i'll burn your name into my throat, i'll be the fire that'll catch you

      Он целует его со вкусом любви, с нежностью, пульсирующей по окаемке укуса на нижней губе — Джерард всегда целовал его как любовник после того, как вытрахал из него все живое, никогда не снимал обручальное кольцо, и оно слепило Фрэнка с джерардовской ладони поперек его разинутого рта. Фрэнк изо всех сил пытается отдышаться, сбито, сколото, острым дыханием в избитых легких, словно дымом; Джерард посмеивается на выдохе, склоняя лицо в изгиб шеи Фрэнка. Его мокрая от слюны Фрэнка ладонь теплая, покоится на его облитой чернилами груди, тяжестью прогибая грудную клетку.       — Звучишь так, будто марафон пробежал.       Ему кажется, что его сердце вот-вот выбьется из груди, выползет сквозь узкие прорехи между ребер, вытечет кровью через вырезы его татуировок. Это все такая драма, такая, что всегда заставляет его помнить все лучше, чем было на самом деле: их секс был яростным, диким, почти драка с кровавыми корками на костяшках, но Джерарду всегда было место внутри Фрэнка, как влитому, он помещался уверенно словно недостающий кусочек пазла между его бедер и в темноте за веками.       Комната мотеля вокруг была дерьмовой, с запахом дешевого бухла и сигаретным дымом; Фрэнк чувствовал кожу собственных ладоней в разорванных ранах, покрасневшую и раздраженную солью их пота, а Джерард все еще был внутри него, выцеловывая дорожку от тонкой кожи за ухом к ритмичной пульсации на шее, поверх ножниц и имени Джеймии, слизывая грязь и пот, и Фрэнка трясло крупной дрожью от внутренней борьбы с волнами магмы горячего возбуждения наперебой с эмоциями, слишком тяжелыми и неподъемными, чтобы их можно было обернуть. Они лежат вместе, переплетеные как стебли плюща на грязном матрасе, связываясь ногами в узлы; чужие слова около кадыка оставляют за собой язвы ожогов.       — Боже, успокойся.       Они ругались прямо перед этим, может быть, двадцатью минутами ранее, и ни для кого из них это не было неожиданностью. Фрэнк в самом деле не знает, как все это началось, потому что кажется, что это никогда не заканчивается, они лишь трахаются и перезаряжаются, но боль всегда на месте, за жаром рта Джерарда на его татуированной коже, прямо там, где кровь скапливается лужами засосов, в синяках и подростковом румянце на его плечах и изгибе шеи.       Джерард стоял к нему спиной, напряженный как струна, ровно в момент, когда голос Фрэнка заледенел. Они говорили о чем-то обыденном, а ничего обыденнее, скучнее и однообразнее брака быть не может, и это ударило кувалдой в самый неожиданный и неподходящий момент, разбилось о то, что обручальные кольца на их пальцах были отлиты из разных самородков. Мгновенное молчание, точка в конце предложения Фрэнка упала, как монета, упала тяжело, посылая за собой волну пыли — он пошутил, что Джерард передается между ним и его женой словно побитая бас гитара, и в этот раз шутка не удалась. Если бы тот был бас гитарой, то струна лопнула Фрэнку в лицо, пуская кровь. Тишина затянулась, разделяемая только с булькающим звуком выпивки, разлитой в короткий стакан, украденный из более хорошего отеля.       — А ты разве не гулял по всем как сигарета все это время? Не только между мной и твоей дамой.       Это также не прошло бесследно, потому что Фрэнк никогда так и не перестал страдать — под всей этой беспечной уверенностью и литрами алкоголя и крови, смешанной с ненавистью и яростью, была любовь, вся мерзкая и изуродованная, такая, что отправляла его головой в стены, оставляя от кулаков осколки костей, кидая его ртом Джерарду на член, уже мокрым и горячим, готовым, ждущим на коленях, прикованным к нему, как собака. Он мог быть поэтичным и загадочным, облекать мысли в метафоры, обсыпать их золотом, и это никогда не поменяет того факта, что он всегда возвращался только к Джерарду, сколько раз он ни пытался уйти, сколько раз его не выгоняли. В ту ночь, когда Джерард поцеловал Линдси перед всеми, переплетя окольцованные руки друг с другом, Фрэнк закричал так громко, как позволяли его гордость и ноющее сердце, а затем закрыл дверь Джерарду в лицо, когда тот заполз в их фургон, с широкими зрачками и голодной тишиной, словно зверь, посреди ночи. Это была его победа в ту ночь, это был последний раз, когда он позволил себе правду, и ложь была сладкой и короткой на его языке, капая со всего, что было после.       Правда же была стрелой, пронзившей его грудину со свистом, и она ударила в стену так близко от головы Джерарда, разбившись на миллион осколков, что тот выглядел почти обиженным, повернув лицо на силуэт Фрэнка в другом конце комнаты, сделав глоток со стакана с перекошенным лицом, терпеливо ожидая. Правда всегда ранит, и прямо сейчас Фрэнку больно безмерно.       — Да, но, это был хотя бы трезвый выбор, а не от кокаиновой ломк-       Он мог быть агрессивным, Фрэнк это знал, но стакан, летящий ему в лицо, смог его удивить. Он уклонился вниз от дождя стеклянных осколков и дешевого виски, разлетевшихся от стены позади, поднял глаза и увидел Джерарда разъяренного, с дымом из ушей, и подлетел к нему, сжимая в кулаках ворот его куртки, лицом к лицу. Он почувствовал, как наполняется рот мокрой вызкой слюной, а лицо — кровью, горячей от гнева и трепета, пытаясь увидеть тяжелую и ясную мысль в глазах Джерарда, и в ответ ему глядели только его большие и черные зрачки, пустые и всеобъемлющие. Фрэнк сильнее сжал кулаки вокруг смятой ткани, толкая Джерарда вперед, пока задняя часть его коленей не прижалась к краю кровати, и Джерард пятился, ведомый фрэнковой злостью без усилий, не сопротивляясь ни одной костью в позвоночнике. Фрэнк тоже мог быть агрессивным, и сейчас это не работает, не так, как ему хотелось бы.       — Мудак ты ебаный. Я тебя отхуярю.       — Тогда за языком следи.       Джерард все еще зол, красен в лице от гнева, тесен в своих джинсах Фрэнку по бедру. Он взглянул вниз, ослабляя хватку под воротником Джерарда, увидел отражение его стояка своим собственным, и Джерард уловил момент, чтобы оттолкнуть Фрэнка, выкидывая обе ладони ему в грудь. Это всегда начинается так, они уже давно не падали в постель не в драке, и нужный момент изгибает течение времени и пространства в комнате, как раз когда битое стекло хрустит под подошвами его ботинок, когда его толкают к стене позади, на которой пятно от разбитого напитка расплывается за его головой как нимб.       Его оттолкнули поцелуем, мокрым укусом, обеими руками на его горле, и сейчас он не хотел, чтобы это все начиналось именно так. Он прикован к Джерарду, но и Джерард прикован к нему, отдаляясь нитью крови от места на губе, где Джерард его укусил, как собака, помечая, словно соревнуясь с кольцом на его руке. Фрэнк ниже ростом, но Джерард знает его до мозга костей, позволяя Фрэнку вести его обратно в постель, просто чтобы тот почувствовал, как легко это делать каждый раз, словно нет жизни за дверью, словно весь смысл внутри этого маленького мира, созданного только для них. Фрэнк лжет себе, целуя Джерарда глубоко, с тяжелым дыханием, надеясь, что на этот раз где-то среди неизбежных синяков на его внутренностях и исколотом сердце он почувствует, что они занимаются любовью.       Кровать болезненно скрипнула под весом Джерарда, когда тот сел на край матраса, он отодвинул пальцами сальные волосы с лица и задрожал мурашками по рукам, расстегивая Фрэнку ремень. Фрэнку удалось только моргнуть под челкой, как он встретился с горячей знакомой внутренностью рта Джерарда, изгибом его щеки, и все последующее слиплось как лихорадочный сон. Он помнит, как сделал глоток из полупустой бутылки на тумбочке, потянул Джерарда за волосы свободной рукой, трахая его в рот, и Джерард позволил ему использовать его как дешевую шлюху, позволил этой фантазии расцвести и благоухать, так, что у Фрэнка повело перед глазами. Он отдернул Джерарда за волосы от себя так, чтобы член выпал из его рта, взял Джерарда за подбородок, его раскрасневшейся щекой бок о бок с его мокрым твердым членом; в полумраке комнаты его ресницы роняли острые иголки теней ему на скулы, и дыхание Джерарда было единственным звуком в комнате, близким к стону. Фрэнк хотел что-то сказать, но его язык успел встретиться с внешней стороной его нижней губы, слизывая кровь, перед тем, как у него отобрали возможность заговорить — Джерард поднялся на ноги, позволив своему росту говорить самому за себя, и схватил член Фрэнка у корня, не двигая рукой, просто позволяя ему пульсировать и дергаться в агонии в его мокрой ладони, пока другая обхватывала челюсть Фрэнка, отклоняя его в сторону за лицо. Он прочертил линию от уха Фрэнка до его ключицы пунктиром поцелуев, шепча, как дешевая порнозвезда:       — Твоя шея длиной в десять поцелуев-       Теперь Фрэнк шлюха, когда его колени подогнулись, и он снял футболку одним быстрым отчаянным движением, содрогаясь всем телом. Джерард не был таким нежным, каким Фрэнк пытался быть, это все был его способ выпустить пар — кусать Фрэнка за шею, рядом со скорпионом, отбивать его член в ладони слишком быстро и слишком медленно, бесить его, толкать его за волосы в кровать так сильно, что Фрэнку выгибало спину от боли. Он может быть агрессивным, и это всегда срабатывало — Джерард делал Фрэнка таким отчаянным и готовым взять все, что тот мог ему дать, без остатка, и давал ему самое худшее. Фрэнк склонился в чужое прикосновение, с головой окунаясь в хаотичное, животное, гормональное существо внимания Джерарда — тот трахал его жестко и громко, выбивая крики и стоны из оголенного горла, и Фрэнк утыкался затылком в твердый матрас и сжимал простыни в кулаках, пытаясь продлить кайф, не касаясь себя, чувствуя, что сходит с ума. Джерард прижал ладонь Фрэнку ко рту, словно чтобы задушить, и тот встретил ее языком, закрыв глаза на мерцание золота на его безымянном пальце. Джерард кончил первым, глубоко внутри Фрэнка, и упал ему пообок, не покидая его, сдавливая его пробитую грудь, и вихристое, заведенное пружиной наслаждение все еще не отпустило Фрэнка, с его руками по бокам и ртом Джерарда на его шее. Может быть, все эти мучения чего-то стоят, но они связаны одной цепью, и пока Джерард сцеловывает пот под его челюстью, Фрэнк тает в прикосновении, с трепетом сердца и ресниц его закрытых век, с пульсации крови в ушах и мозга в черепной коробке. Он больше не хочет с этим бороться, и он стонет в холодную тишину комнаты, поднимая ладонь Джерарда со своей груди выше, на изгиб шеи. Джерард знает, как это работает, он, похоже, единственный, кто знает, потому что он не теряет ни секунды, слегка прижимая пальцы прямо в точках пульса, и приподнимаясь над его телом так, чтобы их дыхания переплелись.       — Боже, какой ты горячий — хочу быть с тобой полностью, внутри тебя, как твои татуировки- просто везде, со мной. Тебе бы это зашло, а? Блять… ругаемся и ебемся, мы как животные. Ты чувствуешь меня внутри себя, м-м-м? Нравится, да? Боже, как бы я тебя трахнул-       Для Фрэнка это тарабарщина в этот момент, когда все сливается в высокочастотный шум, с судорогами пальцев ног и глазами, западающими вглубь его черепной коробки, и его сердце борется с хваткой Джерарда, чтобы доставить кислород в его опухший мозг. Джерард в мгновение ока снова становится твердым, вгрызаясь в него, балансируя на его шее одной рукой и другой на остром изломе над его бедром. Фрэнк издает болезненный звук, не осознавая сквозь головокружение и молочный туман перед глазами, ему кажется, что это сон, находиться здесь с Джерардом, именно так, как он хочет, впервые за такое долгое время. Джерард ослабляет хватку и встречает дыхание Фрэнка поцелуем, нежным и тихим, таким глубоким, что Фрэнк чувствует, будто тонет, борясь за свою жизнь.       С ними всегда слишком жарко и слишком холодно, пока кожа не потрескается, пока не станет слишком больно, жгуче, до волдырей и ожогов, и Фрэнк чувствует себя покрытым шрамами под всеми своими татуировками. Как приятно и как ужасно было бы иметь Джерарда полностью в своем распоряжении, превратить его в чернила, знать, что он оставил след. Джерард удерживает его на месте, держа руку на горле Фрэнка, вцепляясь когтями ногтей и отпуская лунообразными вмятинами, царапая, дразня, и Фрэнк не отстает, хватаясь животной хваткой, оставаясь полосами красных царапин по бокам Джерарда к мягкости его живота. Может быть, метить, ранить друг друга было бы не так приятно, если бы у них не было кого-то, кто остался светом и обещанием, верностью, может быть, они были бы несчастны, если бы у них была любовь только друг к другу. Сейчас же у них остается только это — путаться в постели потные и злые, страстные, причиняющие друг другу боль, так, что удовольствие бьет сильнее, скапливаясь медом глубоко внизу живота.       Движения Джерарда сбивают с толку, хаотичны, без ритма, он трахает Фрэнка словно он голоден и зол на него, и все, что Фрэнк может ему дать, это свое жалкое, изломанное трещинами тело под ярость его хватки, кровь из вскрытых шрамов — Джерард лег бы в его коже инфекцией, Фрэнк надеется, что он был бы ядовитым для Джерарда, чтобы он поглотил его полностью, как выпивку и наркотики, поэтому он всегда возвращается, поэтому он умирает без него и слабеет вместе с ним, и Фрэнк притягивает Джерарда ближе за волосы на затылке, надеясь, что остается болью, целуя его глубоко, проталкивая язык ему в рот, облизывая его, пока их слюна не смешивается и тянется кровавыми нитями между их подбородками. Душащие, избитые, дразнящие, в пытках и страсти они существуют друг в друге в этот момент, и Джерарду хватает лишь несколько дерганий ладони вокруг члена Фрэнка, пока тот не тает под ним в стоне с ошейником его руки поперек шеи. Джерард покидает его одним быстрым, вероятно болезненным движением, с кожей на его члене распухшей и пульсирующей, красной от переизбытка стимуляции; он сгребает сперму Фрэнка с его живота сгибом двух пальцев и слизывает ее, засовывая пистолет указательного и среднего пальцев себе в рот, так, словно собирается вышибить себе мозги. Фрэнк чувствует, как сперма Джерарда вытекает из него, оставляя за собой смесь отвратительного опустошения, как будто их любовь покидает его внутренности, и единственное, что остается внутри, это шрамы.

***

      Они одеваются безучастно и молча, после лежа на кровати, обмениваясь лишь пустеющей бутылкой и сигаретой. Комната ощущается так же, как и раньше, теперь только с крошевом стекла под отпечатками ботинок Фрэнка и призрак прикосновения Джерарда к его шее, во рту, под кожей, глубоко внутри трещин его сломанной провалившейся внутрь груди. Его дыхание тяжелеет не с дымом, это просто остатки шепота Джерарда пму в рот оседают копотью по альвеолам. Все это тоже было частью ритуала: сейчас они просто существуют в присутствии друг друга, ждут, пока осядет пыль, остывают, ненависть и страсть смешиваются и затвердевают однородной тяжестью, глыбой льда, и все, что остается, — это товарищество, родство, нежность во взгляде, возможная только между ними, в одиночестве.       Как они пришли к этому, Фрэнк не знал. Джерард тоже, но он идеально отыгрывал свою роль, сводя Фрэнка с ума, перекручивая все провода в его голове, пока ему не становилось все равно, как изгиб его шеи и взгляд снизу вверх на Джерарда на сцене или в темноте грязного холодного переулка влияет на него — так или иначе, это уже не имеет значения, после всего, что было. Джерард затягивается сигаретой и выдыхает дым в сторону Фрэнка, с его теплой высохшей ладонью на его колене, обнаженном сквозь рваные джинсы. Он улыбается так, как позволяет только наедине, как он улыбался, когда они были влюблены, сквозь жгучую горечь слов:       — Не будь больше мудаком, Фрэнки, ну. Давай, надо нажраться.       И они нажрались, оказываясь в переулке у безымянного клуба; воздух внутри был густым от пота, духов и сигаретного дыма, растекающегося маслом, скользящего по голой коже его плеч. Они выглядели нелепо, на краю чего-то, что никто не хотел оборачивать именем, вдвоем скользя сквозь толпу пьяных девчонок с грудью наружу и еще более пьяных парней с лицами в этих грудях. Музыка была плоской, пустой и энергичной, хорошо смешивалась с водкой и тем, что они вливали друг в друга стопку за стопкой. Энергия клуба была чересчур опрятной в отличие от той, в которой они разбивали себе голоса и гитары, так что со стороны они были неважными, безымянными, двумя пьяными любовниками в дурмане своей юности и легкости существования. Их обручальные кольца блестели под переливами света как стекло, держали цепь между ними, и Фрэнк сглотнул горькую слюну, глядя на Джерарда. Он выглядел так, будто снова был под кайфом, откинув голову назад, двигаясь нервно и хаотично под бездушную музыку, с зажженной сигаретой на разбитом крае его губ, горящей пеплом опасно близко к его волосам, настолько длинным, что Фрэнк не мог различить черт его лица сквозь сальные локоны челки.       Фрэнк иногда завидовал ему, тому, как казалось бы легко и натурально Джерарду удавалось существовать в этом гребаном тягучем состоянии, в котором они по итогу оказались, в их общей, совместно выкопанной могильной яме. Он пытается двигать телом под музыку, не чувствуя ни малейшего намека на эмоции за глазами, пьяный и свободный в сизом смольном тумане своей головы. Его находит незнакомец, скользя взглядом и мозолистой ладонью по плечу, и Фрэнк поднимает взгляд на незнакомое лицо, полное похоти и знакомой пьяной бредовой дымки в глазах, темнеющих в тени бровей. Незнакомец слегка улыбается, бросая взгляд на обручальное кольцо на пальце Фрэнка, кивая головой в сторону Джерарда. Фрэнк решает, что это его шанс сбежать из клетки, в которую он влетел канарейкой и так до сих пор и не выбрался, опускает веки и склоняется в пространство незнакомца, двигаясь как вода вокруг его угловатого тела.       Парень выглядит как неудачник с красными очерненными глазами за дурацкой колючей челкой, не выше Фрэнка, с асимметричным лицом, черной футболкой с незнакомым принтом группы, крепко обнимающей его подмышками, длинной громоздкой цепью на бедре и очевидным стояком за ширинкой застиранных джинсов. Он выглядит неуместно на фоне несущейся вокруг картонной реальности, но и Фрэнк тоже, двигая головой вверх и вниз под музыку, так что его мысли грохочут внутри; не разрывая взгляда они двигаются, с неловкостью, касаясь друг друга украдкой, пока не трутся животами и углами тазовых костей. Фрэнк выкидывает голову назад и открывает шею незнакомцу, уверенный, что засосы и отметины уродливыми кровавыми пятнами складываются в букву G. Парень сообразителен, хватая волосы Фрэнка в кулак на затылке тянет вниз, открывая Фрэнка больше, пока тот не треснет, и его рот горячий и голодный на его коже, всасывая его пот и засохшую слюну Джерарда, слизывая розовые цветущие пятна, раны, слизывая его ядовитые татуировки. Фрэнк слаб к этому, подрагивая всем каркасом своего тела и бесстыдно издавая стон в горячем жидком возбуждении, текущем между их телами. Член незнакомца огромен в хватке Фрэнка поверх его джинсов, и у него мокнет рот при мысли о тени, которую он отбросит на его лицо. Он готов упасть на колени прямо в этом клубе на краю танцпола, открыв рот, и молется, что парень обернет цепь с бедра вокруг его шеи, пока тот не увидит звезды.       У него не удается даже осознать совершенно неудивительный исход событий, где у него даже не выйдет шанса упасть, когда его тело выбрасывается через дверной проем выхода в холодный осенний воздух. Он дезориентирован от контраста температур на своей коже, мозг пухло пульсирует неудовлетворенным желанием, и поворот всего тела назад, выпрямление отдается эхом головокружения внутри его черепа. Перед ним темный переулок, в котором, как он и ожидал, они окажутся оба, он и Джерард, пьяный и, по-видимому, злой. Джерард под кайфом настолько, что обрастает пафосом и чрезмерной уверенностью в своих действиях, спонтанных, неправильных и нелогичных, как на сцене, когда его стоны волнами отражаются от микрофона, в такт похабным и высокомерным движениям его изнуренного тела в мигающих огнях. Запах разлагающейся рвоты и дохлых крыс скручивает ему желудок, или просто разочарование и удивительное злобное удовольствие завязывает его изнутри в узлы, потому что он знает, что будет дальше. Джерарду нравится эта игра, он едва сдерживает свое дрожащее отчаяние, а его зажигалка с трудом подносит огонь к сигарете.       — На секунду тебя не могу оставить, ты уже на другом члене.       Незнакомец думал о них как о любовниках, осознает Фрэнк, и это забавляет его до безумия, потому что в такт внезапно острое лезвие голоса Джерарда дает ему понять, что не только он так думал. Он стряхивает остатки сексуального разочарования, отталкивая стояк вбок ладонью, и ползет к Джерарду покачиваясь из стороны в сторон на бумажных ногах. Сигарета тлеет и трескается от затяжек дыма на двоих, и Фрэнк чувствует себя ещё пьянее, чем ему казалось в духоте клуба, мягко держит лицо Джерарда своей потной ладонью, улыбаясь.       — Малыш, ничего я тебе не должен. Ты трахаешь меня, я трахаю, кого хочу.       Тот целует его внезапно, с отчаянием, с молитвой, с облаком сигаретного дыма в негативном пространстве между их губ. Это ложь Джерарда, ржавый механизм того, как он пытается сдержать свою ядовитую ревность и желание обладать им без остатка, и она находит свой путь через его слюну Фрэнку в его голодный рот. В другой жизни поцелуй встал бы на свое место между ними кусочком мозаики, но прямо здесь, прямо сейчас, он прорывается в их раздельные супружеские жизни, переплетая их контуры, сшивая линиями бытия Джерарда его с Фрэнком, что растягивают ему кожу, рвут на части. Фрэнк тоже лжет ему, проталкиваясь ему в рот, опуская руку ниже с щеки и держась за шею, надеясь, что на этот раз он сможет убить его, выжать из него жизнь до последней капли. Все, что от них остается, это стоять за ночным клубом, целуясь, избитые и отчаявшиеся, разделяя обручальные кольца с кем-то другим, все еще там, где им положено быть. Он знает, что Джейми простит его, он надеется, что обида Джерарда утечет вместе с его оргазмом в этот раз, в очередной раз. Фрэнку это не помогает, никогда не помогало.       Они двигаются вместе в кривом извивающемся танце, пока спина Джерарда не оказывается вровень с холодной кирпичной стеной с рваными красочными плакатами и граффити позади его темного силуэта. Джерард улыбается с дыханием, что распадается на куски пара в холодном воздухе, пока Фрэнк держит его за шею. Фрэнк чувствует трепет его пульса под тонкой кожей между большим и указательным пальцами, быстрый и громкий, чувствует себя охотником, чувствует, как Джерард хочет быть добычей, оглаживая ладонями Фрэнка под футболкой поверх чернил его шрамов. Чуть выше шепота, хрипло и влажно изо рта Джерарда, произнесенное в его собственный рот:       — Тогда трахни меня.       Иногда Фрэнку казалось, что они с Джерардом умрут вот так, вместе, скованные в одно целое, и если он убьет его прямо сейчас, мысль о их гниении по отдельности убьет его следом. Несмотря на всю мелодраму, он участвует в ней осознанно, из раза в раз находит дорогу обратно, сильнее сжимая шею Джерарда, проталкиваясь ладонью сквозь одежду к поднятой ширинке его узких джинсов, поедая слова и бормотание из его открытого рта. Фрэнк душит его, словно хочет его убить, так, как Джерарду всегда нравилось, пока у него не подкашиваются колени, глаза не пропадают под опущенными веками, пока от его дыхания не остается только хрип, и только тогда Фрэнк отпускает его, подставляя под кашель Джерарда свое плечо, позволяя ему схватить член Фрэнка вялой рукой. Фрэнк дает ему секунду свободы, чтобы перевести дух, и он оказывается перед ним на коленях, окровавленных от падения на неровный асфальт, вскоре инфицированных, некротизированных, и его татуированные руки выглядят потусторонне против свинцово-белой кожи Джерарда, розовой и пухлой на его члене.       Фрэнк трахает его вот так, отбирая контроль, с членом Джерарда во рту, высасывая из него стоны, пока Джерард не тянет его вверх за волосы, поднимает на ноги, поворачиваясь спиной к груди Фрэнка, задницей к его члену. «Выеби меня», — скулит он в стену, и Фрэнк слушается с упоением. Никогда прежде Джерарда он не чувствовал такой плотской и нежной ненависти, преданности, настолько сильного желания, чтобы текли по его венам, ломая его кости, и, возможно, это та цепь, что держит их на месте, друг к другу — страх того, что больше никогда они не найдут себе ничего подобного.       Фрэнк захватывает Джерарда в удушающий, удерживает его рядом, только для себя, вбиваясь в него резко и жестоко, пока Джерард тает под давлением его локтя ​​слюнями и потом, когтистой хваткой держась за его предплечье. Фрэнк наблюдает траекторию того, как член Джерарда качается вверх и вниз с каждым толчком, намеренно нетронутый, тазом толкается вперед, чтобы тот терся о кирпичи впереди, заставляя Джерарда хрипло ныть и хмуриться, но затем решает, что пытки не обязательно должны быть болезненными. В конце концов, всю ту боль, которую Джерард ему давал, Фрэнк вымаливал, все продленное растянутое удовольствие не было отнято. Негодование все еще сильнее, поэтому он отрывает бедра Джерарда от стены и хватает его член в кулак, толкаясь резко и быстро и останавливая руку так, что Джерард изливается только криком и укусом ему в предплечье. Фрэнка хватает на несколько толчков, прежде чем его колени слабеют, и он кончает в Джерарда, укладывая мокрый от пота лоб ему на лопатку. Он пока не выходит из него, из последних сил дергаясь рукой, но достаточно, чтобы отправить Джерарда за край, и тот кончает на кирпичную стену и в сгиб кулака Фрэнка вокруг его члена. Фрэнк даже не думает об этом лишний раз, просто пересекается с Джерардом взглядом и слизывает его сперму с ладони одним долгим движением языка, чувствует, как Джерард вздрагивает и задыхается слюной.       Он целует его с любовью, разделяя слюну и сперму, выдыхая дым из огня внутри его груди, с чем-то, что знает и понимает один только Джерард и отдает ему взамен без остатка. Они одеваются, теперь стоя у стены, заляпанной спермой, с пыльным отпечатком у Джерарда на щеке, с сигаретой, свисающей с его нижней губы, красной от крови Фрэнка, и воздух свежий и холодный по их горячей коже. Фрэнк всегда целовал Джерарда как любовника после того, как трахал его, убивал его, отдавая ему всю ненависть, что помещалась у него в ребрах, и она все еще находит место в его опухшем сердце, отражаясь от обручального кольца с безымянного пальца руки Джерарда, отрывающей сигарету ото рта, она все еще находит место среди дымящейся любви в его сломанной груди.