Rüya

Sevgi… Bana tahtımı veren de oydu, tahtımı yıkan da. Altın saraylarda hükmettim, ama bir çift gözde kayboldum. Adını dudaklarımdan düşüremedim, tenini avuçlarımdan silemedim.

Sultan oldum, ama kalbim onun dizlerinin dibinde kaldı.

— seçme —

— Ваш отец бы не ждал так долго, султанша. Фраза, заевшая в устах совета, уже бьется в висках упрямой мигренью. — Забавно. — Взгляд молодой султанши леденит, заставляя съежиться. — Мужчины в этом совете боятся гарема больше, чем войны. Замерли. Совет уважает Лису, пусть и не без опасений. Она молода, непредсказуема, взгляд горит непокорным огнем. Порой трон, доставшийся от отца, кажется неподъемной ношей. — Народ ждет свадьбы, — вмешивается другой голос. — Символа стабильности. Гарема мало. Им нужна королева. Им нужен союз. — Вы предлагаете мне выбрать любовь, так… будто я выбираю платье на вечер. Презрение катится вместе со зрачками. Манобан волнует лишь собственное мнение. — Мы предлагаем Вам безопасность, султанша. Народ ропщет. Как бы не ожидать войну... Королева даст Вам опору. Визирь ловит на себе взгляд, способный казнить на месте, и замолкает. — Моей опорой была мать, — утрата все еще явно слышится в голосе. — А выбор женщины, способной встать на ее место, путь долгий. По залу проносится нервный выдох. Нет. Скорее общий страх, разлитый между стенами. — Тогда пусть султанша назовет имя, — процедит один из совета. — И докажет, что ее власть не просто наследство. Что она может… любить.

— 5 years —

Дженни. Дар привезенный в золотой клетке. Для молодой кумари, только вступающей во власть. Из прибрежного королевства, в знак уважения и мира. Дженни не носила в жилах крови знатных родов, но это мало кого заботило. Ее грация, горделивая осанка и нахальный взгляд сделали из нее редкую жемчужину среди женщин дворца. С первого мгновения юной кумари Лисе она показалась особенной. Не столько внешностью, хоть и достойно восхищения, сколько огнем, которому неведом страх. Дженни не прятала глаз, не склонялась. Даже тогда, когда ее впервые вели в покои Манобан, с колокольчиками на запястьях, она не опустила взгляда. В памяти Лисы отпечатались карие зрачки. Остальное — позже. Первое прикосновение, кожа к коже, язык во рту, шорох ткани, сползающей с плеч. За короткое время Дженни стала баловницей кумари, а позже, и самой султанши. Шелка, золото, драгоценности потекли водой к берегу ее желаний. Однако, цена этому одна песчинка внимания Лисы. Манобан прекрасно знала: стоит только провести пальцами по ее ключице, и Дженни дрожит. Стоит назвать по имени — тихо, по-ночному, между поцелуями — она подается вперед. Сводит с ума. Нога перекинута через бедро. Пальцы двигаются лениво по животу, рисуя замысловатые узоры. — Кажется, кому-то не спится. — Это ты ворочаешься уже пятую минуту, — отзывается Дженни, не открывая глаз. — Думаешь громче, чем говоришь. — Как сказать… день был долгий. — Снова совет? Что на этот раз просят? — Встреча с послом Швантайи. Отец настаивает, чтобы я вела себя «благородно». Ах, как же это все… Хмурится, Дженни пропускает мысль о королевстве присылающей наложниц каждый визит, дабы задобрить семью Манобан. Они балуют Лису максимум два дня. — Это слово звучит как оскорбление в твоих устах. Манобан смеется, получая шутливый удар в плечо. — Вовсе не так. Минуту она смотрит, позволяя себе завести руку за талию, отметить в мыслях красоту кошачьих глаз. — Иногда мне кажется, я просто красивая фигура на троне, — выдыхает. — А не правящая кумари. Не человек. Даже внутри дворца все ждут, что я буду идеальной. — А ты не хочешь быть идеальной? — мягко задается Дженни, подтянувшись ближе. — Я потеряла значение этого слова, — руки прикрывают лицо. — Устала. Последнее слово срывается шепотом, но Дженни слышит. Оставляя поцелуй на щеке… затем около губ. — Тогда давай сделаем что-то простое. — В разуме светится весьма необычная мысль. — Пойдем, я сделаю тебе чай. — Все слуги уже спят. — Тем более. Никто не будет подглядывать. Волнение удерживает Манобан на месте: не к лицу владычице спускаться туда, где обитают слуги. — А ты умеешь заваривать чай? — Почти. Но у меня красивые руки. Разве этого мало? Лиса смеется. Звук довольно редкий для стен дворца. Рядом с Дженни в груди неизменно оттаивало. — Слишком убедительно. — Голова наклонена взвешивая за и против. — Только если ты обещаешь не устроить пожар. — Обещаю. Но не исключаю. Они крадутся, как в детстве. Когда красть сладости было куда важнее любых государственных дел. На босую ногу, с наспех наброшенной на плечи тканью и распущенными волосами. — Смотри под ноги, — шепчет Лиса, придерживая Дженни у колонны. — Здесь пол скользкий после дождя. — Ты так мило беспокоишься. — Я беспокоюсь о своем чае, не льсти себе. Добраться до кухни окружным путем оказывается правильным решением. Лиса идет чуть позади, наблюдая, как Дженни ловко выбирает повороты. Впереди мелькает свет кухни, и навстречу тянется запах пряных трав. — Сядь, — велит Дженни, подмигнув. — Ты здесь гостья. — А ты? Вопрос растворяется в воздухе, в то время как Ким ищет чайник, пару чашек и… листья жасмина? Память подводит на секунду. Надеясь на удачу, она кладет пару листьев схожих с тем, что подают слуги. — Ты ведь даже не знаешь, сколько ложек класть. — Я кладу на глаз. — Мм-м. А если я умру? — Тогда я стану первой наложницей, казненной за слишком романтичную попытку заботы. Обращение к себе вызывает у Лисы странное щемящее чувство: титул кажется чуждым для Дженни, оскверняющим ее место в мыслях кумари. Она молчит, наблюдая, как Ким, слегка прикусив губу, заливает кипятком лепестки, вытирая руки о край платья. — Пей, пока не остыл. Ты ведь терпеть не можешь холодное. — Не знала, что ты помнишь такие вещи. — А ты думала, я просто смотрю на тебя из-за внешности? Тишина. Довольная ухмылка, с закатыванием глаз. Лиса сделала глоток. Горячо. Обожглась. Дженни тут же протягивает руку, взяв чашку. Холодные пальцы безупречный контраст теплу жеста, пробуждающего в Лисе волнение. — Как тебе?  Беспокойство вызывает у Манобан смешок, прикрытый ладонью. На самом деле чай вышел… ужасно плохо. Крепкий, с горчинкой, и пахнущий пригоревшим жасмином. Но Лиса лишь слегка наклонила голову, улыбнувшись,  — Вкусно, — кивки подтверждения. — Может, ты будешь готовить мне чай вместо слуг? Дженни чуть смущается, на губах застывает неловкая улыбка, глаза блестят от смешанного чувства гордости и стеснения. Безобидная ложь во благо допустима, ведь так?

— seçme —

С четырнадцати лет отец начинает брать Лису с собой на собрания и выходы к народу. Дабы та училась искусству ведения переговоров. Она наблюдает за речами советников и за отцом, умевшим держать в руках и уважение с умеренным страхом. Обыденно как на нее прикованы глаза прохожих, как шепчутся торговцы, оценивая юную наследницу. Лиса не обращает внимания. Пока не слышит крик: мальчик спотыкается у края тележки и вот-вот упадет под колеса. Не раздумывая и секунды, она мчится сквозь прохожих и хватает ребенка на руки. — Аккуратнее! Мальчик прижимается ближе, всхлипывая. В спешке мать благодарит кумари, забирая ребенка. Только Лиса не успевает принять похвалу, как чувствует резкое сжатие запястья. — Ты чем думала? — голос отца наполнен злостью, совершенно противоположным ожиданиям Лисы. — Не отходи от меня! Как можно быть такой беспечной? — Я не могу смотреть, как страдает ребенок, — попытка возразить тонет под гневом. — Тогда запомни цену своих решений, — бормочет султан Анан, отпуская руку. — Будешь неделю сидеть за письменным столом и переписывать уставы дворца. Странное переплетение горечи и гордости заставляет Лису задуматься. Наказание за попытку остаться верной себе? В осознании рождаются первые крупицы будущей власти, которую еще только предстоит принять.

— 3 years —

Джису. Рожденная на севере, в крепости у подножия гор, Джису выросла среди воинов. Ее отец наместник Хвансан. Сурового королевства, веками державшего границу, не подчиняясь ни одному трону. Джису училась читать по военным картам, держать меч раньше, чем кисть. Ким сражалась с отцом в стенах крепости, когда султанша Лиса — тогда еще наследница — приказала взять Хвансан. Потребовалось три дня осады для пленения Джису. Ее привели в столицу в цепях, с застывшей кровью на висках и яростью, полыхающей в груди; за 78 часов погибло множество воинов, защищавших ее родину до последнего. — Джису, — объявил визирь. — Дочь наместника южной крепости, пленена при штурме второго бастиона. Отдана в дар великой наследнице как символ окончательной капитуляции короны Хвансан. — На колени. Приказ пролетает мимо слуха. От удивления султан Анан выгибает бровь. — Гордость — плохая спутница в плену, — бросает он. — Лучше, чем подлость на троне, — ответ дается с трудом, со всей сталью в голосе противоположный покорности. Лиса наблюдает со стороны. Лицо пленницы красивое, почти аристократичное — тонкие, выверенные черты, прямой нос, губы с непрошеным выражением превосходства. Такой облик обманчив, ибо за ним скрывается сила, присяга к мечу и острый, проницательный ум. — Хвансан никогда не отличался манерностью, — насмешка скользит в словах. — Будешь служить у моей дочери. Может, она научит тебя подчиняться. Джису чуть поворачивает голову, и Лиса впервые ловит прямой, как стрела, взгляд. Лишенный страха, полный... вызова? Как в ее груди остались силы сражаться? Принять титул наложницы оказалось для Ким непостижимым унижением. Сопротивление — подтверждение характера. Первые дни она кормит окружающих молчанием, держась на дистанции, не позволяя себе ни улыбки, или еще хуже… слабости. Лиса наблюдает, изучает, осторожно пытаясь пробить лед. Первый сработавший жест: доступ в библиотеку и совместное чтение. Когда дворец погружается в тишину, они сидят рядом, склонившись над страницами, и к Джису постепенно прокрадывается осознание: рядом с Лисой можно позволить себе разомкнуть крепость внутри, а избалованная властью наследница способна прислушиваться к ее мнению. Она обсуждает стратегию, делится наблюдениями о северных землях, иногда невольно улыбаясь при замечаниях Лисы. Вечера проходят сквозь пальцы, их разговоры становятся длиннее, смелее, и лед, которым Джису окутала себя, трещит по швам. — Не стоит открыто показывать силу перед фракцией южных советников, — осмотрев список визитов остерегается Джису. — Если ты сначала продемонстрируешь мягкость, затем введешь строгие правила, они примут твое решение без открытого сопротивления. — Мягкость? — Лиса хмуро смотрит на нее. — Я не могу быть мягкой, когда решается будущее королевства. — Именно поэтому стратегия важна, — настаивает Джису. — Начни с малых приказов: уменьшение налогов для горных провинций, назначение лояльных наместников. Они увидят, что ты заботишься о народе, и только после этого можно вводить строгие меры. Тогда никто не восстанет против тебя сразу. Лиса молча наблюдает, и постепенно в груди пробуждается доверие. Она готова следовать совету, ловя себя на мысли: Джису видит больше, чем кажется. — Хорошо. Начнем с этого. Если фракция попробует восстать. Ты первая, кто будет упрекнут. — Будет именно так, — спокойно улыбается Джису. — А ты увидишь, что стратегия сработает. Позже, в полумраке, все окажется иначе: сильные руки пленницы сомкнутся на запястьях кумари, и окажется, что урок подчинения она преподносит сама. Когда Джису касается ее между бедер, Лиса выгибается — не от боли, от внезапной полноты ощущений. Остальное исчезает. Трон, титулы обесценены. Имеют власть лишь пальцы во влаге, с уверенным темпом. Лишь язык, скользящий по коже, по излюбленному маршруту вдоль шеи. — Смотри на меня, — шепчет Джису, и Лиса подчиняется. — Хочу видеть, как ты теряешь себя ради меня. Второй раз мягче. Медленнее. Джису уходит вниз. Язык, губы, влажное дыхание между ног. Манобан теряет дар речи где-то между статусом и желанием. Не скрывая стонов. Она зовет Джису по имени, вкладывая скрытую мольбу о том, чтобы та была лишена жалости. — Джису… — Громче, наследница трона, — выдыхает та, не поднимая взгляда. — Пусть весь гарем знает, кому ты принадлежишь ночью. Третья волна на руках Ким. Берет ее на себя, прижимает к груди, ведет ритм бедрами, держит за талию. Лиса прижимается лбом к плечу, кусает, задыхается. Она лишена просьбы остановиться. Ей нужно еще. И еще. — Ты не командуешь здесь, слышишь? Ибо, все твое величие — Джису обхватывает ее крепче. — Ни черта не значат, когда ты мокрая, трясешься, еле держишься на ногах и просишь меня не останавливаться. Сложно сопротивляться когда тело требует Джису сильнее любых приказов, правил и ожиданий. Власть бессильна перед вожделением.

— seçme —

Когда Лиса впервые входит в Тронный Зал в качестве прямой наследницы, камни под ее ступнями еще отдают теплом от крови. Султан Анан погиб на рассвете. Отравлен. Так шепчут стены. Поражен мечом предателя, утверждают советники. Никто не говорит правду вслух. Даже она. Мать, султанша Сирая, в чьи руки переходит власть. Двадцать лет. Довольно юный возраст когда ей впервые приходится вытирать корону от слез потери. Народ скорбит. Совет дрожит, отодвигая горечь утраты в сторону неизвестности: у юной наследницы глаза покойного отца, взгляд матери, острый и немилосердный. Беды только начинают оплетать семью Манобан. — Тебя боятся, — последние силы борются с болезнью в султанше Сирае. — И это хорошо. Страх дольше живет, чем любовь. Хватка руки матери ослабевает. Манобан держит слезы за веками, Сирая не одобрит такую слабость даже перед лицом смерти. — Но, Лиса, даже если я тебя воспитала в строгости, — кашель смешанный каплями крови на ладонях, — не забывай, что у тебя есть сердце. Которое не должно пустовать. Дворец ждет ее ошибки. Совет — падения. Народ — милосердия. А она… Она держит в руке ту самую корону и чувствует на пальцах пепел прошлого. Двадцать один. Лисе исполняется двадцать один в год коронаций и присвоения титула султанши.

— 1 year —

Розэ. Первый приказ из уст Лисы по прибытию: казнить того, кто надел кандалы на руки Чеен. Ангельский голос издалеких гор, о котором когда-то рассказывал Лисе странник из династии Цинь, долго не выходил из памяти. Любопытство и желание услышать его собственными ушами заставили султаншу отправить туда войско. Дорога воинов оказалась суровой: скалы, узкие тропы, холодные ветра. Жители, опасаясь гнева султанши, желая сохранить свои жизни, добровольно отдали девушку. В моменте когда Розэ привели в тронный зал. Окружение замерло: наложница, чей голос обещал пленить сердца, стояла перед султаншей. Лиса подняла бровь и велела петь. Однако, проходят минуты, Чеен, дрожа и смущенно опуская взгляд, не смогла произнести и ноты. Видя явное изнеможение в ней, Лиса, сдержала раздражение, лишь приказав отправить ее отдохнуть. Внутри же она кипела гневом на воинов: как они могли так обращаться с голосом, достойным восхищения? Спустя несколько дней Манобан повторно зовет Чеен к себе в сад. Та все еще полна смущения и не в силах даже окинуть султаншу взглядом. — Смотри, как они растут. Цветы, посаженные Дженни, благоухали вокруг. Белые розы очаровывают Пак, подобное она видит впервые. — Красиво, — осторожно произносит, проверяя, не исчезнет ли этот миг красоты так же быстро, как появился. Лиса мягко улыбается услышав голос. — Извини, — обращается она, — возможно, я жестоко лишила тебя дома, но мое желание услышать твой голос оказалось сильнее меня. Я обещаю, что со мной ты в безопасности. Чеен кивает, сжимая складки платья. В попытке успокоить, Лиса подает чашку с жасминовым чаем, аромат переплетается с благоуханием сада. Они устраиваются на низкой скамье между кустами роз. — Я часто прихожу сюда подумать. — Манобан подносит чашку к устам, Пак вторит ее движениям. — В саду... ай. — Не обожглись? Беспокойство на мгновение напомнило Лисе Дженни, и она невольно морщится, отрицательно мотнув головой. Растягивая момент в тишине, Лиса осторожно интересуется прошлым Пак. Та постепенно оживляется, рассказывая о храме, детстве и любимой кошке. Манобан обещает привести ее в королевство, за что Чеен искренне благодарит ее. Жасминовый чай нравится Пак. Его аромат растапливает долгую скованность, наполняя сердце спокойствием. — Твой голос… он действительно ангельский, — признается Манобан. — И я бы хотела услышать как ты поешь. Повторная просьба звучит мягче, не вызывая сопротивления. — Я… никогда не пела для кого-то одного, — шепчет она. — Понимаю, и не хочу тебя заставлять, когда будешь готова, даже если через год. Чеен делает глубокий вдох. Почти неслышно, звучат первые ноты. Постепенно голос набирает силу, растекается по саду, смешиваясь с ароматами роз. Лиса закрывает глаза, позволяя песне окутать себя. — Ты прекрасна. Пак смущенно улыбается, принимая комплимент. Алый на лице быстро сменяется теплом — Розэ позволяет себе мягкость, прежде спрятанный под страхом. — Для меня честь, султанша. Со временем Чеен все чаще позволяет своему голосу звучать только для Лисы. В напеве появляется смелость, в глазах доверие. Даже ревность успевает зародиться в сердцах двух остальных фавориток. — Закрой дверь. Розэ замирает, прижимая ткань к груди. Манобан не удостаивает ее даже взглядом, занята вином. В голову просачивается мысль о храме, о жрице Канлае и жителях, моливших Султаншу о пощаде. О том, как она оказалась здесь во благо всех. — Подойди ближе и сними накидку. Я хочу посмотреть на тебя. Кусает губу, и пальцы тянутся к тонкому поясу. Она неуклюже раздевается, медлит, чужой взгляд сковывает в стыде. Плечи узкие, грудь скромная, бедра еще девичьи. Она чувствует себя глупо на фоне роскоши, шелков, глаз Лисы. — Слишком долго, Рози — шепчет Лиса, поднимаясь. — Я не люблю ждать. Она подходит сама, одним движением стягивает с тела накидку. Та падает на пол, обнажая хрупкость созданную скульптором бога. Лиса касается ее груди — прямо, без нежности. Пальцы обводят соски, затвердевшие от страха или желания. Судорожный вздох из уст, глаза расширены. — У тебя тело, чтобы молиться на него. И я буду первой, кто это сделает. Тело Чеен дрожит, не зная — бежать или раствориться в прикосновениях. Ноги не двигаются, она стоит, позволив Манобан вести. Лиса медленно целует, притянув Пак за шею. Грудь Чеен прижимается к телу напротив, горячее к еще более горячему. Она судорожно вдыхает, пытаясь оттолкнуть, но руки сами тянутся к плечам Манобан — вместо сопротивления вцепляясь в кожу. В ответ султанша кусает губу, от внезапной боли Чеен вздрагивает, едва не стонет вслух. — Иди сюда. Манобан ведет к широкой постели, шаг за шагом, не разрывая поцелуя. Чеен почти падает на мягкие подушки, но ее удерживают за запястье и склоняются сверху, жадно целуя вновь. Лиса тянется к своей одежде. Развязывает застежки, снимает слой за слоем. Чеен открывает глаза, в горле рвется стон, от вида перед ней. Пак не знает, чье желание сильнее — ее или султанши. Чувство голода незнакомое ей прежде, захватывает разум. От горячего дыхания по коже пробегают дрожащие мурашки. Губы султанши медленно спускаются ниже, по линии ключицы, к груди. Чеен запрокидывает голову. Лалиса медлит. Обманчиво задерживаясь, доводя Пак до безумия. Она ведет губами по линии груди, оставляя короткие укусы, наслаждаясь, как тело под ней дрожит. Зажмуренные глаза, дыхание срывается, внутри сгорают последние угли терпения. — Лиса… — вырывается стоном, скорее мольбой. Манобан поднимает взгляд снизу. Лишая прикосновений, снова беря губы Чеен в долгий, разрывающий поцелуй. — Кто разрешил обращаться ко мне по имени? Не отрывается, прижимая к постели, и ожидая ответа. Дыхание Чеен сбивается снова, когда ладонь скользит по ее талии, обжигая. — Ваше величество… Улыбается краем губ, позволяя себе пройтись по внутренной стороне бедра. — Так-то лучше, — шепчет Лиса прямо в губы, прикусывая нижнюю, затем резко отрываясь, чтобы спуститься ниже. Манобан задерживается на груди, беря в плен чувствительную кожу языком, и Чеен пронзает тихий крик, приглушенный собственными ладонями. Лиса хватает за запястья и прижимает их к изголовью, лишая всякой свободы. — Не прячься. Чеен теряет контроль — бедра предательски подаются вперед, к источнику жара. Тело отзывается быстрее, чем разум успевает осознать. Когда Лиса приникает глубже, язык очерчивает естество, Чеен пронзает высокий стон, беззащитный и сладко-ломкий. Спина выгибается, моля о большем, и Манобан отвечает — сильнее, настойчивее. Она перехватывает бедро, закидывает его себе на плечо, оказываясь ближе, не оставляя воздуха между ними. Имя Лалиса в устах Пак звучит по-райски. Именно так, как описывал странник ее голос — песнь, сотканная из молитвы и искушения. Оргазм накатывает волной, сжигая Чеен до основания. Лиса держит крепко, не позволяя ни на миг отстраниться, в то время как буря не выжгла последние силы. Она осторожно проводит ладонью по влажным, спутанным волосам Пак, убирая пряди с лица, и целует в висок с нежностью, даря искренность. Только она и Рози, укутанные в блаженство.

— seçme —

— Ли-са… Руки еще дрожат, пальцы зарыты в локоны, голова Манобан невольно сжата между бедер. Лиса медленно ведет по наружной стороне, успокаивая. Дженни, еще прижатая к шелковым подушкам, прикусила губу, стараясь скрыть улыбку. Однако глаза — зеркало души — сияют, наполнены нежностью. — Если нас кто-то услышал… — голос хриплый, от последних часов с Лисой. — Пусть слышат, — тянется к шее, вдыхая новый аромат привезенный для Ким из Франции. Долгие мгновения они лежат в объятиях — пахнущих амброй и теплом их тел. Воздух постепенно становится слишком плотным, и Лиса осторожно поднимается, обертываясь халатом, протягивая руку Дженни. — Пойдем. Хочу вдохнуть воздуха. Дженни кивает, позволяя себе быть выведенной в сад. Ночь дышит прохладой. Луна серебрит мраморные дорожки. Дженни шла рядом с Лисой, руки сцеплены на локте, близость не менее острая, чем их недавняя страсть. Не описать словами ценность моментов подобные этому. — Хочешь поедем к пляжам на юге? Сейчас вода еще теплая. Охотное согласие, Ким скучала по дням, проведенным с Лисой у берега, когда они собирали ракушки. Помнится, Ким не особо умела плавать... Из грез выводит внезапная остановка Манобан. Прежде чем Дженни успевает задаться вопросом, она замечает две фигуры на скамейке в полумраке сада. Джису и Розэ. Ким мягко кладет ладонь на талию Пак, слегка прижимаясь к ней, пока та учится, вслух читая строки. Шутки Джису о сюжете веселят, смех сливается с шелестом листвы. Они не замечают пары невольных свидетелей робких порывов влюбленности. Укутаны в свой мирок, без посторонних глаз. Сердце Джису ускоряет ритм, когда Розэ наклоняется, и их губы наконец соприкасаются в мягком, неуверенном поцелуе. Дженни тянет Лису во дворец.

— seçme —

— Так, кого же султанша выберет? Выбор? Не слишком ли буднично звучит интонация визиря в отношений судеб? Разве можно назвать выбором то, что рождается глубоко внутри, там, где сердце стучит вне логики? Султанша может владеть землями, армиями, жизнями, но лишь перед феноменом любви, она остается бессильной. Ее единственное... поражение? — Я... — Визири, придворные переглянулись. Никогда прежде она не колебалась в словах. — Я выбираю ее. Ее. Манобан тянет руку и переплетает пальцы. Облегченные выдохи раздаются, вместе с указом о начале подготовки к коронации. — Ты действительно выбрала меня…? — Разве, у тебя были сомнения? Слезы. Дженни дает волю чувствам, обнимая теперь невесту. В ответ Лиса дарит мягкий поцелуй в висок, затем губы. В любви отсутствует выбор. Ибо сердце подчиняется лишь себе, игнорируя правила, титулы и разум. Нет рационального выбора: она рождается в душе сама, вне приказа, и лишь следовать ее ритму значит быть по-настоящему живым. Пока душа и тело султанши окончательно отдано одной единственной, в тени покоев разворачивается совсем иная история. Любовь не спрашивает разрешения — она расцветает там, где находит место... — Это тебе. Джису осторожно протягивает Розэ букет пионов, купленный на местном рынке. Цветы еще хранят утреннюю росу. — Су... Реакция Чеен отражается в удивленной улыбке и нежном поцелуе на губах, глаза сверкают от восторга. Между объятиями Ким говорит о том, как приятно быть узнаваемой вне дворца, о сладких клубниках, купленных для них в комнате Чеен. Их влюбленность достойна собственной истории...

— Seni seviyorum —