Пёс

Он смотрел на Джонни с осуждением, будто обвиняя. Сидя в углу своего вольера, пёс не сводил с МакТавиша тёмных глаз. Он такой большой, что чёрная массивная туша, сгорбленная, но всё ещё внушительная, занимала практически всё пространство. Его широкая, словно бочка, грудная клетка поднималась и опускалась с каждым тяжёлым вдохом и выдохом. Длинный язык словно демонстративно угрожающе облизывал обнажённые, белые как кость, зубы. Смотритель бросил на Джонни взгляд, а потом снова перевёл его на пса. На лице его отчётливо проступила маска неловкости. — Мы зовём его Призраком. Он уже давно здесь. До сих пор мы не могли найти ему дом. Он оказался в приюте после того, как был серьёзно ранен. Наверное, попал под машину или что-то в этом роде. Джонни кивнул. Пёс шумно дышал, настороженно скалился. — У него довольно скверный характер, — сказал обречённо смотритель. — С другими собаками его держать нельзя. Он устраивает драки. В наступившей паузе Джонни и пёс продолжали смотреть друг на друга. Трудно сказать почему, но Джонни чувствовал, что он не может и не должен первым отводить взгляд. МакТавиш знал, что на собак нельзя было смотреть так пристально. Большинство животных воспринимали это как угрозу. Но с этим псом было что-то не так. — Не переживайте, у нас есть куда более дружелюбные варианты. Большинство ещё совсем молоденькие, очень милые и… — Сколько лет Призраку? — перебил Джон. Смотрителю понадобилось на долю секунды больше времени, чем обычно, чтобы осмыслить вопрос, который оказался очень неожиданным. — Эм… около четырёх, может, пяти? Точно не знаем. Бездомные псы редко живут дольше. Но определённо он не щенок. Джонни сделал шаг ближе к сетке, отделявшей его от собаки. — Он не особо любит, когда к нему подходят, — поспешно сказал смотритель. — Никого из персонала не трогал, но он рычит и… Пёс просто смотрел. Смотрел на Джонни, когда тот подошёл так близко, что мог бы дотянуться до вольера. Смотрел, будто выносил ему приговор. Как будто этот чёрный пёс был личным предзнаменованием бед и гибели Джона МакТавиша. Чёрный собачий взгляд казался очень говорящим. — Он не кусается? Смотритель моргнул. Раз, другой. — Вы хотите с ним познакомиться? — Ага. Почему бы и нет, — ответил Джонни, легко пожав плечами, словно был какой-то смысл в том, чтобы приблизиться к этой чёрной машине для убийств на четырёх лапах. В этом, чёрт возьми, не было никакого смысла. Но под взглядом пса, полного укора и какого-то древнего знания, инстинкт самосохранения Джонни просто взял и испарился, уступив место странному, нелепому любопытству. Это даже не желание спасти, пожалеть несчастную дворнягу и удовлетворить свои душевные порывы — желание спасать эту собаку не возникало. Зато очень хотелось понять, что этот пёс знал. Абсолютно алогичные эмоции и желания. Смотритель вставил небольшой ключ в висячий замок, болтающийся на хлипкой дверце. Когда та медленно распахнулась, Джонни невольно задался вопросом — как вообще это удерживало Призрака внутри? Собака не шевелилась. Она даже не рыкнула, когда Джонни приблизился ещё. Смотритель неуверенно топтался рядом. Чёрная масса продолжала равномерно подниматься и опускаться в такт дыханию, а глаза пристально следили за каждым движением. Если у любой другой собаки в таких заведениях обычно можно было увидеть взгляд, умоляющий о кусочке еды и ласке, то взгляд этих тёмных глаз скорее говорил о том, насколько загнано это животное в угол. — Привет, здоровяк, — сказал Джонни. Слова легли на язык чужеродно. С этим псом не следовало так разговаривать. — Укусишь, если я подойду? В глазах пса читалось нечто вроде: «Может быть». Джонни сделал ещё один осторожный шаг по бетонному полу к вольеру. Он протянул руку, повернув её ладонью в сторону — странный, почти человеческий жест, будто предлагал пожать лапу. «Что я вообще творю?» Низкое рычание, глубокое и глухое, будто грохот далёкого грома, родилось где-то в широкой груди пса и разнеслось по комнате. Дёсны обнажились в злобном, угрожающем оскале. Джонни отдёрнул руку, словно обжёгшись. — Ага, понял. Без прикосновений, — усмехнулся МакТавиш, пытаясь звучать легко и беззаботно, но сердце колотилось в груди, как заводная обезьянка, бьющая в тарелки, а во рту пересохло. Пёс продолжал смотреть на него. Теперь он выглядел ещё более осуждающе. Затем, после долгой, напряжённой паузы, он оторвал зад от пола, поднявшись слишком резко, слишком быстро, чтобы Джонни успел осознать, что произошло. И вот пёс уже стоял в полный рост, сократив расстояние между ними. Он деловито обнюхал Джонни. Его морда едва касалась МакТавиша, когда он обнюхивал карманы брюк, подол рубашки. Где-то внутри Джонни загорелось изумление: он не ожидал, что собака окажется настолько высокой. Хотя, впрочем, Джонни и раньше понимал, какой этот пёс огромный, просто глядя на то, как он сидел. Если бы собака встала на задние лапы, то, наверное, была бы выше Джонни. Эта мысль вызвала настоящий, живой страх, заклубившийся где-то в глубине живота. Джонни никогда не умел по-настоящему уважать свой страх. А этот пёс… Его изучающий осмотр закончился коротким раздражённым выдохом, почти фырканьем. Теперь он смотрел на стоящего перед собой мужчину непроницаемым взглядом. Видимо, пёс счёл Джонни не такой уж плохой альтернативой приюту. — Хм, — выдохнул смотритель, голос его был натянут как струна. — Он никогда так раньше не делал.

***

Джонни вернулся домой вместе с Призраком. МакТавиш вообще-то, когда ехал в питомник, не думал, что заведёт себе такую собаку. Да что уж там — тот факт, что пёс даже не давал к себе прикоснуться, уже должен был стать весомой причиной оставить его и выбрать кого-нибудь поприветливее. Но даже после того, как он вместе со смотрителем посмотрел на других весёлых, здоровых, обычных собак, Джон всё же вернулся к стойке с фразой: «Думаю, я возьму Призрака». Он не смог удержать свой глупый рот, выговорил то предложение почти по слогам. Джон говорил это, точно зная, что берёт домой непредсказуемое и, скорее всего, травмированное животное. Почему? Из-за странного любопытства? Из-за какой-то болезненной, неуместной связи с замкнутым, недоверчивым псом? Может, дело в нём самом — в контуженном солдате, который теперь хотел спать в доме с полудикой собакой, будто надеясь снова почувствовать то, что испытывал в засаде или с тикающим таймером бомбы в руках. Может быть, его жизнь стала слишком спокойной после отставки. Призрак — это совсем не то, что он планировал. Рациональное объяснение, когда Джон решил завести собаку, звучало так: «Я одинок, мне нужна компания и какая-то постоянная константа в жизни, было бы полезно иметь рядом друга». Уж точно это не было: «Я хочу провести следующий год, пытаясь приручить потенциально опасного зверя». На самом деле сотрудникам приюта не следовало даже позволять ему забирать Призрака. У Джона, как минимум, не было опыта реабилитации пострадавших животных. Но, похоже, даже им — или особенно им — этот пёс был в тягость. Они смотрели на него с тревогой, с каким-то суеверным страхом. И были только рады избавиться от него. Так что теперь Призрак дома у Джонни. И теперь у МакТавиша есть собака. Огромный, мрачный, почти потусторонний пёс занимал собой всё заднее сиденье в машине. Сидел он тихо — на удивление — но смотрел на нового хозяина так, словно его существование было личным оскорблением. Джонни старался сосредоточиться на дороге, но взгляд снова и снова ускользал к зеркалу заднего вида. Всю дорогу назад он ждал, что Призрак в любую секунду рванёт вперёд, сорвётся, что-то сделает. Персонал приюта выглядел, мягко говоря, ошарашенным, когда пёс просто сам забрался в машину, когда МакТавиш открыл дверь. Они явно ожидали, что для транспортировки понадобится, по крайней мере, намордник. Но пёс просто сел в машину Джонни. Как будто выбрал его. Как будто решение было за ним. И эта мысль — что Призрак выбрал Джонни, а не наоборот — скручивалась в животе тяжёлым комом. Она не давала покоя. Хотя, казалось бы, обычно люди радовались, когда животное выбирало их. «Мы поняли, что Снежинка — наша кошка, когда она сама подошла к моему сыну и начала тереться об него». Разве не это произошло? Волшебный момент мгновенного сближения человека и животного, обретения нового спутника жизни. Джонни не мог себе представить, как он выгуливает Призрака. Он не видел этого громадного зверя, бегущим рядом в семь утра, на поводке и в шлейке со специальными светоотражающими элементами, чтобы его очертания были видны проезжающим мимо машинам. МакТавиш не представлял, что он будет делать, когда Призрак дёрнет поводок и, не моргнув, сорвётся за первым попавшимся ребёнком или кошкой, чтобы вцепиться в добычу зубами. Не то чтобы Джонни действительно верил, что Призрак может напасть на ребёнка. Нет, дело было даже не в этом. Вопрос не в намерении, а в возможности. Если Призрак захочет, Джонни не сможет сделать ровным счётом ничего, чтобы его остановить. Вот это и тревожило. Вот это и дёргало что-то глубинное, инстинктивное внутри МакТавиша. Как если бы рядом сидел не пёс, а бомба с залитым грязью циферблатом, и ты понятия не имеешь, тикает ли она. Может, Джонни и преувеличивал. Может. Но в этом псе было что-то. Что-то, что, чёрт возьми, выбивало его из колеи.

***

На удивление, в течение первых пары недель пёс не пытался убить Джонни. И это, надо сказать, приятно поражало. Джонни был наполовину уверен, что однажды проснётся от того, что его душат, или обнаружит, что половина дома разрушена новым жильцом. Но нет — большая часть его дома, на самом деле, всё ещё была цела. Возможно, мысль о том, что собака окажется комком травм и непредсказуемости, была чисто интуитивной и, как оказалось, не особенно обоснованной. Но Призрак всё равно не вёл себя как нормальная собака. По крайней мере, не так, как Джонни представлял себе поведение здоровых молодых псов. Он не неудержимый монстр, которого было невозможно выгуливать. Но он и не гонялся за белками, не бросался на птиц, не лаял на почтальона, не тянул поводок к прохожим, чтобы обнюхать. Призрак едва терпел прикосновения, и его не интересовали ни ласка, ни игры. Он не скулил у миски, требуя еды. Он просто брал. Брал то, что, по идее, не должно было быть ему доступно: сырые куски мяса из холодильника и яйца. Яйца, мать их. Джонни очень хотел бы, чтобы худшим, что он находил за последние недели на кухонном полу, были лишь разбитые скорлупки и липкий белок. Но, увы. Это было бы слишком просто. Джонни так и не понял, откуда взялась та кровь. Но он проверил. У Призрака не было ни царапины. Он старался об этом не думать. Хотя всё не так уж плохо. Пёс, в сущности, большую часть времени был доволен простым существованием. Он бродил по дому или во дворе, дремал, смотрел с Джонни телевизор, иногда бегал с ним по утрам. Поводок и ошейник он едва терпел, поэтому идея о шлейке вылетела у МакТавиша из головы при первой же попытке совершить утреннюю пробежку. Но, к счастью, Призрак не стремился убежать или куда-то сорваться. Это привело к тому, что в результате Призрак почти никогда не тянул Джона за собой. Странно? Несомненно. Удобно? Ещё как. Джонни даже ловил себя на мысли, что приятно иметь собаку, которой не нужно ничего говорить. Или, может быть, бесполезно что-то говорить. Джонни давно не строил иллюзий. Он ничего не сможет сделать, если Призрак решит стащить мясо со сковородки или устроить на кухне погром. Но это тот уровень бедлама, к которому МакТавиш был морально готов с самого начала. И, если выбирать между испорченным ужином и собачьими клыками в горле, он предпочитал первое. По большому счёту, если Джонни не был слишком навязчив, если не начинал гладить Призрака просто так, без спроса, всё было в порядке.

***

Джонни смотрел на душевую лейку в своей руке с таким выражением, будто сомневался: справится ли она с этим. Смотрел, как на последнюю хлипкую надежду. На нём рубашка с длинным рукавом и кожаные перчатки. Экипировка так себе, если честно. Ни о какой защите от разъярённого пса в ванне тут речи не шло, но, по крайней мере, это было хоть что-то. Джонни предпочёл иметь дерьмовую защиту, чем вообще никакой. Призрак сидел в углу ванной, уставившись на Джонни с выражением глубокого, всепоглощающего скепсиса и раздражения. Пёс был весь в грязи, листве, запёкшейся крови и чёрт знает в чём ещё. Пах он соответствующе. Выглядел как оборотень, который вышел из леса после особенно насыщенной ночи. Он, похоже, задрал кого-то в кустах. Судя по клочкам шерсти и сломанным кустам бегонии на заднем дворе, это был какой-то мелкий зверёк. Останки, которые Джонни нашёл в цветущих кустах, не поддавались опознаванию — просто мясо, сухожилия, кровь, впитавшаяся в удобренную почву садовой клумбы МакТавиша. Должно быть, пёс заметил зверька, пробиравшегося через маленькую дыру в заборе, и тут же решил, что нарушителю не место в этом мире. У Призрака вся шерсть на морде была в запёкшейся крови. А на зубах виднелись ошмётки чего-то багрового. Пёс нуждался в основательной, многоступенчатой мойке с шампунем. И делать это предстояло Джонни. Который стоял с лейкой в руках и ощущением, что вот сейчас начинается та самая сцена из фильмов ужасов. — Ладно, здоровяк, — медленно сказал Джонни, бросив полный надежды взгляд на окровавленного зверя у двери. Он кивнул в сторону наполовину заполненной ванны и легко похлопал по её краю. — Не хочешь… ну, не хочешь ли сам залезть? На Призрака это явно не произвело впечатления. — Ясно. Что ж… эмм… придётся, значит, мне тебя запихать, если сам не хочешь. Это ложь. Чистейшая, наглая, обречённая с самого начала. Если Джон попробовал бы поднять Призрака, тот, скорее всего, оторвал бы ему плечо. Или как минимум дал бы почувствовать, где на теле человека находятся уязвимые точки. Но собаки ведь не понимали человеческую речь, верно? Поэтому Джонни подошёл ближе. Призрак зарычал — низко, угрожающе, недвусмысленно приказывая человеку держаться подальше. «Хорошо. Значит, он совсем не в восторге», — подумал МакТавиш. Джонни нахмурился, сжал кулаки в перчатках, пытаясь придумать, как вообще дальше действовать. Можно было бы просто протереть собаку полотенцем, но с той жижей и кровью, что прилипли к шерсти, это был не вариант. Душ нужен был по-любому. Но включать воду прямо здесь, в узком пространстве между дверью и ванной, он не рискнул бы. Призрак всё так же сверлил его взглядом — напряжённый, как пружина. Всё в нём говорило, что он явно испытывал дискомфорт от сложившейся ситуации и не доверял ни МакТавишу, ни наполненной водой ванне. И тут в глубинах усталого, отчаявшегося мозга Джонни родилась идея. — Ну и ладно, — сказал Джон псу и стянул перчатки. — Доверие, оно ж, как ни крути, обоюдное, да? Я залезаю в ванну, и ты залезаешь со мной. Пёс продолжал смотреть, как Джонни снимал с себя одежду, складывая её стопкой на крышку унитаза. МакТавиш старался не думать о том, насколько всё это странно. О том, что он стоял абсолютно голый перед собакой, которая точно слишком умна, чтобы не понимать, насколько уязвим сейчас человек. Джон чувствовал, как учащённо билось сердце, когда, игнорируя инстинктивное желание не поворачиваться к животному спиной, он залез в ванну. С каждой секундой, пока Призрак был вне поля зрения, Джонни чувствовал себя всё больше похожим на того зверька, чьи останки теперь украшали его бедные бегонии. Это либо очень умная идея, либо ужасно глупая. — Вот, — сказал Джон, опустившись в воду, которая оказалась холоднее, чем хотелось бы. — Теперь мы оба будем принимать ванну. Призрак всё так же сидел и смотрел. Джонни снова постучал по бортику ванны. — Ну давай же, — его голос прозвучал почти умоляюще. Долгое, тягостное молчание повисло в воздухе между ними, а затем пёс встал. Он медленно направился к ванне, и стук его когтей по керамической плитке звучал в тесном пространстве ванной слишком громко. Джонни не двигался, только смотрел, дыхание перехватило, во рту пересохло, пока Призрак — эта тёмная, огромная фигура — приближался. Сейчас, когда Джонни обнажён и сидит в своей не слишком просторной ванне, пёс казался ещё больше. Призрак без труда перелез через край и опустился в воду с грацией, неожиданной для такого большого существа. Его тело почти полностью заняло оставшееся пространство, и Джонни пришлось поджать ноги, чтобы не касаться собаки. Навязчивая мысль о том, насколько близко горло МакТавиша оказалось к мощной пасти зверя, не отпускала. «По крайней мере, он не боится воды. Уже неплохо», — подумал Джонни. — Ну вот, — выдохнул он уже вслух. На губах появилась улыбка, даже несмотря на то, что присутствие пса, казалось, вытягивало воздух из его лёгких. — Прогресс налицо. Джон поднял душ и начал медленно поливать Призрака тёплой водой, стараясь, чтобы руки не дрожали. Из груди пса донеслось низкое, ровное рычание. Очевидно, ситуация была ему не по вкусу, но он позволял прикосновения. Этот рык не был агрессивно-угрожающим. Призрак не показывал зубов и не щёлкал пастью, когда Джонни начал отмывать грязь. Но в этом звуке явственно слышалось предупреждение. Постоянное напоминание мягкому, уязвимому, обнажённому Джонни о том, что нужно быть начеку и не прикасаться к определённым частям: судя по всему, брюшную область стоило обходить стороной. Шерсть у Призрака была удивительно мягкая. До этого момента Джонни едва ли касался его дольше пары секунд в общей сложности. А теперь он мыл его. Как будто это просто собака. Как будто это обычное дело — вымыть своего питомца, когда он извалялся в грязи. Постепенно грудное рычание стихло. К тому моменту, когда Джонни закончил отмывать пса, тот был уже абсолютно спокоен. Он просто смотрел перед собой, будто с самого начала не имел ничего против всего этого. Джонни выдохнул с облегчением и выключил воду. — Вот и всё. Не так уж и плохо было, да? МакТавиш едва заметил, как двинулся Призрак, прежде чем выпрыгнуть из ванны. Вода полетела во все стороны. Джонни издал удивлённый звук, когда прохладные капли попали ему в лицо. — Эй, погоди, засранец! Я же тебя ещё вытереть должен! Призрак встряхнулся прямо посреди ванной, не дожидаясь ни полотенца, ни команды. Брызги летели повсюду, будто начался дождь в закрытом помещении. А потом он гавкнул. Это был первый раз, когда Джонни слышал, как лает это мощное существо. От этого звука он чуть ни выпрыгнул из кожи вон. Громогласный басовитый лай рикошетом отскочил от стен, как шальная пуля. Реакция Джонни была почти как на выстрел: он замер, на долю секунды охваченный паникой, прежде чем разум сообщил, что это всего лишь лай и глупо пригибаться или уклоняться. Это всего лишь лай. Джонни засмеялся хрипло, с надрывом, не совсем веря в происходящее. — А ты громкий ублюдок, да? — спросил он пустоту в ванне. Он вылез из ванны, схватил полотенце и направился по следу воды, оставленному Призраком. — Только попробуй залить мне диван, живо садись, тебя нужно высушить. Призрак подчинился. Он не шевельнул ни единым мускулом, пока Джонни вытирал его пушистым полотенцем. МакТавиш постарался прогнать удивление, когда пёс спокойно выдержал активные прикосновения. Джонни не ожидал, что последствия жестокого убийства невинного существа помогут ему сблизиться со своей собакой. Но вот они — возведённые слабые мостки доверия. Пускай и на фоне крови, паранойи и затопленной ванны. МакТавиш надеялся, что это надолго. А если нет… что ж, никто не сможет сказать, что он не пытался.

***

Джонни начал видеть сны, в которых он был собакой. Они были яркими, насыщенными ощущениями, которые человеку не под силу описать — путаница запахов и образов. Он чуял холод металла, врезающегося в грудную клетку, слышал, как анестетик впрыскивался в его сломанное тело. Слова тюремщиков на вкус были горькими, вязкими, словно зола на языке. Собственные зубы становились слишком острыми. Он был где-то заперт, но не знал где и кем. Он не мог выбраться. Ни из этого места, ни из этого тела. Четыре лапы гудели от боли, суставы гнулись под неправильными углами, мозг казался слишком большим для его черепа. Когда Джонни в первый раз проснулся после такого сна, его мгновенно накрыл всепоглощающий страх. Он прижал вспотевшие ладони к предплечьям, уверенный, что там под кожей есть шерсть, которая врастает вглубь в мышцы. В этот мимолётный миг между сном и явью, когда тело уже движется, а сознание ещё где-то блуждает, он чувствовал её отчётливо. Чувствовал, как тонкие волосинки пробираются в кость, извиваясь, цепляясь, врастая в самую глубину. Это было в корне неправильно. Единственное, что, как казалось Джонни, он мог бы сделать, чтобы это прекратилось — содрать с себя кожу и увидеть, что под ней слои мокрой, свалявшейся шерсти, вросшей в плоть. А потом эта мысль ушла. Было раннее утро. Мир по-прежнему спал. Тихо. Темно. Джонни ничего не видел, но знал: его руки самые обычные, человеческие. Его волосы были на месте и росли в нужную сторону. Это должно бы успокоить. Но когда он нашёл вросший волос у линии подбородка во время бритья, его вывернуло прямо в раковину в ванной.

***

Прошло больше двух месяцев. То, как Призрак смотрел на Джонни, каким-то образом изменилось. Взгляд был всё таким же пристальным, обвиняющим, но теперь в нём было меньше враждебности. Пёс по-прежнему смотрел так, будто что-то знал: что-то, о чём Джонни сам предпочёл бы не знать. Однажды утром, во время обычной прогулки, Призрак зарычал на прохожего. Мужик был крупный, но Джонни не показалось, что он представлял опасность. Он даже не обратил бы на него внимания, если бы не рычание. Всё произошло быстро. Мужик просто увернулся от мчащегося велосипедиста, шагнул в сторону и оказался чуть ближе к Джонни, чем следовало. Не к Призраку — тот шёл с другой стороны. И всё же, когда плечо мужчины почти коснулось Джонни, Призрак зарычал глубоким и угрожающим басом. Бедняга вздрогнул и ускорил шаг. Джонни попытался извиниться, но понимал, как может пугать Призрак. Так что не было ничего удивительного в том, что мужчина поспешно перешёл на другую сторону улицы. Это было чем-то новым, однозначно. Джонни уже видел, как Призрак проявлял агрессию, когда кто-то посягал на его личное собачье пространство: рычал, напрягался, держал дистанцию. Но раньше это не распространялось на личное пространство Джонни. Это тревожило. Не потому, что было страшно, а потому, что странно. Означало ли это, что теперь Призрак считал Джонни своей территорией? Не превращалась ли их связь во что-то странное — в мрачную карикатуру на совместную жизнь, где одна из сторон не имеет ни малейшего понятия о морали, эмпатии и человеческой этике? Может, это именно тот момент, когда Джонни должен был начать по-настоящему бояться? Или — ещё хуже — он всё это время боялся, просто упорно отказывался признавать это? «Глупости. Каждая из этих мыслей идиотская сама по себе», — говорил МакТавиш сам себе. Призрак это, чёрт побери, всего лишь собака. Его собака. Самая обычная, с обычным собачьим мозгом. В нём не было ничего такого, чего Джонни сам не мог бы себе представить. Даже если понятие «нормальности» всегда было для него зыбким, далёким и с довольно размытыми границами. Так или иначе, это его норма.

***

У Призрака начала выпадать шерсть. Она скапливалась на коврах, в углах, облепляла текстиль, цеплялась за одежду, разносясь по дому. Джонни даже сначала не понял, что это, пока не присмотрелся. МакТавишу стало тревожно, потому что шерсти было слишком много. Джонни не знал, что происходит. Пёс просто линял? Это реакция на стресс? Может, он где-то слишком усердно чешется? Джонни слышал, что кошки могли вылизывать себя до облысения, но у собак такого вроде не бывало. В остальном с Призраком всё было нормально. Он ел как обычно, активность была прежней. Но если судить только по количеству выпавшей шерсти, Джонни уже всерьёз подумывал отвести его к ветеринару. Призраку бы это чертовски не понравилось. Прикосновения — одна из самых нелюбимых вещей в списке пса. Джонни считал, что ему повезло, что пёс не хотел откусить ему руку и стал подпускать МакТавиша ближе. Ему не хотелось терять эти очки доверия. Так что Джонни решил пока не трогать Призрака. Вместо этого он стал покупать корм с надписями вроде «обогащён витаминами» и «для здоровой шерсти». Призрак, разумеется, к нему даже не прикасался. Конечно. Он предпочитал есть то же, что и Джонни, или охотиться на их заднем дворе на всякую мелочь: мыши, белки, иногда птицы. Может, дело было именно в этом. Может, всё, что не должно попадать в тело собаки, теперь творило с ним чёрт знает что. Только заставить Призрака изменить свой рацион было невозможно. Пока Джонни не кормит его человеческими продуктами, вредными для собак, может, всё обойдётся. Может, линька сама пройдёт.

***

Несколько дней спустя Джонни проснулся от странного ощущения. Матрас чуть прогнулся справа, нарушая равновесие его тела. Он так давно спал один, что его затуманенному сном мозгу потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что произошло. Джон распахнул глаза и столкнулся лицом к лицу с бесформенной тьмой, которая была его собакой. Некоторое время Джон не мог найти взгляд Призрака. Глаза терялись в массе его тела, слишком тёмные, чтобы их можно было разглядеть. Точно стеклянные шарики, плавающие в чёрном масле — или, по крайней мере, именно такую метафору подкинул мозг Джонни, не получая никакого внятного сигнала извне и заполняя полусонное сознание. Аморфное нечто перед ним шевельнулось и будто стало больше, потянувшись к нему. Если бы Джонни протянул руку, почувствовал бы он шерсть на морде пса? А может, его рука просто провалилась бы в холодную, чернильную пустоту? Призрак издал звук, похожий на фырканье. Тёплое дыхание коснулось лица Джонни, и тёмный силуэт наконец сложился в знакомое очертание. Он узнал его. Джонни моргнул, чувствуя, как пересохло в горле. Сердце колотилось слишком быстро, гулко и тревожно, и его мозг был уже на взводе, подбираясь к той черте, за которой начиналась паника, несмотря на то что собака была просто собакой. Но нет. Что-то было не так. — Призрак? — почти неслышно прошептал Джонни, выпрямляясь. — Как ты… как ты сюда попал? МакТавиш бросил взгляд на дверь, которая была приоткрыта. «Я что, не закрыл её?» — промелькнула мысль. Когда Джон снова посмотрел на Призрака, тот сидел с приоткрытой пастью. Не широко, язык не был высунут, и пёс не дышал от жары. Она была просто открыта, будто он пытался что-то сказать. Джонни моргнул. Уставился на его зубы, на странное выражение, будто застывшее на морде собаки. Потом посмотрел в глаза. Его встретил безмолвный и ничего не выражающий взгляд, так непохожий на тот, что он увидел, когда впервые встретился с Призраком. Сейчас это было что-то другое. Звук, который вырывался из горла Призрака, не был похож ни на что, что Джонни когда-либо слышал раньше. Он был похож на сдавленный и низкий стон. Точно не тот звук, что могла бы издать собака. Нарастающая мешанина звуков, пробивающихся к не предназначенному для этого горлу. Гортанный, застрявший где-то глубоко стон, который закончился словом. Джонни. Это было имя МакТавиша — его имя, — вырвавшееся из пасти зверя, которому не полагалось говорить. Воцарилась тишина. А потом Джонни сорвался с места. Он вскочил с кровати, почувствовав, как острый и горячий страх пронзил каждый нерв. Джон не думал. Он просто бросился прочь от того, что играло роль собаки в его доме. За спиной он слышал быстрый цокот когтей по полу. Ничто не могло бы напугать Джонни больше, чем осознание того, что это существо преследовало его. МакТавиш мчался, ослеплённый паникой, почти оглохший от шума крови в ушах. Ноги несли его сами, и, будь он в себе, то понял бы, что бежать от пса — от этого пса, — глупо. От чего-то, что двигается, как собака, но голос у него человеческий. Призрак врезался в Джона сзади, больно впиваясь когтями в спину и опрокидывая его на пол коридора весом всей своей туши. В горле у существа снова поднялся тот хриплый, неоформленный голос, будто звуки без формы пытались вырваться наружу. Джонни, издав панический вопль, пнул вслепую. Бесполезно. Существо было слишком тяжёлым, слишком массивным. Джонни оказался прав: в полный рост пёс был больше него. Сильнее. Что-то начало отслаиваться и сползать. Влажные, тёплые куски плоти — тяжёлые и пахнущие солёным железом, отваливались от массивного тела, давящего сверху. Плоть вздувалась и лопалась, обнажая сырое, розовое мясо, скользкое от межклеточной жидкости. Джонни захлебнулся в собственном крике, жалкий стон вырвался из его горла, когда он отчаянно попытался сбросить с себя куски чего-то, что всё ещё держало его, несмотря на то что распадалось на части. Джон бы сопротивлялся, дрался, если бы знал, с чем, если бы понимал, за что схватиться, что ломать, что рвать, что считать телом. Пульс стучал в ушах набатом. Во рту ощущался привкус желчи. Это не могло быть реальным. Этого не было. Это ещё один проклятый собачий кошмар. Джон должен был вот-вот проснуться, весь в поту, но живой. Джонни зажмурил глаза. Замер. Грудь судорожно вздымалась, губы сжались в тонкую линию. Он почувствовал, как существо навалилось на него всем весом. Прозвучал отчаянный хрип, почти рёв, а затем кашель. Влажный, человеческий кашель. Болезненный, ужасно звучащий, но очень человеческий. А потом тяжесть внезапно исчезла. Прошла длинная, тягучая секунда. Джонни слышал шорох в нескольких футах, но не мог заставить себя открыть глаза. Не мог, пока не прошло ещё несколько секунд. Когда МакТавиш открыл глаза, он сначала даже не понял, на что смотрит. Привалившись к стене в позе, близкой к эмбриону, лежал мужчина. Его тело содрогалось от хриплых вдохов, каждый из которых звучал так, будто лёгкие были забиты сточной водой. Он был высоким и широкоплечим. Джонни видел измождённое, бледное лицо и короткие светлые спутанные от липкого пота и ещё чего-то, о чём он даже думать не хотел, волосы. Кожа на теле была испещрена шрамами так плотно, что от одного взгляда становилось больно. Он обхватил длинными конечностями своё обнажённое тело, словно пытался защититься. Прижимался к стене, как будто пытался слиться с обоями и исчезнуть. Существо исчезло. От него не осталось ничего, кроме груды чего-то неописуемого, безжизненного и отвратительного на полу. Джонни ничего не делал и просто смотрел. Долгую минуту. Мир вокруг как будто замер, нереальный, неправильный. — П…Призрак? — выдохнул МакТавиш, и слово, произнесённое вслух, показалось совершенно нелепым. Мужчина не ответил. Но на долю секунды Джонни поймал мимолётный, испуганный взгляд. Глаза, чёрные, как бездна, выглянули из-за руки, которой мужчина прикрывал голову. Джонни узнал этот взгляд. Такой же был у Призрака в клетке. Тот же самый. МакТавиш начал двигаться. Медленно. Осторожно поднялся с пола, кожа на спине горела от боли там, где остались следы когтей. Но Джон проигнорировал это. Он сам не знал, зачем это делал. Ему следовало бы просто бежать. — Эй… эй. Всё хорошо. Ты в порядке, — просипел Джонни, голос дрожал не меньше, чем он сам. МакТавиш осторожно положил ладонь на плечо мужчины. Кожа под пальцами была влажной, липкой, горячей. Это был чертовски странный сон. Всё это — один большой, поганый, вывернутый наизнанку сон. Мужчина вздрогнул, издал звук, похожий на рык, но не совсем. Не рык, не стон, а что-то между. — Верно, — выдохнул Джонни, чувствуя себя идиотом. — Никаких прикосновений. Я помню. Джон, пошатываясь, добрался до ванны, а потом вернулся с большим полотенцем. Призрак всё ещё лежал в той же позе. Джонни опустился рядом, протягивая ткань. — Эй, — пробормотал МакТавиш. — Если тебе нужно, э-э… вытереться или что-то в этом роде… или не быть… ты знаешь… таким голым. Мужчина с благодарностью взял полотенце. Сжал его в руках, на секунду будто не веря, что это для него, а потом с трудом завернулся в него, всё ещё дрожащими руками. Он отказывался смотреть на Джонни, не отрывая взгляда от пола и медленно разворачиваясь. — Ты можешь встать? — спросил Джонни, не отводя от мужчины взгляда. — Я могу набрать тебе ванну, если доберёшься туда. Ты… весь в этом… дерьме. Мужчина какое-то время просто смотрел вниз, изучая свои ноги так, будто не до конца был уверен, как ими пользоваться. Он согнул пальцы, вжал их в полотенце на плечах, затем медленно подвигал пальцами ног. После короткой паузы мужчина кивнул. Медленно, но верно, мужчина поднялся во весь рост. Колени пару раз подогнулись, но причина была скорее в сбившейся координации, чем в слабости. Мужчина выглядел очень сильным. Пока они медленно пробирались в ванную, Джонни приходилось бороться с желанием засыпать незнакомца вопросами. Но каждый раз, когда он смотрел в тёмные глаза мужчины, слова не шли, точно проваливались в эти чёрные воронки напротив. Мужчина без колебаний залез в ванну, как будто делал это уже сотни раз. Движения были машинальными. Он не обратил внимания на то, что Джонни только открыл кран. Вода ещё не успела даже покрыть дно, а он уже сидел, согнувшись, молча глядя на противоположную стену. Джонни неловко стоял рядом, слишком настороженный, слишком взбудораженный. Он всё ещё не мог осознать, что вообще только что произошло. Секунды тянулись как резина. Когда мужчина заговорил, его голос почти заставил Джонни вздрогнуть — слишком тихий, почти неслышный в маленьком пространстве ванной. — Я не Призрак, — произнёс он. Голос низкий, сиплый, с сильным английским акцентом. Джонни непонимающе уставился на покрытого грязью мужчину. — Чего? — Ты спросил, не Призрак ли я. Это не моё имя, — повторил мужчина. Голос звучал чуть ровнее, но всё ещё будто с трудом пробирался сквозь горло. Джонни удивлённо моргнул. Не-Призрак сделал паузу, будто бы взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Я Саймон, — на этот раз тон был намного увереннее и твёрже.

***

Как выяснилось, у Джонни никогда не было собаки. У Джонни был человек ростом шесть футов четыре дюйма (193 см), покрытый шрамами, предпочитающий молчать, не любящий прикосновений и исчезнувший так же внезапно, как и появившийся. Да. Этот человек, чёрт возьми, исчез, и пёс тоже. На следующее утро после, чем бы эта хрень ни была, когда Джонни проснулся, обнаружил, что в доме он совершенно один. Он пришёл в себя на диване абсолютно дезориентированный, с ужасной ломотой во всём теле и почти полным отсутствием воспоминаний о том, как, когда и почему он заснул. На мгновение ему даже показалось, что всё, что случилось прошлой ночью, было сном или, может, он вообще всё выдумал, включая пса. Но стоило Джону попытаться сесть, как он сразу понял, насколько ошибался. Его руки были в синяках от падения, а затянувшиеся коркой царапины от когтей Призрака на спине неприятно болели. Саймон рассказал о себе совсем немного — если не считать настоящее имя, то почти ничего. Всё, что Джонни удалось выяснить, сводилось к очевидным вещам: в какой-то момент этот человек превращался в собаку. А потом обратно. Причём довольно жутким образом. Повторялось ли это регулярно или было единичным случаем — по-прежнему один из вопросов, оставшихся без ответа. Удивительно, как легко оказалось принять, что всё произошедшее не было сном. Как мозг Джонни подстроился под эту новую реальность так, будто это всего лишь план питания или инструктаж перед заданием: у тебя был пёс, который превратился в человека. Вот и всё, конец истории. Второй башмак так и не упал — ни личностного кризиса, ни паники, ни крушения мировоззрения. Ничего такого не произошло. Просто новая порция информации, которая, как плотоядная личинка, прогрызала дыры в его мозгу, добавляя новые вопросы к уже имеющемуся списку. Останки того, что было собакой, всё ещё лежали в коридоре. Джонни обнаружил, что из его шкафа исчезли некоторые вещи: самые большие спортивные штаны, что у него были, старая футболка и поношенная толстовка с капюшоном. Обычно он бы даже не заметил их пропажу, но воспоминания о Саймоне заставили его проверить, не вышел ли он на улицу голышом. Хотя, возможно, он снова превратился в собаку. Но, вспоминая, как именно происходила та трансформация, Джонни в этом сильно сомневался. В этот день Джонни так и не отправился на утреннюю прогулку.

***

Джонни отчаянно хотелось поговорить о случившемся — о тех странных нескольких месяцах в его жизни, когда он был владельцем не менее странного пса. О причудах Призрака и о том, каково это быть владельцем такого животного. Джон хотел поговорить о странном лихорадочном сне, которым стала трансформация Призрака в Саймона, и той яме бесконечного смятения, в которой он оказался. Но кто бы ему поверил? Кто бы принял всерьёз его слова, не решив, что Джонни очередной сломленный ветеран, который окончательно поехал головой? Кроме того, была ещё одна проблема. Его жизнь пошла под откос без той структуры, которую обеспечивало наличие собаки — даже если Призрак и не был собакой на самом деле. В жизни Джонни он играл именно эту роль. Животное-компаньон, которое добавляет смысл в существование потерянного после выхода в отставку МакТавиша. Пустота, которую оставил Саймон, зияющая и голодная. Джон жаждал ответов, хоть чего-нибудь, лишь бы всё снова обрело смысл. Джонни знал этого человека всего несколько часов, но этого хватило, чтобы перевернуть его жизнь с ног на голову. Он бы соврал, если бы сказал, что не беспокоится за Саймона. Осознанно или нет, но он провёл месяцы рядом с ним, и на каком-то базовом, животном уровне узнал его. Даже если Джон не мог точно сказать, сколько в Призраке было от Саймона. Он просто знал, что где-то в Призраке Саймон просто был всё это время.

***

Проходит неделя. Неделя метаний и размышлений. Джонни снова просматривал сайты приютов для животных, разглядывал мордашки глуповатых щенков. Он зол из-за того, что все они ему казались слишком пустоголовыми, слишком милыми и вообще просто не такими, как надо. Закончилась неделя стуком в дверь, который Джонни сначала даже не услышал из-за шума дождя и дерьмового реалити-шоу по телевизору. Когда стук повторился громче, МакТавиш резко повернул голову на звук. Он как раз допивал бутылку пива. На нём не было ничего кроме спортивных штанов, в которых утром он собирался отправиться на пробежку, но так и не сделал этого. Джон нахмурился, не понимая, кого могло притащить вечером в такую погоду. Однако, стоило лишь на миг представить, кто это может быть, и он уже мчался к двери. Саймон выглядел иначе. Как-то по-другому. Трудно было сказать, стало ли его лицо менее измождённым — нижнюю половину скрывала чёрная медицинская маска, оставляя на виду только поразительно тёмные глаза. Они смотрели на Джонни поверх ткани, скрывающей остальное выражение лица. Мужчина просто стоял и выглядел на удивление обыденно в позаимствованной толстовке с капюшоном и кожаной куртке, которую чёрт знает где раздобыл. Саймон был мокрым с головы до ног и представлял собой крайне жалкое зрелище. Он казался очень уставшим. — Саймон, — выдохнул Джонни тихим голосом, с какой-то внутренней опаской, что громкий звук может спугнуть человека на пороге. — Привет. — Привет, — ответил Саймон. Он звучал так, словно не говорил уже несколько дней. Последовала долгая пауза. За спиной Саймона дождь продолжал барабанить по асфальту. — Зайдёшь? — Джонни хотел, чтобы это прозвучало как приглашение, но получился скорее вопрос. — Ты ж вымок до нитки. Простудишься к чёрту в такую погоду. Выражение Саймона трудно было разобрать из-за маски, но, кажется, он поморщился. Отведя взгляд, уставился в какую-то точку на стене веранды. — Слушай, я… Я не пришёл сюда за тем, чтобы… чтобы обо мне снова заботились, — сказал он. Слова давались ему с трудом. — Я просто… хотел извиниться и сказать спасибо. Взгляд Саймона неуверенно вернулся к Джонни, в нём читалась уже знакомая МакТавишу уязвимость. Джонни тяжело вздохнул. — Ага, хорошо, — согласился Джон, не в силах полностью скрыть раздражение в голосе. — Но послушай, Саймон… тебе же, очевидно, хреново. Саймон ничего на это не ответил. Просто смотрел так, будто Джонни говорил на непонятном языке. Внутри у МакТавиша что-то щёлкнуло, или, скорее, неожиданно забурлило и вылилось потоком вопросов: — Ты провёл сколько: год в грёбаном вольере для собак? — Голос Джонни дал петуха не то от волнения, не то от злости. — Что с тобой случилось? Кто ты вообще такой? Саймон застыл как вкопанный. Теперь он смотрел на Джонни — по-настоящему смотрел. В глубине тёмных глаз МакТавиш видел целый рой мыслей. Он думал, стоит уйти или остаться, лучше молчать или заговорить. Думал о том, что сказать. Джонни так отчаянно хотел ответов, что почти потерял самообладание. Он отступил на шаг, неуверенно махнув рукой в сторону коврика у двери. — Зайдёшь? Пожалуйста? Я могу… могу сделать что-нибудь тёплое, чай или кофе, и ты можешь рассказать мне… ну хоть что-нибудь… Эта просьба повисла в воздухе, как протянутая рука. Саймон молчал. В его взгляде сменялись сожаление, злость, тоска, а потом нечто ещё, что Джонни не смог точно определить. И наконец, неуклюже, будто с трудом, он переступил порог.

***

— Я перевёртыш. Саймон сидел за кухонным столом Джонни, сняв кожаную куртку и толстовку. На нём теперь была одна из старых футболок МакТавиша, которая с трудом выдерживала натяжение на широких плечах. В руках кружка с чаем, маску он снял, локти упирались в тёмный лакированный стол, а на краю чашки висел вековой пакетик с эрл-грей. — Перевёртыш? — Джонни сидел напротив него, озабоченно нахмурив брови. — То есть… ты меняешь облик, — продолжил он, медленно подбирая слова. — В собаку. Только в собаку? — Да. Саймон смотрел на него из-под светлых ресниц, будто бросая вызов: «Назови меня сумасшедшим, давай». Джонни молчал пару секунд, обдумывая мысль, которая, если быть честным, уже давно варилась в его голове, а потом кивнул. — Ты всегда превращаешься в одну и ту же собаку? Как часто ты можешь это делать? Высокий мужчина выглядел так, будто не ожидал такого лёгкого принятия. Он смотрел на Джонни с удивлением, а потом открыл рот, чтобы выдать первый пришедший в голову ответ: — Эм… да. Да. Всегда был… ну, знаешь, превращался в этого большого чёрного пса. — Саймон не произнёс имени, которое ему дали. — Не могу делать это часто. Этот процесс… тяжёлый для меня. Джонни снова кивнул, полностью осознавая, насколько это тяжёлый процесс. — А что ты тогда делал в том приюте? Не мог обратно обернуться? Ну, с учётом того, как… ты знаешь. Саймон опустил взгляд в кружку и тяжело вздохнул. — Не мог. Я тогда уже долго был… надолго застрял в том теле. — Застрял в облике собаки? — Да. Саймон так и не поднял взгляда. Большим пальцем медленно постукивал по ручке кружки. Джон понял, что ему было стыдно. — Хочешь поговорить об этом? — мягко спросил МакТавиш. — Нет, — буркнул Саймон. — Ты не мой психотерапевт. — У тебя есть психотерапевт? — Конечно, у меня нет сраного терапевта, — фыркнул Саймон, закатив глаза. — Скажи психиатру, что ты иногда превращаешься в собаку, и тебя мигом упекут в дурдом. «Это была шутка?» — Джонни готов был поклясться, что в этих словах промелькнул смешок. — Да, глупый вопрос, — согласился МакТавиш, и уголки его губ чуть поднялись. — Позволь задать ещё один попроще. Саймон всё-таки поднял глаза, удивлённо приподнимая бровь. — Как ты сумел обернуться обратно? — Ты же сказал, что вопрос будет простой. — А разве нет? Саймон нахмурился. Раздражение читалось в каждом напряжённом движении плеч. — Я не уверен, — медленно произнёс Саймон. — Иногда трудно вспомнить целые куски того, что происходило, когда ты был в другой форме, так что я не могу точно сказать, но, думаю, может, я просто снова почувствовал себя в безопасности. «В безопасности?» Джонни не знал, что и думать. Он столько времени ощущал себя настолько не в безопасности рядом с Призраком, что теперь было сложно переосмыслить всё их сожительство как что-то безопасное, даже если это чувство опасности не всегда казалось неправильным. Но в том, как Призрак вёл себя последние пару месяцев, проведённых вместе, был смысл. Как будто он действительно начал доверять Джонни. — Так что да, — продолжил Саймон. — Спасибо. За это. За то, что… не выгнал меня. — Он произнёс это так, будто сами слова царапали когтями его горло изнутри. — Я знаю, это чертовски странно, вся эта ситуация с человеком-собакой, но… да. Спасибо, что не попытался… ну, убить меня или что-то в этом роде. Подобные ситуации иногда случаются, и они никогда не бывают приятными. У МакТавиша внезапно язык точно свинцом налился. — Убить тебя? — переспросил Джонни севшим голосом. — Саймон, хочешь верь, хочешь нет, но ты был не самым плохим спутником жизни. Да, временами пугал до усрачки, и дохлые животные не самый приятный сюрприз, но твоё присутствие… оно будто что-то значило. Если это и было странно, плевать, какая, к чёрту, разница? Саймон уставился на Джонни, как будто у того внезапно выросла вторая голова. — Эм… — выдавил он после длинной паузы. — Ну да. — Но скажи мне, как ты теперь? — продолжил Джонни, мастерски уклоняясь от нарастающего неловкого молчания. — Есть где жить? Саймон уклончиво пожал плечами. — Есть где. У меня всегда есть где. Джонни уверен, что слышал ответы на этот вопрос и получше. Он нахмурился, нижняя губа чуть выпятилась в упрямом намёке на недовольство. — То есть ничего постоянного? — Сначала нужно найти работу. — Ты мог бы пожить здесь, пока ищешь. Саймон моргнул. Раз. Другой. — Ты серьёзно? — Ага. Слушай, я ж перестал бегать по утрам, запустил здоровье… Фразу Джонни прервал хриплый, совершенно удивлённый взрыв смеха. Шрамы на лице Саймона исказились, когда он расплылся в недоверчивой ухмылке, обнажая зубы с выделяющимися клыками. Джонни внезапно почувствовал, как сердце сделало сальто и упало куда-то в живот мешком горячего песка. Но явно не по тем причинам, к которым он привык за то время, когда Саймон был Призраком рядом с ним. Этот мужчина на самом деле, несмотря на шрамы, был чертовски красив. — То есть тебе нужен компаньон для утренних прогулок? — усмехнулся Саймон, совершенно не обиженный. Только развеселившийся до глубины души. — Ну… да. И это тоже, — не отступил Джонни. Улыбка продолжала блуждать по изуродованным шрамами губам Саймона, а в уголке глаз вспыхнуло нечто лукавое, почти хищное. Джонни такого взгляда у него ещё не видел. — Я больше не твоя собака, Джонни. МакТавиш сухо сглотнул. — Я знаю. И не хочу, чтобы ты ею был. — Ну а кого ты хочешь тогда? Парня? «Мы что… Это флирт?» — подумал Джонни, ощутив, что покраснел. Он готов был поспорить на кругленькую сумму, что выглядело это совсем не сексуально. — Ох, да пошёл ты, — усмехнулся Джон, стараясь не выдать нервозность. — Я вообще-то имел в виду кого-то вроде соседа по комнате. Саймон хмыкнул, откидываясь на спинку стула. — А откуда ты знаешь, что я тебе понравлюсь в человеческом обличье? Джонни приподнял бровь, сбитый с толку. — Это ещё что за вопрос? Конечно, я надеюсь, что понравишься. Как пёс-то ты меня устраивал. Саймон закатил глаза. — Это не одно и то же. — Хочешь поспорить? На Джонни опустился долгий, осуждающий взгляд. Такой тяжёлый, что он на миг растерялся, почувствовав, что мог перейти какую-то невидимую черту. — Я могу заставить тебя бояться меня, — произнёс Саймон медленно, размеренно, ровным, тихим голосом. — Так же, как ты боялся пса. В комнате воцарилась тишина. За окном всё так же лил дождь, стуча по крыше. — Нет. Не думаю, что смог бы, — ответил Джонни. — Ты наверняка мастер в запугивании и отталкивании людей. Но теперь я знаю, кто ты, Саймон, и я тебя не боюсь. — Ты делаешь слишком много предположений. — Саймон снова закатил глаза. — Я не дурак. Ты просто парень с особенностями, да и у меня тоже есть зубы. Саймон молчал. Похоже, он хотел что-то сказать, но передумал. Тишина затянулась, и Джонни снова начал раздражаться. — Ладно, вот что мы сделаем, — Сказал МакТавиш, вставая из-за стола. — Я приготовлю тебе диван. Если захочешь остаться, он твой. — Я не помещусь на твоём диване, Джонни, ты на меня смотрел вообще? — простонал Саймон измученно. Джонни замер на секунду, переваривая доводы Саймона. — Тогда ты будешь спать на кровати. А себе я постелю на диване. — Да ёб твою ж мать… Джонни услышал, как Саймон встал со стула — деревянные ножки громко скрипнули по кафельному полу на кухне. — Я ухожу. Не собираюсь заставлять тебя спать на чёртовом диване, господи. МакТавиш замер, а потом резко обернулся. Призрак уже вышел в коридор и успел схватить промокшую кожаную куртку с вешалки. — Подожди, Саймон! — крикнул Джонни, поспешно бросившись следом. — У тебя же все вещи до нитки промокли… — Нормально всё. Я справлюсь. — А если мы просто… вместе ляжем? Кровать большая, нам хватит места. Саймон остановился и тяжело выдохнул, рука уже взялась за ручку двери. — Ты же не хочешь, чтобы я был в твоей постели, Джонни. Джон вспомнил последний раз, когда Саймон оказался там. Огромный, беспокоящий, меняющийся. — Я был бы не против. Улыбка Саймона горькая, сухая. — Нет, был бы. Это я помню точно, — сказал он, натянул куртку и ушёл.

***

Сны так и не прекратились. Ни когда Саймон появился в первый раз, ни когда он исчез. Они лишь изменились, подстроились под то, что теперь вопросы были сняты, а тайны раскрыты. То, что начиналось как кошмар — превращение собственного «Я» в нечто непригодное даже примитивной нервной системы, превратилось в любопытство, которое, в свою очередь, переросло в восхищение. Фигура собаки во снах Джонни больше не приходила, чтобы разорвать его на части. Теперь она наблюдала, изучала. Смотрела на него таким, какой он есть: пятипалое животное. Искорёженное собственным прошлым и пытающееся жить после того, как дверь в мир, который он знал, закрылась для него с отставкой. В этих снах Джонни знал — они одинаковые. Он и пёс. Пёс и незнакомец. Саймон и Джонни. Они были связанные одной и той же чёртовой цепью, лаяли на одни и те же стены в одном и том же вольере для собак. Он чувствовал себя в некотором смысле понятым благодаря образу Призрака, который подсовывало МакТавишу его подсознание. Тёмная пустота, нависающая над его кроватью в четыре часа утра; чёрные как бездна глаза, блуждающие где-то в пределах её формы; странный человеческий голос в глотке существа уже не казался неуместным. Оно говорило с ним. Рассказывало истории, придуманные его же разумом, истории, которые не могли быть правдой, но ощущались настоящими. Каждое пробуждение после этих односторонних разговоров с псом приносило лишь тени смыслов. Вся информация, что уцелела после перехода в реальность, оказывалась нелепой — хрупкими выдумками, оплетающими сердцевину истины, которую он уже знал, но не добавляющими к ней ничего нового. Джонни должен был попросить у Саймона номер. Или хотя бы спросить, есть ли у него вообще телефон. А теперь его единственная надежда на контакт — это отчаянные попытки материализовать того на своём пороге силой мысли. Но жизнь продолжалась. Джонни спал, просыпался, начинал день. Думал, не устроиться ли на подработку на неполный рабочий день, чтобы хоть немного разнообразить будни отставки. Думал, не завести ли хобби. Ужинал, ложился спать и снова видел сны. Дни сливались в один, когда ничего по-настоящему не происходило. Возможно, ему помогла бы резьба по дереву. По крайней мере, он разбирался в ножах и умел с ними обращаться.

***

Час ночи. Саймон снова оказался на пороге дома Джонни. МакТавиш был полностью убеждён, что Саймон больше не вернётся, но вот он здесь. Причина его визита выделялась на его теле кровью и синяками. Джонни ошеломлённо хлопал ртом, пытался подобрать хоть какие-то слова. — Что, блядь, случилось? — вот что в итоге сорвалось с его губ. Саймон лишь прислонился к стене веранды. Он выглядел ужасно. Кровь склеила часть светлых кудрей, а кровотечение из носа украсило нижнюю часть лица засохшей тёмно-красной коркой. Он выглядел так, будто долго не спал, а взгляд его оказался затянут дымкой, которая, по опыту Джонни, могла быть вызвана только алкоголем. — Меня изрядно отделали, — прохрипел Саймон, избегая взгляда Джонни. — Это не важно. Джон помог ему войти в дом, поддержав Саймона, пока тот, прихрамывая, переступал порог. От него пахло виски. — Почему? Кто? — вырвалось у Джонни, когда Саймон с глухим стоном упал на диван, стягивая куртку. — Не важно. У тебя есть аптечка? Джонни умчался в ванную, всерьёз обеспокоенный пятном крови, расплывшимся на передней части толстовки Саймона. Он схватил всё, что смог найти, и вернулся в гостиную. Саймон тем временем задрал подол повыше, обнажая длинный порез, пересекающий правый бок. — Господи, Саймон. — У этих ублюдков были ножи, — невнятно произнёс блондин, коснувшись раны, будто сам не до конца понимал, что это. — Но ты бы видел, в каком виде я их оставил. — Не лапай грязными руками, — упрекнул Джонни, опустившись на колени перед Саймоном и достав всё необходимое для обработки. Он без задней мысли устроился между сильными бёдрами Саймона, наклоняясь вперёд, чтобы обработать рану антисептиком. Саймон вздрогнул от резкого жжения, мышцы живота напряглись, прежде чем расслабиться, а сквозь стиснутые зубы вырвалось короткое шипение. Джонни бросил быстрый взгляд на Саймона, нервный и напряжённый. На лице у того было отнюдь не радостное выражение. — Прости за это, — тихо пробормотал Саймон, — мне больше некуда было идти. — Больница? — Никаких больниц, — отрезал Саймон. Джонни кивнул. Рана, к счастью, оказалась не слишком глубокой. Можно было обойтись специальными шовными пластырями. Просто понадобится целая куча. Саймон вытирал лицо, пока Джонни молча работал — полоска за полоской аккуратно стягивал длинную рану. Порез был чистый, почти изящный — след резкого, размашистого удара, нанесённого кем-то, кто не умел обращаться с оружием. Саймон смог увернуться, но не до конца. — Ты оборачивался? Повисла короткая пауза. Саймон бросил в сторону очередную дезинфицирующую салфетку. Когда Джонни поднял на него взгляд, тот грыз внутреннюю сторону щеки. Нижняя губа едва заметно дёрнулась, как будто он боролся с желанием заплакать. Саймон смотрел куда угодно, только не на МакТавиша. — Это было глупо, — глухо наконец произнёс он. — Я выиграл бой… но всё было плохо. Я… Я не собирался возвращаться сюда, но… У Джонни внутри всё сжалось. Ощущение было таким, будто холодный комок железа ворочался в груди, безуспешно пытаясь разогнать кровь. Он почувствовал тошноту. — Сколько времени прошло, прежде чем ты смог вернуться в норму? — спросил Джон медленно и осторожно. — Часы. Слишком долго. Джонни помнил, каким мучительным и ужасным был этот процесс, как распадающаяся форма зверя стонала и хрипела голосом, напоминавшим что-то среднее между человеческим и собачьим, как плоть слезла с влажным звуком. Он помнил скрючившегося потом Саймона, кашляющего, будто пытающегося вытолкнуть остатки зверя через дыхательные пути — холодного от пота и межклеточной жидкости, дрожащего, как осиновый лист. — Прости, — пробормотал Джонни. Саймон фыркнул, по-прежнему не поднимая глаз. — Заткнись. Это не твоя вина. Джонни стиснул губы в тонкую линию, сжав в пальцах очередную полоску для закрытия раны. — Это может быть легче? Должно быть легче? Саймон лишь пожал плечами. — Раньше, когда я был моложе, было легче. После всего дерьма, что пришлось пройти… уже не особо. Хотя бы в этот раз смог вернуться. — Саймон замолчал, подбирая слова. — Когда слишком долго проводишь в таком состоянии… то пребывание в человеческой шкуре кажется тебе неправильным. Начинает казаться, будто… — Саймон поморщился, передёрнул плечами, выражая дискомфорт. — Будто вся собачья шерсть теперь с неправильной стороны кожи. — Джонни не осознал, что сказал, пока слова не сорвались с губ. Саймон мгновенно перевёл на него встревоженный взгляд: — Да. Между ними снова повисла тишина — тяжёлая, многозначительная. Они смотрели друг на друга, не отводя взглядов, пока Джонни снова не вернулся к ране. Он потянулся за бинтами. В воздухе висел немой вопрос, требующий ответа. — Мне иногда снятся сны. Такое чувство, что они… про тебя. Саймон резко вдохнул, когда пальцы Джонни задели особенно болезненный синяк, прижимая бинт к ране. — Раньше я просто до усрачки пугался в этих снах. Будто внутри что-то менялось, становилось чужим. После армии такое бывает. Страхи становятся частью тебя. Саймон молчал, напряжённо следя за МакТавишем. — Но после того, как я увидел, кем ты был… будто что-то во мне переключилось. Я понял, что… не в порядке. Что всё это время отчаянно пытался быть нормальным, когда на деле у нас с тобой, наверное, общего больше, чем с любым обычным Джимми. И я не говорю, что хоть каплю понимаю, через что ты прошёл и проходишь, просто… я тебя чувствую, Саймон. На каком-то странном, ёбаном метафизическом уровне. Саймон молчал долго, переваривая откровение МакТавиша. Джонни молча закончил перевязку, но не двинулся с места, чтобы встать с пола. Только тогда Саймон наконец произнёс тихо с надрывом: — Я был военным псом. Джон изумлённо выдохнул. — Существовало специальное подразделение, — произнёс Саймон голосом ровным, почти отстранённым. — Мы все были перевёртышами, но никто, кроме нас и командования, об этом не знал. Своеобразная карусель фриков. Большинство из нас просто погибли в поле. Все любят пострелять в собак. Эти слова легли в желудок Джонни каменным грузом. — Мне удавалось избегать смерти достаточно долго, чтобы это окончательно меня доконало. Не буду вдаваться в подробности, но… когда меня комиссовали и отправили домой, всё пошло наперекосяк. В один момент что-то в голове щёлкнуло. Не помню, что именно стало триггером, но я больше не смог вернуться в человеческий облик. Я даже, блядь, не знаю, сколько времени это продолжалось… или как вообще оказался там, где оказался. Саймон смотрел в одну точку на диване, будто пытался прожечь в подушке дыру. Он вцепился в ткань спортивных штанов так сильно, что костяшки побелели. — Это было… — Он запнулся, голос сорвался. — Это было чертовски унизительно. Джонни медленно поднялся с пола. Он сел рядом, сохраняя между ними приличное расстояние, помня о том, как Саймон относился к нарушению личных границ. — С тобой случилось много дерьма, — тихо произнёс Джонни, пытаясь поймать взгляд Саймона. — Но это не определяет тебя. Чёрт его знает, я и сам повидал всякого. Но жизнь продолжается для тех, кто смог выжить. Саймон снова молчал. Но Джонни чувствовал, что слов тут, в сущности, и не надо. — Можно глянуть на твою ногу? Ты прихрамывал. Мужчина задумался на пару секунд, прежде чем тяжело выдохнул носом и закатал левую штанину до колена. Джонни почти сразу понял, в чём дело. Лодыжка распухла до самой голени. Кожа в том месте была тёмно-фиолетовая и выглядела болезненно. — Это может быть перелом, Саймон. — Не перелом. Я же могу наступать на неё. — С трудом. Ты что, проделал весь этот путь пешком? — Я, по-твоему, идиот? Вызвал хренов убер. Джонни молча смотрел на распухшую лодыжку так, будто та его лично оскорбила. Саймон смотрел на неё с тем же выражением. — С такой ногой ты никуда не пойдёшь, пока я рядом, — твёрдо сказал МакТавиш, за что получил возмущённый взгляд. — Серьёзно? Опять это обсуждаем? Ты же знаешь, я могу просто вызвать ещё один убер. — Заткнись, Саймон. Я сейчас принесу тебе ибупрофен, и ты будешь спать сегодня в нормальной кровати. Всё. Вопрос закрыт. Джонни поднялся и ушёл в другую комнату, оставив на своём диване раздражённого перевёртыша.

***

Саймон долго не засыпал. Джонни это знал, потому что и сам не спал. Они просто лежали в его кровати, каждый на своём краю, уставившись в потолок в мёртвой тишине. Они уже говорили о стольких вещах: о травмах, которые в чём-то у них общие; о том, что значило для Саймона превращение, — и теперь кажется, что если задать ещё хоть один вопрос, это разрушит то хрупкое, что возникло между ними. Но в голове у Джонни вертелся нескончаемый поток мыслей. Один вопрос сменял другой, всплывая и стуча по внутренней стороне черепа, как дождевые капли или беспокойные пальцы. Но ни один из этих вопросов сейчас не имел значения. Не в этот момент, не тогда, когда Саймон наконец был здесь, делил с Джонни личное пространство. Если молчание — цена за то, чтобы Саймон остался рядом дольше, чем на час, то Джонни готов был держать рот на замке сколько угодно.

***

Джон проснулся от звука рычания. Это странная смесь человеческого и псового, колеблющаяся между человеком и зверем, вибрирующая где-то внутри, вырывалась сквозь стиснутые зубы. Джонни открыл глаза. Саймон всё ещё был рядом, и в комнате по-прежнему темно. Тело мужчины покрыла тонкая плёнка пота, блестящая в лунном свете, льющемся из окна. Он метался во сне, его плечи были напряжены, грудь тяжело вздымалась. Глаза закрыты, но зрачки бешено бегали под веками, дёргались из стороны в сторону в лихорадочном беспокойстве. Джонни просто смотрел в течение нескольких долгих секунд. Ничего не изменилось: Саймон по-прежнему спал, несмотря на судороги, продолжал извиваться и дёргаться на простынях, а из его горла вырывались странные, глубоко животные звуки — рычание и жалобный скулёж. Джонни не был уверен, что ему следовало делать и нужно ли вообще что-то делать. Но мысль о том, что Саймон мог случайно навредить себе, заставила его подвинуться ближе к мужчине на кровати. Не прикасаясь, Джонни тихо позвал его: — Саймон. Никакой реакции. — Эй… Саймон. Проснись. По-прежнему тишина. Из горла Саймона вырвался звук, похожий на стон раненой собаки. Джонни нервно сглотнул и осторожно положил ладонь на плечо мужчины: — Саймон. Перевёртыш встрепенулся и резко проснулся. Джонни оказался прижатым к собственной кровати прежде, чем его затуманенный сном мозг успел осознать угрозу. Саймон рычал, его сила была подпитана адреналином и яростью. Как бы Джонни ни сопротивлялся, он не мог вырваться. Перед глазами только пустая бездна чужого взгляда. Джонни удалось высвободить руки. Их борьба превратилась в судорожную неразбериху толчков. Вспотевшая ладонь Джонни оттолкнула лицо Саймона в сторону, в то время как горячие, лихорадочные пальцы перевёртыша пытались схватить его горло. — Саймон! Кожа на лице Саймона начала искажаться. Она дрожала и пульсировала, словно под ней что-то двигалось. Кожа натягивалась в отдельных местах, будто это нечто пыталось вырваться наружу. Джонни знал, что это. Процесс был пугающе ускорен по сравнению с тем, что он видел ранее. Джонни перестал отталкивать Саймона. Он позволил ему навалиться на него и вцепился в его загривок. МакТавиш потянул вниз. Прижал Саймона к себе, их тела соприкоснулись от плеч до бёдер. Руки Джонни обхватили массивную фигуру, удерживая его. Жар от перевёртыша казался невозможным. Он излучал его, как раскалённая печь. Под кожей Саймона метался и рвался наружу пёс. Джонни почти ощущал его шерсть. Саймон содрогнулся. Его судорожное, влажное дыхание, доносящееся до уха Джонни, казалось единственным звуком в мире. — Спокойно… — прохрипел Джонни дрожащим голосом. Постепенно бешеный стук сердца Саймона, отдающийся в грудь Джонни, стал стихать. Пёс внутри перестал рваться наружу, отступил в глубину, успокоился. «Господи Боже», — мысленно выдохнул МакТавиш. Джонни, широко распахнув глаза, смотрел в потолок, пока тишина тянулась и тянулась, оборачиваясь тяжестью. До него наконец дошло, насколько сильно он, возможно, только что облажался, буквально удерживая на себе человека, который известен своей ненавистью к физическому контакту. Пусть касался он его ради того, чтобы успокоить. Он медленно начал водить ладонью по широкой спине Саймона — раз уже переступил границы, следовало идти до конца. — Всё хорошо. Ты в порядке, — выдохнул Джонни, стараясь не думать о том хаосе, который творился у него внутри, игнорируя физические реакции, происходящие в его теле. Саймон показался слишком ошеломлённым. Он не двигался, просто дышал, лёжа совершенно неподвижно. Джонни вдруг вспомнил, как впервые сумел вымыть Призрака. Пёс тогда тоже замер напряжённый, но неподвижный. Саймон шевельнулся. Это было почти незаметное движение, но с учётом того, что он лежал всем телом сверху, ощутилось оно как настоящая лавина. Джонни опустил руки по бокам, ожидая, что перевёртыш вот-вот вскочит и сбежит из комнаты. Но этого не произошло. Саймон лишь приподнялся совсем чуть-чуть, чтобы больше не давить на Джонни всем весом, и повернул голову, утыкаясь носом МакТавишу в шею. В мозгу Джонни словно произошло короткое замыкание. Саймон зарылся лицом в изгиб шеи Джонни и втянул воздух, поведя носом вдоль челюсти. Он словно пытался запомнить его запах. «Что-то пошло не так? Саймон не в себе? Это… нормально?» — промелькнули мысли в голове МакТавиша. — Джонни, — прошептал Саймон. Это звучало почти как мольба. Какой-то отчаянный, благоговейный призыв. Губы Саймона коснулись щетины на подбородке Джонни, горячее дыхание коснулось кожи. Дрожь, судорожный вздох. Следующее, что осознал Джонни, — это то, как он лихорадочно искал рот Саймона, прижимался губами к его губам без особого изящества или нежности. Их зубы столкнулись. Из груди вырвался отчаянный стон, принадлежащий то ли Саймону, то ли самому Джону. Поцелуй жадный, почти яростный. Саймон скалил зубы, впиваясь в губы Джонни так, словно собирался проглотить его, а Джонни этого так сильно хотел, что почти чувствовал физическую боль. Он глубоко впивался в рот Саймона, голодный, жаждущий, извивался под ним, пока тело дрожало из-за обострившихся до предела ощущений. — Сай… — выдохнул Джонни, — Саймон… Джонни хотел, чтобы Саймон взял его без остатка. Хотел, чтобы Саймон трахал его до потери рассудка, пока от него не останется ничего кроме безвольной плоти и дрожи, разорванной оболочки, стёртой до самой сути. Он хотел, черт возьми, умереть с Саймоном внутри себя. Хотел, чтобы тот вгрызся в него до боли, заполнил его пустоту, сжал челюстями, остался. Это желание, дикое и необратимое, теперь стало настолько очевидным, что Джонни не понимал, как вообще мог не замечать его. Он хотел, чтобы зверь сожрал его. Саймон практически сорвался на рык, вслепую потянулся к Джонни, грубо коснувшись его сквозь ткань нижнего белья. Нетерпение пронизывало каждое движение. Сдавленный стон вырывался изо рта Джонни, почти незнакомый его собственным ушам. Он поспешно стянул с себя боксёры и сбросил их, пылая и испытывая головокружение от безумного желания. Всё его существо звало Саймона, жаждало быть поглощённым им. Когда пальцы Саймона проникли внутрь, растягивая, это ощутилось как удар эйфории. Боль и блаженство переплелись, прорвались сквозь тело, будто Джонни был сделан из мокрой бумаги. — Ч-чёрт… — вырывалось из него. Саймон вдавливал пальцы глубже, кружил ими, потирал нежное нутро. Прикосновение к простате заставило Джонни выгнуться. Тело горело, извивалось от ощущений, которые хлестали по нервам. — Да чтоб тебя, Саймон… возьми меня… — Голос хриплый, сорванный. — Трахни меня, Саймон! — почти такое же звериное рычание, звериное и требовательное. Саймон укусил Джонни. Впился в него зубами. Сильно. Прямо в шею, туда, где она переходила в плечо. Укусил и зализал. А потом снова укусил, будто Джонни — жевательная игрушка для снятия стресса. Крик застрял в груди МакТавиша, вырвавшись наружу не более чем сдавленным вздохом. Саймон раздвинул Джонни ноги шире и практически втиснулся в крепкое тело под собой. Этот напор граничил с первобытным, животным желанием. Ощущение обожгло, но Джонни почувствовал облегчение. Саймон издал сдавленный звук, не то стон, не то всхлип, уткнувшись в изгиб шеи Джона. Он двигался неровно, прерывисто, погружаясь всё глубже с каждым толчком. — Джонни… Это не занятие любовью, а неистовое, граничащее с отчаяньем совокупление, полное зубов, слюны и дыхания. Джонни прижимался к Саймону с силой, будто боялся исчезнуть. Их низкие стоны смешивались между поцелуями в единое жаркое дыхание. Плоть к плоти, кожа к коже скользили навстречу друг другу. Влажные, жаждущие тела слились в одно, в единый нерв, смазанный кровью и жаром. — Джонни! Саймон кончил с дрожащим, раненым стоном, его бёдра дёрнулись в последнем толчке, вжимаясь до предела. Джонни почти рыдал, сжав его крепче, обвив ногами, словно хотел запереть Саймона в себе и никогда не отпускать. Без слов просил остаться, оставить часть себя, не исчезать. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем хоть один из них шевельнулся. Саймон чуть отстранился ровно настолько, чтобы его обмякший член выскользнул из Джонни, и ровно настолько, чтобы он наконец смог как следует на него взглянуть. Вот он. Его глаза такие тёмные. Почти чёрные. В этом взгляде была целая бездна сомнений, неуверенности, стыда. Джонни так и хотелось дать ему подзатыльник, чтоб вышибить из головы эту дурость. — И что это за взгляд? — усмехнулся МакТавиш, изогнув губы в своей фирменной ухмылке. — По мне так хороший трах — вполне себе законный способ справиться с ночными кошмарами. В тёмных глазах что-то промелькнуло, выражение стало мягче. Саймон недоверчиво усмехнулся. — Чёрт, — пробормотал он. — Я вообще ни хрена не понимаю тебя, Джонни. — Это ещё почему? — Любой другой уже давно бы заорал и сбежал. — Ага, — ухмыльнулся Джонни, взгляд скользнул по телу, всё ещё нависающему над ним то ли с восхищением, то ли с вызовом. — Просто я не боюсь собак.

***

Самшитовые кусты вдоль дорожки покрыты утренней росой. Было тихо. Город спал. Шаги Джонни размеренно стучали по брусчатке, был слышен только лёгкий скрип его кроссовок и тяжёлое прерывистое дыхание. — Не отставай, Джонни! Саймон пронёсся мимо него справа с ухмылкой на лице. Он делал это исключительно ради того, чтобы подразнить Джонни. Как, впрочем, и многое другое в последнее время. — Не торопись, тупица! — крикнул ему в ответ Джонни, явно запыхавшись. Он, надо признать, слишком долго пренебрегал собственной физической формой. Даже Саймон, с его лодыжкой, которая всё ещё иногда доставляла проблемы, без проблем обгонял его. — Я думал, ты хочешь пробежаться, — поддразнил Саймон, сбавив темп, давая Джонни передышку. — Ох, мне больше нравилось, когда ты был псом, — буркнул МакТавиш, тяжело дыша. Саймон рассмеялся. Громко, резко — этот звук нарушил тишину сонного пригорода, как и сам он — воплощённое обещание насилия в мире идеально подстриженных лужаек. — Осторожнее, Джонни, — ухмыльнулся Саймон. — Не только собаки кусаются.