Спор на право любить тебя.

Виски в бокале Чуи таяло медленнее, чем его самообладание. Каждая минута под прицелом едкого внимания Дазая и в обществе восторженного Тачихары казалась вечностью. План, который час назад казался гениальным, теперь трещал по швам, обнажая свою истинную суть — самоубийственную авантюру. ‎ ‎«Он хороший парень, — напоминал себе Чуя, глядя, как Тачихара с увлечением объясняет разницу между двумя видами шифрования, рисуя схемы на бумажной салфетке. — Милый. Нормальный. Не перебинтованный идиот, который смотрит на тебя, как будто ты лабораторная крыса в самом интересном эксперименте». ‎ ‎Именно этот взгляд он чувствовал сейчас — тяжёлый, изучающий, горящий в спине. Чуя не оборачивался. Он сделал вид, что заинтересованно склонился над салфеткой, но его пальцы нервно барабанили по столешнице. Достаточно. Пора сворачивать этот цирк. ‎ ‎— …и вот поэтому безопасность данных… — продолжал Тачихара. ‎—Слушай, — мягко, но настойчиво перебил его Чуя, делая вид, что смотрит на часы. — Мне, кажется, уже пора. Завтра рано вставать. Дедлайн по проекту «Гепеприон». ‎ ‎Он соврал. Дедлайн был через неделю. Но звучало убедительно. ‎ ‎Лицо Тачихары на миг дрогнуло, омрачившись разочарованием, но он тут же подхватил, стараясь сохранить энтузиазм: ‎—Конечно, понимаю! Работа важна. Я просто… я сегодня прекрасно провёл время. ‎ ‎«Прекрасно провёл время», — эхом отозвалось в голове у Чуи. Он чувствовал себя последним подлецом. ‎ ‎— Я тоже, — выдавил он, вставая и надевая куртку. Его движения были резковаты. Он избегал смотреть в сторону стойки, но знал — оттуда наблюдают. — Спасибо за компанию и… за лекцию по криптографии. Познавательно. ‎ ‎— Позволь, я провожу тебя до такси! — оживился Тачихара, сгребая свои вещи. ‎ ‎«Нет, не надо, ради всего святого», — умоляюще подумал Чуя, но вслух сказал: «Давай». ‎ ‎Они двинулись к выходу, проходя мимо стойки, где сидел Дазай со своими друзьями. Чуя смотрел прямо перед собой, вытянувшись в струнку, стараясь излучать безразличие. Но периферией зрения он видел, как брюнет медленно поворачивается на барном стуле, положив подбородок на сложенные руки. Его взгляд был тёплым, как масло, и таким же вязким. ‎ ‎Тачихара что-то бормотал про прекрасный вечер и надежду повторить это как-нибудь ещё. Чуя лишь кивал, его рука уже лежала на тяжелой дверной ручке «Lupin». ‎ ‎Холодный ночной воздух Йокогамы ударил в лицо, очищая голову от дурмана виски и напряжения. Чуя облегчённо вздохнул, готовый попрощаться. ‎ ‎— Накахара-сан, — вдруг тихо сказал Тачихара, задерживая его за рукав. ‎ ‎Чуя обернулся. И тут же пожалел об этом. ‎ ‎Тачихара, его лицо было окрашено в неверный свет уличного фонаря, выглядел невероятно искренним и уязвимым. Он сделал шаг вперёд, закрывая расстояние. Прежде чем Чуя успел сообразить, что происходит, отшатнуться или сказать что-то, мягкие, чуть дрожащие губы прикоснулись к его губам. ‎ ‎Поцелуй был нежным, почти целомудренным, и длился всего пару секунд. Но для Чуи он растянулся в вечность. Вечность неловкости, вины и полнейшей внутренней паники. Он не ответил. Он просто застыл, глаза широко открыты, глядя в смущённое лицо отстранившегося Тачихары. ‎ ‎— Прости, я… — залепетал айтишник, его щёки пылали. — Я не смог сдержаться. Спасибо за этот вечер. ‎ ‎И, не дожидаясь ответа, он повернулся и почти побежал в сторону станции, оставив Чую стоять одного в холодном потоке ночного воздуха, с губами, которые ещё хранили чужое, нежеланное тепло. ‎ ‎Чуя медленно поднял руку, коснулся пальцами рта. Он чувствовал тошнотворный привкус стыда. И самое ужасное — он знал, что его видели. ‎ ‎Медленно, как на эшафот, он обернулся к витрине бара «Lupin». За стеклом, в золотистом свете интерьера, сидел Осаму Дазай. Он уже не смотрел на Чую. Он что-то говорил своему высокому другу в очках, жестикулируя, и его плечи слегка тряслись от беззвучного смеха. Потом он поднял бокал, сделал маленький глоток и, поймав взгляд Чуи через стекло, медленно, преувеличенно чётко подмигнул. ‎ ‎Это не было злорадством. Это было хуже. Это было торжеством человека, который только что получил неопровержимое, живое, бесплатное подтверждение каждой своей догадки. «Смотри-ка, — будто говорил этот взгляд. — А наш карлик-то и правда отчаянно пытается что-то доказать. И как неуклюже выходит». ‎ ‎Жаркая волна ярости и унижения смыла остатки стыда. Чуя резко дернул головой, отвернулся от витрины и зашагал прочь, засунув руки в карманы, стиснув зубы так, что челюсти заболели. ‎ ‎Проигрыш в их дурацком споре вдруг отошёл на второй план. Сейчас его глодало нечто иное, острое и знакомое. То самое чувство, которое заставляло его трясти Дазая за воротник в офисе. То самое, из-за которого ему снились те дурацкие сны. Чистая, концентрированная ярость, смешанная с диким, необъяснимым желанием вломиться обратно в бар, схватить этого самодовольного ублюдка за его шарф и стереть с его лица эту мерзкую, всепонимающую усмешку. ‎ ‎«Ладно, — думал он, ускоряя шаг, чтобы ветер выдул из головы весь этот бардак. — Ладно, Дазай. Ты выиграл этот раунд. Но игра ещё не окончена. Ох, не окончена». ‎ ‎И где-то в глубине, под слоями гнева и раздражения, копошилась крошечная, непризнанная мысль: а что, собственно, он пытался доказать этим вечером? И кому? Себе? Или всё-таки тому, кто сейчас смеялся за его спиной, за стеклом тёплого, уютного бара? ‎