зацепиться им за те самые щепки на полу — похоже, во время их отсутствия кто-то воспользовался моментом и погрыз одну из стен. Но это не так важно.       Убаюкивающая тишина неожиданно прерывается медленным вздохом Мидея — таким, словно он вот-вот собирался объявить очередное «а-давай-кто-быстрее…». Но Фаенон не готов бежать, не готов уходить так сразу, а потому действует на опережение, озвучивая, по сути, первое, что приходит в голову.       — Скажи, — слово звучит так, будто у него в голове правда есть какая-то важная мысль, а не перекати-поле и вздохи от красоты Мидея.       — М?       — О чем ты мечтаешь? — тут же жалеет о банальности и неуместности слетевшего с губ вопроса. На будущее — потренироваться импровизировать в сложных условиях.       Мидей чуть заметно хмурится — но это выражение не злости, а задумчивости. Уже знакомое и обычно обещающее приятную дискуссию. Или, как минимум, такую мысль, над которой Фаенон будет вынужден думать еще несколько вечеров кряду.       — Я мечтаю… нет, неправильное слово, — вопреки сказанному, янтарный взгляд юноши вспыхивает самой настоящей и откровенной мечтательностью, — у меня есть желание — желание исследовать мир. Путешествовать, изучать Амфореус, особенно самые отдаленные его части, и… и делать об этом записи. Заметки путешественника или вроде того, которые в будущем могли бы стать настоящей книгой, — уголки губ едва различимо окрашиваются улыбкой, Мидей чуть сильнее вытягивается из окошка, подставляя щеки и произнесенные слова суду нежного ветра.       Фаенон не удивлен: у его друга с ранних лет прослеживалась тяга к литературе. Причем как к чтению, так и к ведению заметок — осмысленных, дополняющих основное повествование. Помнится, пару лет назад он даже вел дневник — записи по следам их с Фаеноном игр. Каждое сражение на ветках или деревянных мечах было задокументировано в мельчайших подробностях, и теперь с гордостью хранилось в домашней библиотеке.       — А ты? — Мидей переключается с изучения мерцающего внешнего мира на что-то более таинственное — внутренний мир болтливого Фаенона. Парадокс.       — А я… а вот я мечтаю! — он будто ждал этот вопрос, — по-настоящему мечтаю! Мечтаю побывать в каждом полисе Амфореуса, мечтаю исследовать мир и защищать всех, кто в этом нуждается. Мечтаю стать сильнее, закалиться в своем путешествии и вернуться сюда, в деревню, чтобы помогать каждому жителю строить светлое будущее.       «Мечтаю разделить это путешествие с тобой» — остается неозвученным.       — Ты повторил мой ответ? — Мидей не удерживается от возможности подколоть чересчур романтичного друга.       — Нет, это и мой ответ тоже! Я не виноват, что у нас одинаковые мечты!       Мидей не может сдержаться. Застывшее на лице Фаенона выражение пойманного за руку воришки вызывает заливистый смех, и лицо мальчика теперь сияет намного ярче сотен светлячков за окном.       — Ладно, ладно. Верю. А куда бы ты отправился? Ну, в первую очередь? — щадит.       Фаенон же задумывается так, будто знает каждый полис их необъятного мира, а не только те редкие клочки, про которые он смог найти информацию в книгах… Выходит, Амфореусу в самом нужен кто-то, кто сможет попасть в каждый скрытый уголок и запечатлеть его в заметках.       — Наверное, в каструм Кремнос. Говорят, там есть умельцы, которые делают самые лучшие мечи. А меч мне пригодится в дальнейшем путешествии — рубить преграды на пути или, может быть, овощи к обеду, если вдруг ножичек потеряется, — хихикает, старательно избегая даже мысль об истинном применении подобного оружия.       — Так тебя впечатлила та книжка про каструм Кремнос, что я тебе давал?       — Конечно! Чего только одна аннотация стоит… Мидей, это ведь ты её написал? Она явно вклеена отдельно, да и почерк твой я всегда узнаю!       В теплых глазах напротив мелькает удивление и нечто, напоминающее тихую гордость; Фаенон не замечает, как засматривается на это выражение, улавливая в нем что-то новое.       — Я. Это чтобы ты сразу понял, о чем будет идти речь, и правильно настроился. И вообще… что ты на меня так смотришь? Сам-то в итоге исписал мне некоторые странички прямо в книге! — хмурится, но за этим совсем нет злобы.       — Так я ведь не чтобы испортить!       — Я верю. Но зачем тогда?       — Это я чтобы, ну… — Фаенон отводит взгляд, теперь и его щеки гармонируют с хитоном и узорами на коже друга, — я подумал, что ты рано или поздно захочешь ее перечитать, и тебе будут интересны мои мысли… ну, которые я хотел разделить с тобой во время чтения. Это ведь намного приятней, когда есть с кем поделиться, согласись?       — Ты… — Мидей даже теряется, позволяя тени недоумения накрыть его лицо, — ты ведь мог словами?       — Мог. Но тогда бы я бегал к тебе домой через каждую страничку, а то и чаще! Посреди ночи! Ты бы ворчал, что я не даю тебе спать, поэтому я и решил…       Договорить он не успевает: Мидей смеется и тянется к нему рукой — пальцы ерошат и без того растрепанные волосы, похлопывают по светлой голове, в которой иногда рождаются совершенно глупые мысли, подобно этой. А когда он убирает руку — между пальцев оказывается оборванный колосок пшеницы. Он был там весь вечер?       — Хм. В таком случае, в следующую книжку я сразу вклею несколько чистых листов, чтобы ты расписывал свои мысли на них. Идет?       — Идет — в глазах немой вопрос.              — …Но можешь и приходить, — конечно же, Мидей заметил, — Даже среди ночи. Живые эмоции того стоят.       Фаенон не успевает удивиться и в полной мере ощутить разливающееся в сердце тепло, как Мидей делает тот-самый-вздох.       — А теперь…       — О, нет…       — Кто последний до причала, тот доедает позавчерашний хлеб!       Рассмеявшись по-детски живо и заливисто, Мидей первым срывается с места — и в этот раз Фаенон взлетает за ним мгновенно. Не потому, что боится проиграть — хотя это, само собой, тоже, — но больше от необходимости не потерять этот момент вот так сразу. Отвоевать у времени еще хотя бы миг хрупкой близости.       Дорожек, ведущих к причалу, было несколько — как коротких, так и извилистых, но та, по которой бежали они, задыхаясь, смеясь, и то и дело сменяя друг друга на позиции лидера соревнования — была самой лучшей. Она была их общей. Сейчас — только их. Рассекая теплый вечерний воздух, пропитанный пленительным ароматом свежей выпечки и морской воды, они оба молчаливо верили в одно — именно так и будет всю жизнь. И никак иначе.