Сотканный из мрака

Баки давно и уверенно был на «ты» со своими кошмарами. Боли, стыду и прочей тьме внутри он уже однажды смотрел в глаза с ужасом — когда вспоминал свою жизнь, стертую из головы обнулениями. В его мучительных снах сцены прошлого выглядели не менее реальными, чем в Войде, а порой порождали химер куда страшнее того, что хранила память. Нормального человека подкосил бы любой эпизод, вынутый, как карта, из колоды перетасованных фокусником кошмаров прошлого, но Баки в конечном итоге не был нормальным. Пусть его превратили в супера против воли, но сыворотка Золы сделала свое дело: все хорошее стало великим, все плохое — ужасным. Все усилилось. А в те далекие дни, когда Баки метался пристегнутым к операционному столу, хватаясь за холодный металлический край тогда еще обеими теплыми ладонями, самым ярким огнем в нем горело желание выжить. Оказаться достаточно стойким, чтобы вынести все то, что делали с ним. Сыворотка ответила на его нужду, как джинн из волшебной лампы. Баки-суперсолдат, пока еще не Зимний, но уже и не обычный человек, мог пережить что угодно. Сколько раз за следующие десятилетия он подставлялся под пули, неосознанно ища смерти — но тело снова и снова заживляло раны, сращивало переломы. Сколько раз он ломал себя вынужденно, заставляя спустить курок, глядя в чьи-то распахнутые от страха глаза, сколько раз ломали его самого — гибкая психика позволяла вязать из себя узлы. К встрече с Войдом он дошел, порядком истрепавшись, но оставшись все таким же гибким. В то время, когда остальные соратники замирали в онемении, как олени в свете фар, встав лицом к лицу со своим темным прошлым, Баки шел через лабиринт тлена и безысходности, как нож сквозь масло. Все это он многократно прокручивал в голове во сне и наяву, выжав яркость и контраст до предела, так что, встав напротив реальности тех воспоминаний, только удивлялся, потому что теперь они казались ему обыденными. Его рецепторы боли и ужаса утратили чувствительность, как кончики пальцев шаолиньского монаха-воителя, годами оттачивавшего удары по рисовым зернам. Если ему и понадобилось столько же времени, сколько и остальным, в тот первый раз, то лишь потому, что карт в его колоде было в разы больше. В последующие попытки он листал свои худшие мгновения с патологическим интересом, обнаружив под слоем снега палую листву. Под максимально болезненными воспоминаниями из хит-парада худшего за всю жизнь хранились моменты, казавшиеся худшими тому ему, который еще не подозревал, насколько страшное ждет его впереди. Поняв это, Баки рыл память, как пес, небрежно отбрасывая лапами гнилье. Пока не нашел сокровище. До войны, до всего, что случилось, он искренне считал это самым ужасным моментом своей жизни. Теперь не мог смотреть иначе как с теплой улыбкой. Отец застал их со Стивом. Вернулся раньше времени и вошел как-то очень быстро, едва повернув ключ в замке, они только и успели, что убрать друг от друга руки, но все и так было очевидно. Они оба со Стиви были растрепанные и зацелованные, рубашки расстегнуты, подтяжки спущены с плеч, этот беспорядок в одежде смотрелся хуже, чем если бы они оба были голыми, отец сразу все понял. Сдернул Баки с дивана и со Стива за ухо, вырвал из шлевок ремень и лупил не глядя, пока не схватился за сердце, потом упал и хрипел, пока Баки несся по жарким летним улицам за врачом, а Стив бестолково метался по кухне, принося то попить, то влажное полотенце. Отец выжил и ни разу не заговаривал о том, что случилось, Баки думал даже, что от шока тот позабыл, какой картины не вынесло его сердце. Как нелепо, что вот это вот было самым страшным кошмаром Баки до того, как в двадцать пять он ушел на войну. Тренировки с Войдом были идеей Боба и его психотерапевта. Психотерапевт, понятное дело, не знал, с кем имеет дело, поэтому слушать его не стоило, все эти «просто побыть в этом мрачном состоянии, позволить себе почувствовать негативные эмоции, а не пытаться запирать их внутри» могли привести к куда более страшным последствиям, чем просто срыв одного наркомана. Но Боб хотел научиться контролировать себя, и для мира, само собой, было безопаснее, если бы у него получалось, к тому же он сидел на таблетках, с которыми его заносило гораздо меньше, одним словом, им всем пришлось подписаться. Бобу было очень неловко просить их помощи, Боб был только рад каким-то способом отплатить им за то, что качественно битые жизнью супергерои вновь и вновь вынуждены были проходить сквозь лабиринт собственных кошмаров, чтобы помочь ему выкарабкаться из Войда. Наверное, поэтому Боб ничего не сказал, когда Баки в том воспоминании юности небрежно оттолкнул свою копию и шагнул к смущенному Стиву, обнял его колени. Боб ничего не сказал и когда Баки, посекундно выучивший это воспоминание, подхватил Стива и унес в спальню. Под звуки ударов, под хрипы отца, вплоть до самой хлопнувшей двери у них было несколько драгоценных минут вместе. Труднее всего было убедить Стива не рваться туда, но Стив из его воспоминаний оказался податливее, чем несгибаемый реальный. Был. Это маленькое невзрачное «был» разбивало ему сердце на тысячу осколков вот уже четыре года. Стив в прошедшем времени. Стив в прошлом. Стив в тот солнечный день на платформе возле руин комплекса, когда Баки обнял его в последний раз. Самый ужасный момент жизни Баки: когда Стив от него ушел. Глупое подсознание не включало этот день в хит-парад ужасов и кошмаров Баки Барнса, потому что тогда, в тот момент, ему не было больно. Больно стало потом, когда он понял, что произошло. Шах и мат, подсознание: куда там пыткам и убийствам гражданских, уж если чем и можно было раскатать Зимнего Солдата, так это тем днем. Но как Баки ни старался, найти в лабиринте Войда расставание со Стивом так и не смог. Нашел только тот раз, когда они были еще юными и наивными, с отцом. У него не было плохих воспоминаний со Стивом. Стив… С ним всегда было только хорошее. Даже когда вокруг ломался на куски мир. Баки, перемолотый девятью десятками лет жизни, с железной рукой, жесткой щетиной на щеках и морщинами на лице, неизменно чувствовал себя чудовищем, обнимая этого нежного, чистого и почти невинного Стиви из прошлого. Но Стиви не видел его шрамов, будто смотрел внутрь: где каким-то чудом еще жив был тот зеленый мальчишка, с которым они тискались на диване. Стиви раз за разом становилось легче убедить в том, что мистер Барнс выживет и без его хлопот. Стиви раз за разом обретал черты из совсем других времен и воспоминаний. Стиви обнимал его в ответ все крепче и позволял делать с собой все что угодно. Стиви трогал его так, что казался реальнее реальности. И однажды Стиви остался в его руках, когда вокруг растаял мрак. Он удивленно озирался, жался к Баки, дичился Боба, Лены и прочих, но не исчезал. Одновременно походил на себя из воспоминаний и немного отличался, как, впрочем, всегда отличаются от воспоминаний настоящие живые люди. Стойко терпел тесты и анализы, когда срочно вызванный Беннер пытался разобраться, что он такое. По всему выходило, что Войд соткал по чертежам Баки клон, как 3D-принтер. Что они, в сущности, знали о способностях Хранителя? В тот недолгий час, когда с ним пытались бороться, он казался всесильным. Быть может, он не шутил, когда называл себя богом. Когда Алексей и Лена вывели из Войда Наташу, Баки был давно и уверенно женат на набирающем популярность художнике с несгибаемым моральным стержнем, послушно сопровождал его на пикеты, носил с собой ингалятор от астмы в одном из многочисленных кармашков для амуниции и ни о чем не жалел.