Безногий лётчик

Август 1941. Посёлок Алексеевка под Куйбышевым   Призыв не пришёл. Он стал одним из добровольцев, суя свою карточку в военкомате и доказывая: "мне 18!". В военкомате сидящий мужчина только качал головой, мол "знаю я, тебе нет 18". И ведь правда не было. Ильясу отроду годов 16 исполнилось, таких не берут на фронт, а он суёт свою подделанную карту, всё приговаривая: "да 18 мне! Вы не так запомнили просто." Приходилось вздыхать и мальчишке юному выписывать призыв.   Он был одним из последних, пошедших так. Конец августа 1941. Посёлок Алексеевка под Куйбышевым   Долго прощались. Мамы плакали навзрыд, отцы гордо отпускали сыновей, большая часть парней отправлялось на фронт, один Толик прижимал к груди небольшую шапку, стяннутую с головки, по плечам хлопал каждого, прощаясь с друзьями. Он остаётся, будет работать на заводе, выпускать запчасти и пули. Может потом его и призовут, но это потом.   Вчерашние школьники запрыгивали в автобус, садились на сиденья, на пол, кто стоял. Кто-то остался ждать следующего.   За закрывшимися дверьми транспорта было жарко и душно, спустя минут 15 поездки уже пахло потом, ребята стирали его капли футболками, толкаясь и пытаясь найти себе больше места, лето выдалось жарким и его последствия преследуют сейчас и возможно будут и в сентября.   После автобуса несколько часов поездки в не менее душном презде, пересадка в Ленинграде, наконец Москва и переправка на сам фронт. Ноябрь 1941, Москва.   В землянках на деле душно, когда жарко, совсем холодно, когда ветер и совсем сыро, когда дождь. Иногда бывает, что грязные капли воды проскальзывали через слои земли и между неровно прибитыми досками, заползая в щели и протекая, падали прямо на письма к солдатам, размывая все старания, а делать нечего, писать продолжали через денёк, когда бумага уже подсохнет. Рацион тоже был скуден, сухпайки, добытая вода, перловка, иногда гречка и в целом ничего больше. В горле сушило, воду пили довольно редко. Ходили с вёдрами до ближайшего водоёма или ставили в окопах во время дождя, капли стекали, наполняя до краёв. Но дождь идёт не всегда, а до водоёма не всегда есть время дойти, да и небезопасно это, но всё-таки время от времени ходят. А сейчас, перед зимой стало холоднее, зато от ужасов обезвоженной смерти появилось некоторое спасение. Хоть какое-то.   Фильтр дешёвой махорки сгорал медленно, была она зажата меж зубов. Под руками шуршал бинт, она медленно поднимала ногу военного, перевязывая рану. —А ты боялся, жить будешь. - приговаривала она, выпрямляясь и вытаскивая сигарету. Быстро тушила её о деревянную балку, кидая куда-то под ноги и топча носком обувки. Совсем не по врачебному и без уважения к пациенту. Она немного закашлялась от последней затяжки.   Лежащий на небольшой твёрдой койке солдат, подрагивал, выглядел бледным и мёртвым. Его открывающийся и еле закрывающийся рот издавал кряхтящие звуки, больно было ломать ногу и восстанавливать её. Если бы только не это крушение, ещё и врач ведёт себя так беспечно, в операционной перед этим врачом чувствовалась только диссанитария. —Ну что лежишь печальный такой, солдатик? Я позову кого-нибудь из ваших собратьев или может найду тебе свободное местечко. - поддёргивала грязный халат девушка, расправляя в стороны, убирая ладони в карманы брюк.   Дверь за ней громко захлопнулась. Лётчик осторожно поворачивал голову в сторону двери и обратно. Боль в ноге жгла. Жгла сильно. *** —Итак, друзья солдаты, у вас скоро будет новый друг. - Говорила она, спускаясь по лестнице на второй этаж.   Переступала через расположенных на полу раненных, те кому не нашли койку или видимо упавшие, которых поднимать не спешили и вовсе, но она всё же записывала у себя в блокнотике. Долго искала, нашла. Один из некогда живых солдатов не издававший не звука и не моргавший. Она долго мерила пульс, убеждаясь в смерти, покивала сама себе, чиркнула в небольшом блокноте заметку и ушла.   Мертвеца убрали через день-два, когда освободились некоторые санитары. Туда перетащили раненного лётчика, который до этого так и контовался на грязном операционном столе за неимением выбора, порой его перетаскивали на койку рядом и ему приходилось смотреть или слушать, как оперируют других. Теперь лежал на твёрдом диване, порой казалось, что из него выпрыгивают пружины, впиваясь в спину, царапая одежду и создавая дискомфорт при поворотах и лежанию на спине. Попытки разговоров с теми или иными солдатиками успехами не увенчивались и приходилось утопать в скуке, вечном шуме каталок, кряхтениях, стонов и порой взвывов боли от соседов, время от времени ходили врачи и санитары, та хирургша, что его лечила тоже, но за ней после всегда выносили кого-то мёртвого и заносили живых раненных. Порой начинало казаться, что возможно здесь умиреть и от скуки, а не только от диссанитарии, по ошибке врачей, оставшись погребённым заживо, или от болевого шока, неправильно выполненной операции. И так день за днём. Декабрь. Москва, 1941.   Хирург переворачивала листочки блокнота, идя по коридору второго этажа. Рукой махала за собой, подзывая высокого, плотного телосложения парня. Находила мертвеца или почти мёртвого, нужно освобождать места, даже не смотря на то что на самом деле большую часть уже успели перетащить в метро, туда же куда и обычных жителей, пострадавших от бомбёжек. Да, бомбили Москву в последнее время сильно и не могла она никоим образом оправится от извечных нападок немецких фашистов. Лётчик еле поднимал взгляд, пытаясь разглядеть кого привела хирург через пелену извечной огонии, перетекающей от ноги в мозг и заставляющей плавится от неё же. Хирург помечала у себя в блокнотике что-то вновь, а сама усаживала парня на кресло. Приглядываясь, можно понять, что сделано оно из того же материала и что явно потрёпано не менее, чем диван лётчика. Выскакивающие пружины, впивающиеся в спину, ободранная кожа, освещая мир из чего состоит кресло. —Ты ещё живой? - в какой-то момент донеслось совсем рядом. Лётчик с трудом поднимался на локти, опуская голову на грудь, среди размывающегося коридора больницы он вылавил лицо нового. —Она уже ушла? - ворочал головой он, пытаясь высмотреть внезапно пропавшую из виду хирурга. —Ты про Викторию Алексеевну? Она-то давно уж ушла - отвечал, потирая левой рукой загривок, новый больной. Лётчик пробовал сфокусировать взгляд, улавливая наконец - у бойца сломана правая рука. Он с трудом проглотил ворочующийся где-то в горле ком. —Как тебя зовут? Никто тут кроме тебя мне и отвечать не отвечает. - задавал вопрос юноша. - будто и померли все... —Кирилл Глухов. - с трудом тянул руку лётчик. —Ильяс Измаилов. Просто Ильяс, - пожимал левою рукою руку больному. Разъединённые руки повели за собой отчего-то тревожное безмолвие, нарушаемое только шуршанием дивана и тихим кряхтением Кирилла. Разбавлялась она так же тихим постукиванием каблуков по полу где-то на лестничном пролёте и приглушёнными голоса, один из них однозначно принадлежал той самой хирургу. Двое парней оставались так и смотреть друг на друга, разве что Кирилл положил свою голову на диванный подлокотник. Ильяс же в свою очередь так и стоял, в неловкости почёсовая руку в гипсе. —Чешется? - Кирилл, как уже несколько давний здешний житель, задавал простой вопрос. Получал кивок и продолжал - Не беспокойся, скоро привыкнешь. Ильяс кивнул и всё-таки сел на кресло, любезно предоставленное хирургом. -И надолго ты тут? - спрашивал Кирилл, потянув руку вверх. -Виктория Алексеевна сказала, что нет. Перелом не сильный, скоро вернусь на поле. - от глаз не скрываются зажатые губы. -Боишься возвращаться? -Да, немного.. - неловко признаётся Ильяс, отводя взгляд. И снова наступает тишина. Совсем рядом слышится топот небольших каблучков, явно женских. Рядом уже виднеется молодая девушка со светлой копной и зелёными глазами, нос с горбинкою, греческий, одета в юбочку, туфельки с небольшим каблуком, рубашонку и халат сверху накинула медицинский. На груди халата сверкает её имя, пока не понятно сдалека, да и неинтересно. Она подходит ближе, заглядывает на солдатов, осматривает гипсе и диктует строго: -Глухов, за мной, на осмотр ноги. - кивает она в подтверждение своих же слов. На груди снова проблёскивает имя: "Светлана Александровна Рызлейцева" Кирилл лениво подтягивал свою тушу на руках, садясь, костыли подхватывал и плёлся, хотя скорее прыгал, за санитаркой Светланой. Он шёл тихо и нехотя, кивая на прощание Ильясу, якобы "не факт, что вернусь, так что пока". В кабинете на койке лежал какой-то пациент, а на операционном столе ещё растекалася кровь. Её Виктория Алексеевна и убирала старательно уже не белой, намоченной тряпкой. Она что-то кряхтела себе под нос и её непонятное бормотчние разносилось неприятным эхом по кабинету. -Виктория Алексеевна, - звала её санитарка, подходя ближе и одёргивая за плечо. -А, уже пришли? - Виктория Алексеевна обернулась и в её рту дёрнулась сигарета, оказалось, что она опять курит тут. Оно удивительным и не было. Наверху была открыта форточка и к ней тянулся дым. Лежащий на койке пациент морщился и непонятно то-ли от боли, то-ли от дыма. Кирилл тоже чуть двинул губами, морщась. -Виктория Алексеевна, ну постыдились-то хоть бы в операционной! Для этого курилка есть. - Рызлейцева недовольно нахмурилась и закашлялась, когда хирург вытащила со своего рта сигарету и выдохнула дыма прям ей в лицо. -Не хочу. Там одних солдат тьма тьмущая, а тут я хоть сама курнуть могу. - ухмыльнулась Виктория Алексеевна, собираясь продолжить свой прикур. Светлана Александровна выдохнула, не давая докурить, забрала сигарету у хирурга. Она не была конечно против её курения, да и даже сама могла иногда и курнуть, но не в операционной, пока отмываешь операционный стол от крови же! Санитарка потушила быстро сигарету, подошла ближе к форточке, взбираясь на лавочку и выкидывая на улицу обуглившийся окурок. Виктория Алексеевна как-то погрустнела, даже кажется печально простонала. -Так, Глухов, на операционный стол. - наконец возвращается хирург к стоящему, оперевшись на костыли, парня в дверях. Она закончила протирать стол, выкидывая тряпку в раковину. Она отмыла руки от крови, но вот халат так и был в красных пятнах. Виктория Алексеевна быстро мыла руки, пока Кирилл кряхтел, усаживаясь на высокий операционный стол, его под руки хватала Рызлейцева, помогая залезть и сесть поудобнее. Бинт развязывать именно санитарка начала, а уже когда Виктория Алексеевна отряхнула руки от капель воды и подошла, санитарка чуть отошла, давая хирургу побольше места. Нога под бинтом ничем хорошим не сулила. -Глухов, напомни, когда в последний раз ты был у меня на осмотре? - прихмурилась она, глядя на ногу. -Месяц, другой назад наверное. - старался отвести взгляд от своей покалеченной, заходящейся гноем ноги Глухов. -Виктория Алексеевна, резать? - спросила санитарка, уже подготавливая инструменты. Хирург вздохнула глубоко, как-то даже печально кивнула, но печально скорее за своё небольшое свободное время и возможность вылечить большее количество людей, а не ампутировать одну ногу у лётчика. Сначала накачали спиртом, именно что влили в него, а не на рану, хотя на неё тоже. Залив спирт в Глухова, Виктория Алексеевна не погнусилась и самой отпить, ловя кинутый грозный взгляд санитарки. -Ну что? Ты думаешь я на трезвую голову ногу пилить буду? - только и оправдалась хирург, беря в руки пилу и откладывая фляжку. Рызлейцыва ей так и быть только кивнула, перевязывая ногу тканью, верёвками, чем попадётся вообщем, повыше. Потом санитарка вышла и вернулась уже с высоким парнем, короткостриженным, в мятом медицинском халате, запачканом в пятнах выцветшей крови, видимо пытался её замочить и стереть, под которым были даже более мятые кофта и брюки. На груди его халата поблёскивал бейджик, на нём было выведено крупными буквами: "Дубинин Матвей ..." - и чуть поменьше под большим текстом: "мед-брат". Он прошёл мимо операционного стола, огибая его и вставая сбоку, крепко держит ногу Глухова, чтобы не дёргался и не мешал. Рызлецева подбежала следом, хватая руки, выводя их наверх и крепко прижимая запястьями к металлическому покрытию стола. Хирург рассекает ткани кожи довольно аккуратно, пусть и быстро с помощью скальпеля, стараясь задеть, как можно меньше ещё живой кожи. Лётчик морщится, хмурится и жмёт зубы друг к дружке, всё-таки порой задевали и ещё живые остатки кожи, но и правильно, уж лучше лишиться части, чем умереть в целом. Она, Виктория Алексеевна, как можно быстрее дёргает за плечо Дубинина и тот хватает зажимы, стараясь по аккуратнее сжать ими сосуды. Хирург тем временем подыскивает нужные нервы, обрезал их на определённом уровне и подшивая к мышце. Глухов сжимает зубы, пытаясь не орать, как резанный(хотя по сути такой он и есть). Виктория Алексеевна пожалуй даже слишком легко подняла пилу, будто её не гложет ни страх за жизнь пациента, ни что-то ещё. Она замахивается и пилит кость. Глухов он смотрит на мед-брата и санитарку. Один отводит взгляд, отворачивается, морщится, хмурится и его лицо выражает несколько смешанные чувства, будто некоторый страх и отвращение взболтнули, помножили, как минимум, на двое и перемещали в странную, неприятную и склизкую кашицу. Вторая жмурит глаза, тоже воротится в сторону, только заметно, что по горлу туда сюда катается комок то-ли слюны, то-ли может быть рвоты от вида этого всего, а вот хирургу как-будто бы всё нипочём. Кость отрубилась на самом деле даже будто слишком легко, хирург аккуратно подпилила и зашила место ампутации. Она кивнула своим коллегам, глянула на всё-таки потерявшего сознание под конец сия процесса Глухова и вышла из операционной. Рядом послышался шум, видимо больного, что лежал на кушетка вырвало от такого вида. Санитары глубоко вздохнули, Дубинину пришлось относить лётчика на нужный этаж, а Рызлейцева осталась в операционной, подбегая к пациенту и стараясь ему помочь. Она поглаживает его по спине и вытирает платочком из кармана халат ему рот.