Мысли, что пожирают

Тиканье. Оно билось в висках Джона Кэрвера, упрямое и назойливое, как застрявшая в зубах рыбья кость. Не реальное тиканье часов – те тихо светились циферблатом на потрескавшейся панели старенького автобуса – а внутренний метроном паники. Полночь. Почти полночь. Первый день. Первая работа. Слова крутились в голове, беличье колесо беспокойства. Он судорожно сжал колени ладонями, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Ладони были липкими, несмотря на прохладу ночи, проникавшую сквозь приоткрытое окно. Запах пыли, дешевого пластика кресел и чьих-то давно съеденных чипсов висел в воздухе густым, неаппетитным туманом. Он снова вытащил телефон, дешевенький, с поцарапанным экраном. Яркий свет заставил его щуриться. “23:40.” Сердце дернулось, как пойманная на крючок рыба. “Двадцать минут. Всего двадцать минут до начала смены. И неизвестно сколько еще идти от остановки.” Мысль о том, чтобы опоздать в первый же день, на первую в жизни настоящую работу, вызывала прилив тошноты. Представление о разочарованном, а то и злом взгляде менеджера, мистера Грэббса заставляло его съежиться. — Не думаю, что опоздать на работу в первый же день – хорошая идея, – прошипел он себе под нос, звук собственного голоса в почти пустом автобусе показался ему странно громким, уязвимым. Он резко сунул телефон в карман джинс, будто пряча улику. И в этот самый момент автобус взвыл. Не просто заскрипел тормозами, а издал протяжный, мучительный стон, словно стальной зверь, получивший пулю в легкое. Резина завизжала по мокрому от недавнего дождика асфальту, корпус качнуло так резко, что Джона швырнуло вперед, лбом чуть не стукнувшись о спинку переднего сиденья. Сердце прыгнуло в горло, перекрывая дыхание. За окном, в темноте, промелькнул уродливый, покосившийся знак остановки – просто ржавая стрелка, вонзенная в грязный ком земли на обочине. «Кленовая Лента!» – рявкнул водитель, голос хриплый, лишенный всякой интонации, как будто он объявлял не остановку, а приговор. Джон вскочил, ноги ватные. Автобус, все еще постанывая и скрежеща, замер. Двери с пневматическим присвистом распахнулись, выпуская наружу струю затхлого тепла. Вместе с ней ворвался ветер. Летний, да, но не просто прохладный. Леденящий. Он пробирался под тонкую куртку Джона, обвивал шею, словно невидимая, влажная рука. Ветер нес с собой запахи – прелой листвы, далекого болота и чего-то еще… металлического? Кислого? Джон не мог определить, но запах был нездоровым. Он спрыгнул на обочину. Гравий хрустнул под кедами. Двери тут же захлопнулись с глухим ударом, и автобус, содрогаясь всем своим потрепанным телом, рванул вперед. Красные огни задних фар быстро растворились в черноте, оставив Джона в полной, оглушающей тишине. Тишине, которая внезапно показалась ему не просто отсутствием звука, а чем-то живым. Давящим. Он стоял посреди темноты, слушая, как его собственное сердце колотится о ребра, как кровь гудит в ушах. Сверчки? Нет. Ни шелеста листьев, ни уханья совы. Только этот тяжелый, ненатуральный покой. И ветер. Все тот же, зловеще-прохладный ветер. Он повернулся, оглядываясь. Дорога – Кленовая Лента – уходила в обе стороны, исчезая во мраке, извиваясь между высокими, почти смыкающимися кронами деревьев. Черные стены леса. Впереди, метров через двести, может, триста, горел свет. Желтый, резкий, неестественно яркий в этой всепоглощающей тьме. Заправка. «Оазис», – пронеслось в голове Джона, но мысль тут же показалась глупой. Ничего оазисного. Скорее, маяк в мертвом море. Или приманка. Он сделал первый шаг по обочине. Гравий хрустел слишком громко в этой тишине. Каждый шаг отдавался эхом в его черепе. Он чувствовал спиной пустоту дороги, темноту леса по бокам, будто они сжимались, дышали ему в затылок. Просто нервы. Первый день. Все так себя чувствуют. Он попытался внушить себе это, но тревога не унималась, а лишь клубилась плотнее, как туман, поднимающийся с придорожных канав. Чем ближе он подходил, тем яснее вырисовывались контуры заправки. Два острова с бензоколонками – старые, краска на них облупилась, показывая ржавые болячки. Навес, под которым они стояли, казался слишком высоким и пустым, как скелет гигантского насекомого. Само здание – низкое, приземистое, из серого шлакоблока. Большую часть фасада занимали огромные окна, заляпанные грязью и мошкарой, притянутой светом. За ними виднелись стеллажи с товарами, тускло освещенные мерцающими люминесцентными лампами. На крыше – неоновая вывеска: «КАПИТАН КРЭКЕР: ТОПЛИВО, ЕДА, ВСЕ ДЛЯ ДОРОГИ». Несколько букв в слове «КРЭКЕР» не горели, превращая название в бессмыслицу: «КАП ТАН РЭ ЕР». Неон шипел тихо, зловеще, излучая больное, желтое свечение. Оно отбрасывало длинные, искаженные тени от колонок, превращая их в корявые фигуры, замершие в неестественных позах. Главный свет исходил от фонарей на высоких столбах по углам территории. Они заливали асфальт резким, почти белым светом, но не рассеивали тьму вокруг, а лишь подчеркивали ее непроницаемость, создавая четкую границу между островком света и бездной ночи. Внутри, за грязными окнами, в глубине магазина, горел еще один свет – тусклый, желтоватый, вероятно, над кассой. Но самого кассира видно не было. Оквозь стекла просматривалась лишь пустота. Джон подошел к началу освещенного участка асфальта. Ветер здесь стих, будто не решаясь пересечь невидимый барьер. Воздух под навесом пахло бензином, маслом и пылью – знакомые, даже успокаивающие запахи. Но под ними, едва уловимо, витал тот же кисловатый, металлический оттенок, что он почувствовал на остановке. Старые трубы. Или ржавчина. Да, наверное. Он остановился, переводя дух. Вот она. Его новое царство на следующие восемь часов. «Капитан Крэкер». Место, где он будет продавать сигареты, чипсы и бензин соляркам полуночным дальнобойщикам и редким местным жителям. Нервы немного отпустили, уступив место банальному страху перед неизвестностью новой работы. Он шагнул на заправленную светом территорию, его тень резко метнулась вперед, слившись с другими, отброшенными колонками. Он направился к дверям магазина, к тусклому желтому свету кассы. И тут свет в окне кассы моргнул. Один раз. Быстро. Как нервный тик. Будто кто-то внутри чиркнул спичкой или… или просто на мгновение отвернулся от лампы. Джон замер. В горле пересохло. Старая проводка. Перепад напряжения. Обычное дело для таких дырь. Но почему тогда по спине пробежал ледяной паук? Почему тишина вокруг внезапно показалась напряженной, будто кто-то невидимый затаил дыхание, наблюдая за ним из-за ближайшей колонки, из черной щели между деревьями, из самой этой старой, пахнущей бензином и чем-то нездоровым, заправки? Он сглотнул комок в горле, сжал кулаки в карманах куртки – ладони снова были влажными – и решительным шагом двинулся к дверям. Первый день. Первая работа. Надо заходить. Дверь, обитая потрескавшейся искусственной кожей, издала жалобный писк, когда он толкнул ее. Запахи усилились: пыль, старое масло, сладковатый аромат попкорна из микроволновки и… что-то еще. Что-то сладковато-гнилостное, как заплесневелый хлеб, смешанный с химической отдушкой освежителя воздуха. Джон переступил порог. Колокольчик над дверью звякнул одиноким, тревожным звуком в пустом помещении. — Э-э... Здравствуйте? – его голос сорвался, прозвучав неуверенно и слишком громко в этой гулкой тишине. – Я... Джон Кэрвер. Новый сотрудник? Ответа не последовало. Только тихое гудение холодильников с напитками и мерцание люминесцентных ламп над головой, отбрасывающее на стены прыгающие тени от стеллажей, забитых банками, пакетами и коробками. Где-то в глубине, за стойкой с кассой, ведущей в подсобку, висела занавеска из пластиковых бусин. Они были неподвижны. Джон сделал шаг вперед. Его кеды громко чмокнули по линолеуму. Он подошел к кассе. На стойке лежала открытая пачка сигарет, рядом – пепельница, полная окурков. На мониторе кассового аппарата тускло светились зеленые цифры. Но никого. — Мистер Грэббс? – позвал Джон чуть громче, чувствуя, как тревога снова поднимается, холодным туманом застилая мысли. – Элвин Грэббс? Я к... к началу смены. Пластиковые бусины занавески чуть колыхнулись. Как будто от сквозняка. Но двери были закрыты, окна тоже. И тогда из темноты подсобки донесся звук. Не голос. Скорее...скрежет. Металлический, медленный, как будто что-то тяжелое и ржавое волокли по бетонному полу. Дверь в подсобку распахнулась не плавно, а дернулась, как будто ее толкнули ногой. Пластиковые бусины с шумом разлетелись в стороны, ударившись о дверной косяк. Из темного прямоугольника проема вышел мужчина. Он не просто вышел – он “вывалился” , как мешок с мокрым песком, сделав один неуклюжий шаг и тяжело опершись о прилавок. Лет сорок, может, чуть больше, но выглядел на все пятьдесят. Лицо – топографическая карта усталости и чего-то еще: глубокие, как овраги, морщины у рта, запавшие глаза с синеватыми мешками под ними, небритые щеки, отливавшие серым. Волосы, редкие и сальные, торчали в разные стороны. На нем была такая же синяя рубашка с вышитым логотипом «Капитан Крэкер», какую Джон сейчас держал в руках, но она была заляпана темными пятнами – то ли маслом, то ли чем-то иным, бурым, подсохшим. От него пахло потом, старым табачным дымом, дешевым кофе и… слабым, но отчетливым запахом чего-то химически-медицинского, вроде йода или старой аптечки. — Мистер Грэббс? – Голос Джона прозвучал тише, чем он хотел. Звяканье бусин все еще отдавалось в тишине магазина, смешиваясь с навязчивым гулом холодильников. Мужчина медленно поднял глаза. Глаза были мутные, как грязные лужи, с красными прожилками. Он уставился на Джона без интереса, будто рассматривал очередную банку консервов на полке. — Да, я. – Голос был хриплым, как ржавая пила. – Кто интересуется? Он знал. Джон видел, что он знает. Но формальность, видимо, была частью ритуала. — Я Джон Кэрвер. Новый сотрудник. Мы с вами сегодня… вчера, то есть… говорили по телефону. – Джон почувствовал, как жарко стало под курткой. Тот скрежет из подсобки… был ли это Грэббс? Грэббс моргнул раз, два, медленно, словно тяжелые веки были ему в тягость. Потом его губы, сухие и потрескавшиеся, растянулись в подобие улыбки, обнажив желтые зубы с широким промежутком спереди. — Ах… – Он протянул звук, будто вспоминал что-то очень далекое. – Точно. Кэрвер. Совсем забыл. – Он не выглядел смущенным. Скорее… отстраненным. Он отодвинулся от прилавка, пошатнулся и сделал шаг к Джону, неуклюже обходя угол кассы. Его походка была шаркающей, одна нога слегка волочилась. – Ну что ж, добро пожаловать на борт «Титаника», пацан. – Он хрипло закашлял, вытирая рот тыльной стороной ладони с грязными ногтями. – Пойдем, покажу, где твой спасательный круг висит. Инструктаж был коротким, сумбурным и пропитанным равнодушием, граничащим с презрением. Грэббс водил Джона по узким проходам между стеллажами, тыкая толстым, обкуренным пальцем то на кассовый аппарат («Бей по кнопкам, пока цифра не совпадет, или покупатель не сдохнет от нетерпения»), то на стойку с сигаретами («Не продавай пацанам, которые больше на щенков похожи, чем на мужиков, хотя… хрен их различишь ночью»), то на дверь в подсобку («Туда – только по нужде. И не рыпайся в ящики. Мои»). Он показал ему крошечный закуток за кассой с вешалкой и ржавым шкафчиком («Твои доспехи»), туалет («Смывай за собой. И не засиживайся»), и микроволновку («Греет пирожки, как ядро пушки. Не суй туда голову»). Запахи усилились: сладковато-гнилостный аромат теперь явно смешивался с запахом старой еды из мусорного ведра и химической отдушкой дешеленного освежителя воздуха, который Грэббс пшикнул пару раз прямо перед носом Джона. Воздух стал густым, липким. Джону стало дурно. Он старался дышать ртом, кивая на каждую бессвязную инструкцию. Грэббс говорил быстро, монотонно, словно заученную мантру, временами пошатываясь и хватаясь за полки для равновесия. Его глаза то теряли фокус, уставившись куда-то за спину Джона, в темный угол магазина, то резко, почти животно, метались по Джону, будто оценивая его на прочность. — …и главное, – Грэббс внезапно наклонился ближе, и Джон почувствовал волну старого табака и кофе с примесью чего-то кислого. – Не шуми по ночам. – Он понизил голос до шепота, который был страшнее крика. – Они не любят шума. Особые покупатели. Слушай музыку в одном наушнике. И не выходи без нужды. Свет под навесом – твой друг. За его пределы – ни-ни. Понял? Джон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. «Особые покупатели». Фраза повисла в липком воздухе, обрастая жуткими образами. — Ну и… если что… – Грэббс махнул рукой в сторону старого, потрескавшегося телефона за кассой. – Звони. Но только если совсем пиздец. Не по пустякам. Я выспаться люблю. – Он снова закашлялся, долго и мучительно, будто что-то отрывая от легких. – Всё понял? — Да, – выдохнул Джон, его голос звучал чужим. Он уже держал в руках синюю рубашку с вышитым клоуном-капитаном. Она была жесткой, пахла дешевым стиральным порошком и чем-то чужим, потным. — Вот и отлично. – Грэббс потянулся к крючку рядом с дверью и снял потрепанную кожаную куртку. Надевая ее, он кряхтел, как старый шкаф. – Я утром приеду. Смена до семи. Не проспи подсчет кассы. – Он двинулся к выходу, его шаркающая походка казалась еще более неуверенной. Он не оглянулся, не пожелал удачи. У двери он остановился, его рука легла на ручку. — И, Кэрвер… – Он обернулся наполовину. Его мутные глаза в свете мерцающей люминесцентной лампы казались абсолютно пустыми. – Не задавай вопросов. Прошлому парню его вопросы боком вылезли. Работай. Молчи. Переживешь ночь – будешь моим героем. – Он дернул дверь. Колокольчик звякнул пронзительно и одиноко. – Удачи. – Слово прозвучало как проклятие. Дверь захлопнулась. Джон стоял посреди ярко освещенного, но внезапно ставшего огромным и враждебным пространства магазина. Тишина обрушилась на него с новой силой, теперь она была полна звуков: гул холодильников превратился в зловещее жужжание, треск ламп – в предсмертные хрипы, тиканье старых часов над дверью в подсобку – в отсчет секунд до чего-то неминуемого. Запах гнили и химии стал отчетливее. И снова, откуда-то из-за пластиковых бусин, ведущих в темноту подсобки, донесся тихий, но отчетливый скрежет. Металл по бетону. Медленный. Целенаправленный. Джон вздрогнул, сжимая в руках новую, чужую, пахнущую формальдегидом и страхом рубашку. Он был один. Совершенно один. На заправке «Капитан Крэкер». На краю Кленовой Ленты. На всю долгую, черную, только что начавшуюся ночь. И где-то здесь, в этой самой подсобке или в темноте за грязными окнами, скрежетало что-то. Что-то, что не любило шума. Что-то, что ждало своих "особых покупателей". Или, может быть, ждало его. Первые часы смены тянулись, как холодный патока. Тиканье часов над дверью в подсобку превратилось в пытку. Каждый щелчок секундной стрелки отдавался в черепе Джона, гулко и назойливо, смешиваясь с монотонным жужжанием холодильников и едва слышным шипением неоновой вывески снаружи. Он протирал уже безупречно чистую стойку кассы, переставлял банки с энергетиками на полке, выравнивал пачки сигарет – любое действие, лишь бы занять руки и не сойти с ума от этой гнетущей, электрической тишины. За окнами – только черный бархат ночи, изредка разрываемый далекими, мимолетными огоньками машин, мчавшихся куда-то в другое место. Ни души. Заправка "Капитан Крэкер" была островом яркого, неестественного света в океане тьмы, а он – его единственным, нервным стражем. Слова Грэббса о "не шуметь" и "особых покупателях" висели в воздухе, как ядовитый туман. Каждый скрип навеса на ветру заставлял его вздрагивать, каждый отдаленный звук на дороге казался приближающимся шагом. И когда он уже начал считать трещинки на линолеуме, свет фар разрезал тьму. Машина подкатила к ближайшей колонке – не старая развалюха, а приличный, темный седан. Бесшумный. Как призрак. Из водительской двери вышла женщина. Лет тридцать, может, чуть больше. Темные волосы, стянутые в небрежный хвост, простое платье. Она двигалась быстро, целеустремленно, почти не глядя по сторонам. Джон почувствовал нелепый прилив облегчения – живой человек! Клиент! Он выпрямился за кассой, пытаясь придать своему лицу профессионально-приветливое выражение. Женщина вошла, колокольчик звякнул неожиданно громко. Она прошла прямо к стеллажу с водой, взяла большую бутылку минералки, потом, не колеблясь, к стойке с сигаретами. — «Мальборо красные», — сказала она глуховатым голосом, не глядя Джону в глаза. Ее лицо было бледным в мерцающем свете ламп, под глазами – синеватые тени. От нее пахло… чем-то сладковатым и чуть затхлым, как увядающие цветы. Джон протянул пачку и воду. Она молча отсчитала купюры, пальцы холодные и чуть дрожащие. Ее взгляд скользнул по нему, быстрый, оценивающий, и в нем Джон прочитал не любопытство, а… настороженность? Страх? Потом она резко развернулась и вышла, не сказав «спасибо». Машина завелась почти бесшумно и растворилась в ночи так же внезапно, как и появилась. Скука вернулась, но теперь она была отягощена странным послевкусием от встречи. Кто она? Почему так спешила? Почему казалась такой… напуганной? Джон потряс головой, отгоняя глупые мысли. Просто ночная птица, каких много. Он обвел взглядом пустой магазин. Часы показывали без двадцати два. Еще семь часов. Вечность. Взгляд упал на маленький плоский телевизор, привинченный к стене в углу за кассой. Старая плазма, покрытая слоем пыли. Грэббс вроде не запрещал смотреть… Может, новости или какой-нибудь идиотский ночной шоу, чтобы убить время? Он нащупал на боку коробки кнопку включения. Экран вспыхнул ярким синим светом, ослепив на мгновение. Потом… Помехи. Густой, белый снег, заполнивший весь экран. Громкое, раздирающее тишину шипение и треск, словно миллионы насекомых бьются о стекло. Джон покрутил ручку переключения каналов. Ничего. Только снег, только этот невыносимый, агрессивный шум, который врезался в мозг и заставлял зубы скрипеть. Он выключил телевизор. Тишина, наступившая после, показалась благословенной, но ненадолго. Она снова начала давить. Радио. На стойке рядом с кассой стоял старенький, пластиковый транзистор. Грэббс, кажется, упоминал, что иногда слушает. Джон протянул руку, щелкнул тумблером. Сначала – тоже шипение, но менее агрессивное. Потом – обрывки музыки, голос диктора, сдавленный помехами. Джон покрутил шкалу настройки. Искал хоть что-то внятное. И нашел. — …повторяем экстренное сообщение! – Голос из динамика был мужским, напряженным, с характерной для местных жителей хрипотцой и резковатыми нотками авторитета. Но сейчас в нем звучал неподдельный, металлический страх. – Всем жителям округа Сент-Клэр! Это шериф Дэнверс! Всем оставаться в домах, запереть двери и окна! Джон замер, рука застыла на ручке настройки. Сердце гулко стукнуло о ребра. — Из Центральной Государственной Больницы имени Хардинга совершил побег пациент! Повторяю: совершил побег опасный пациент! Имя: Роланд Крю. Рост около шести футов три дюйма, худощавого телосложения, волосы темные, короткие стриженные. Последний раз одет в серую больничную робу. На левой руке – шрам в виде звезды от запястья до локтя! Шериф сделал паузу, слышно было, как он переводит дыхание. Помехи нарастали, голос прорывался сквозь них, как сквозь вой ветра. — Крю считается крайне опасным! В истории его болезни – тяжкие телесные повреждения, каннибализм и ритуальные убийства! Повторяю: крайне опасен! Он одержим идеей «очищения» своих жертв от «греха речи»… Джону стало холодно. Холод пробежал от копчика до затылка. — Последний след Крю ведет в район старой лесопилки возле поселка Крэкер! Повторяю: район поселка Крэкер! Это в непосредственной близости от Кленовой Ленты! Крэкер. КАПИТАН КРЭКЕР. Неоновые буквы вывески, мерцающие за окном, вдруг приобрели зловещий, насмешливый смысл. — Если вы заметите подозрительного человека, НЕ ПОДХОДИТЬ! НЕ ВСТУПАТЬ В КОНТАКТ! Немедленно звоните 911! Повторяю… Голос шерифа начал тонуть в нарастающем визге помех, превращаясь в неразборчивое месиво. Джон вырубил радио. Резкий щелчок тумблера прозвучал как выстрел в гробовой тишине, воцарившейся после сообщения. Он стоял, опираясь о стойку кассы, пальцы впились в край пластика до побеления. Воздух в магазине стал густым, как сироп. Гул холодильников теперь казался зловещим ропотом. Каждая тень за стеллажами с товарами обрела форму. Внезапный скрик навеса снаружи заставил его вздрогнуть, как от удара током. Район поселка Крэкер. Непосредственная близость от Кленовой Ленты. Старая лесопилка… Он видел ее, проезжая днем в автобусе. Заброшенные, почерневшие корпуса, утопающие в зарослях, всего в паре миль отсюда. Через лес. Прямая дорога по Кленовой Ленте. «Ну замечательно!» – мысль пронеслась с горькой, истеричной иронией. Первая ночь. Первая работа. И прямо на его порог, на его заправку-остров в океане тьмы, мог в любой момент выплыть каннибал с маньяческой идеей вырывать языки. «Особые покупатели» Грэббса приобрели вдруг чудовищно конкретные очертания. Джон медленно обернулся, глядя на грязное окно, за которым лежала непроглядная тьма. Он почувствовал себя не сторожем, а приманкой. Ярко освещенной, одинокой приманкой. Часы над дверью в подсобку стали для Джона пыткой. Каждый щелчок секундной стрелки врезался в тишину, как гвоздь в крышку гроба. Он сидел за кассой, сгорбившись, локти впивались в столешницу, ладони прижаты к ушам, но это не помогало. Звук шел изнутри его черепа, из самой дрожащей сердцевины его страха. Пять часов сорок пять минут до конца смены. Вечность, наполненная леденящим ужасом. Он молился. Не Богу – тому неведомому, что скрежетало в подсобке, или каннибалу Крю, который мог быть сейчас за любым деревом за окном. Он шептал бессвязные, отчаянные заклинания в липкий воздух магазина: «Пусть будет тихо. Пусть никто не приедет. Просто пусть будет тихо до утра. Пожалуйста. Пожалуйста». Каждый скрип навеса под легким, но внезапно зловещим ночным ветерком заставлял его сердце биться в горле, как пойманная птица. Жужжание холодильников превратилось в злобный, насмешливый ропот. Даже собственное дыхание казалось ему слишком громким, предательским. Он ловил каждый шорох, каждое малейшее движение теней от прыгающих люминесцентных ламп. Вон там, за полкой с маслом? Шевельнулось? Нет, показалось. Или…? Его нервы были натянуты до предела, как струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Он представлял Роланда Крю – шести футов три дюйма худого кошмара с «звездой» на руке, крадущегося по обочине Кленовой Ленты, его мутные, безумные глаза, высматривающие свет заправки. Его жертвы, лишенные «греха речи»… Джон судорожно сглотнул, язык во рту казался вдруг слишком большим, слишком уязвимым куском мяса. И тогда свет фар снова разрезал тьму. Джон вздрогнул так сильно, что чуть не свалился со стула. Не призрачный седан женщины, а старенькая, видавшая виды иномарка цвета грязной глины. Она подкатила к колонке, остановилась. Двигатель заглох. Тишина снаружи стала еще более угрожающей. Дверь машины открылась. Вышел парень. Лет двадцать пять, не больше. Свет фонарей заправки выхватил его из темноты: джинсы, кеды, и… белая рубашка. Недорогая, хлопковая, чуть помятая. Он потянулся, зевнул, потёр глаза – обычный усталый вид ночного путника. Джон почувствовал слабый, иррациональный проблеск облегчения. Не Крю. Не монстр. Просто парень. Парень вошел. Звякнул колокольчик. Он кивнул Джону ленивым кивком и направился вглубь магазина. Джон следил за ним взглядом, как ястреб. Парень бродил между стеллажами без особой цели, зевая, почесывая затылок. Он взял большую пачку чипсов со вкусом паприки, затем бутылку воды без газа, потом долго выбирал жвачку, наконец остановившись на ментоловой. Каждое его движение казалось Джону неестественно медленным, нарочитым. Что он ищет? Зачем задержался у аптечки? Джон мысленно кричал: «Бери и уходи! Быстрее!» Наконец, парень направился к кассе. Джон встал, стараясь сохранить каменное выражение лица. Парень положил покупки на стойку. Его руки были обычными – не огромными, не со шрамами-звездами. Джон начал сканировать чипсы, избегая прямого взгляда. Вода. Жвачка. Он назвал сумму голосом, который надеялся звучал нормально. — Картой, — сказал парень, доставая кошелек. Его голос был сонным, хрипловатым от усталости. Именно в этот момент, когда парень протянул карту, свет мерцающей лампы прямо над кассой упал на его левый рукав. На белоснежной ткани, чуть выше локтя, расплылось пятно. Небольшое, размером с монету, но кричаще яркое. Красное. Алый, влажный на вид, как будто только что поставленная клякса. Свежее. Джон замер. Воздух перестал поступать в легкие. Весь мир сузился до этого маленького, ужасного пятна на белой рубашке. Кровь? Мысль пронеслась с леденящей ясностью. Чья? Откуда? Паприка с чипсов? Но чипсы были в пачке, целой… А пятно… оно было жидким. Джон почувствовал, как его собственные ладони снова стали ледяными и влажными. Он машинально протянул терминал. Парень приложил карту. Звук успешной оплаты прозвучал как похоронный звон. — Спасибо, — пробормотал парень, забирая пакет. Он зевнул еще раз, его глаза были полуприкрыты от усталости. Он даже не взглянул на свое пятно. Или сделал вид? — П-пожалуйста, — прохрипел Джон, едва выдавливая слова. Парень развернулся и вышел. Колокольчик звякнул с какой-то зловещей небрежностью. Джон стоял, прикованный к месту, глядя, как тот садится в машину, заводит мотор и медленно выезжает с заправки, красные огни задних фар тая в темноте Кленовой Ленты. Только когда машина исчезла, а гул мотора растворился в ночи, Джон позволил себе вздохнуть. Глубокий, судорожный вдох. И тогда он почувствовал это. Холодный пот. Он выступил по всей его спине, под грубой тканью новой синей рубашки, широкой, липкой полосой. Он стекал по позвоночнику, как ледяная капающая вода, заставляя его содрогнуться. Это был пот чистого, животного страха. Пятно. Это проклятое красное пятно. Оно могло быть чем угодно – томатным соком, краской, содой. Но в его воспаленном, измученном нервами сознании, в этой проклятой ночи на краю света, где бродил каннибал и скрежетало что-то в подсобке, оно было только одним – кровью. Свежей кровью. И парень в белой рубашке, такой обычный, такой усталый, внезапно стал в его глазах возможным посланником ужаса, носителем немой, кровавой тайны. Джон обернулся к грязному окну, за которым лежала непроглядная, ждущая тьма. Джон выдохнул, пытаясь вытолкнуть из легких ком ледяного страха, который образовался после машины с пятном крови. Пот все еще холодными ручейками стекал по спине под грубой тканью рубашки. Он сжал кулаки до побеления костяшек, пытаясь вернуть себе контроль. Работай. Молчи. Слова Грэббса прозвучали в голове как эхо из склепа. Но скрежет из-за пластиковых бусин не унимался. Он не был громким, но он был *постоянным*. Медленный, металлический, царапающий звук, который впивался в нервы, как ржавая пила в кость. Каждое "скрррр" заставляло его вздрагивать, отвлекало от попыток следить за темной лентой дороги за окнами. Раздражение, острое и почти истеричное, начало подниматься в нем, смешиваясь со страхом. Это был физический дискомфорт, как назойливый комар в ухе. Нельзя было сосредоточиться. Нельзя было дышать. Нельзя было думать, пока этот проклятый звук не прекратится. Что они там делают? Крысы? Старая труба? Или... Образ Роланда Крю с его звездой-шрамом и "очищением от греха речи" всплыл с пугающей яркостью. Что, если он уже здесь? В подсобке? Грэббс мог оставить дверь открытой... — Ладно, черт побери, — прошипел Джон себе под нос, голос сорвался на визгливую ноту. Он не мог больше этого выносить. Страх перед неизвестностью стал сильнее страха перед проверкой. Он схватил тяжелый фонарь с подзарядкой, лежавший под прилавком и направился к занавеске из бусин. Осторожно раздвинув пластиковые шарики, он шагнул в темноту подсобки. Воздух здесь был еще гуще, насыщеннее запахами масла, пыли, старого дерева и той же сладковатой гнили. Фонарь выхватил из мрака хаос: заваленные коробками стеллажи, старые покрышки, канистры, горы пустых картонных упаковок. И источник звука. В дальнем углу, рядом с дверью, ведущей, вероятно, в туалет или кладовку, стоял старый, покрытый слоем грязи и мазута бензиновый генератор. Он работал. Его корпус подрагивал, а из решетки радиатора доносился тот самый скрежет – вибрация ослабленной панели или расшатавшегося болта, бившегося о металл при работе двигателя. — Генератор... — Джон прошептал, и в его голосе прозвучало странное сочетание облегчения и разочарования. Не монстр. Не Крю. Просто кусок старого, дребезжащего железа. Грэббс, видимо, использовал его как резервный источник или для чего-то еще. Напряжение немного спало, но раздражение осталось. Этот звук будет его спутником всю ночь. Он вернулся за кассу, поставив фонарь на место. Тиканье часов, жужжание холодильников и теперь этот вечный скрежет генератора слились в один гнетущий, монотонный гул фонового кошмара. Он опустил голову на руки, пытаясь хоть на минуту закрыть глаза, выключиться. Но веки дергались, за сетчаткой прыгали пятна света и тени, принимая очертания худых фигур с горящими глазами. И снова свет фар. На этот раз это был внедорожник, темный и мощный. Он резко затормозил у колонки, осветив заправочную площадку ярким белым светом. Джон поднял голову, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться с тревожной частотой. Из водительской двери вышел мужчина. Лет тридцать пять, крепкого телосложения, в темной куртке и джинсах. Он не выглядел усталым или нервным, как предыдущие посетители. Его движения были уверенными, почти размашистыми. Он не спеша направился к магазину, бросив взгляд на свою машину. Джон машинально последовал его взгляду. В салоне внедорожника горел свет. На переднем пассажирском сиденье сидела женщина. Свет падал на нее четко. Она была молода, светловолосая. И она держала в руках картонную табличку. Буквы на ней были написаны крупно, черным маркером, и читались без труда даже через грязное стекло и расстояние: ПОМОГИ. Ледяная игла вонзилась Джону прямо в солнечное сплетение. Воздух перехватило. Он замер, уставившись на женщину. Ее лицо было обращено к мужчине, идущему к магазину, выражение... Джон не мог разобрать. Испуг? Беспомощность? Мужчина уже подходил к двери. Колокольчик звякнул. — Здравствуйте, — бросил мужчина, его голос был низким, спокойным. Он прошел мимо Джона, даже не взглянув на него, и направился к стеллажам со сладостями. Джон не мог оторвать глаз от машины. Помоги. Знак был таким явным, таким отчаянным! Что происходит? Похищение? Насилие? Его рука невольно потянулась к старому телефону за кассой. Звонить в 911? Но что сказать? "Женщина в машине держит знак "Помоги"?" А если он ошибается? А если это шутка? Розыгрыш? Он зажмурился, с силой потерев веки кулаками. Я схожу с ума. От страха. От усталости. От этой проклятой ночи. Он сделал глубокий, дрожащий вдох и снова посмотрел на внедорожник. Женщина все так же сидела на пассажирском сиденье. Но теперь она... смотрела в телефон. Яркий экран освещал ее лицо, на котором не было ни страха, ни отчаяния. Было легкое, отстраненное любопытство. В ушах у нее белели наушники. А картонная табличка лежала у нее на коленях, перевернутая белой стороной вверх. Она просто ждала. Возможно, эта табличка была остатком какого-то флешмоба, акции протеста или просто глупой шутки, забытой на сиденье. Джон почувствовал, как волна жгучего стыда и облегчения смешивается в его груди. Он чуть не наделал глупостей. Чуть не вызвал копов из-за собственных галлюцинаций, наведенных страхом и истощением. Мужчина подошел к кассе. Он положил на стойку две большие плитки дорогого швейцарского шоколада и пачку сигарет "Lucky Strike". — Только это, — сказал он, доставая кошелек. Его взгляд скользнул по Джону, быстрый, оценивающий. В нем не было ни злобы, ни безумия. Была лишь легкая усталость и, возможно, тень безразличия. Он заплатил наличными, взял пакет. — Спокойной ночи, — кивнул он, уже поворачиваясь к выходу. — Спокойной... — едва успел пробормотать Джон, но дверь уже захлопнулась за мужчиной. Он наблюдал, как тот садится в машину, заводит мощный двигатель и внедорожник плавно выезжает на Кленовую Ленту, исчезая в черноте. Свет в салоне погас. Джон остался один. Снова. Гул. Скрежет генератора. Тиканье часов. Но теперь к этому миксу добавилось что-то новое. Ощущение. Физическое, почти осязаемое. Чувство, что за ним наблюдают. Не из машины. Не из подсобки. Оттуда, из-за границы света фонарей, из самой гущи непроглядной тьмы леса, что подступал к обочине дороги словно черная стена. Он медленно, очень медленно повернул голову и уставился в огромное грязное окно. В свое отражение, бледное и искаженное в мерцающем свете люминесцентных ламп. И в черноту за ним. Он вглядывался изо всех сил, напрягая зрение до рези в глазах. Тьма была абсолютной, густой, как смоль. Ни движения. Ни огоньков. Ни силуэтов. Только бесконечная, бездонная чернота, поглощающая свет фонарей уже в нескольких метрах от заправки. Но чувство не проходило. Оно усиливалось. Холодный комок снова подкатил к горлу. Это не было воображением. Это было знанием, глубоким и животным. Что-то там было. Стояло. Молчало. И смотрело прямо на него, сквозь грязь окна, сквозь яркий свет, сквозь его тонкую синюю рубашку, прямо в дрожащее ядро его страха. Джон не видел глаз, но чувствовал их тяжесть. Не слышал дыхания, но ощущал его холодное дуновение на затылке. Лес молчал, но в его молчании теперь читалась зловещая угроза, обещание. Он стоял, прикованный к месту, не в силах оторвать взгляд от черного провала за стеклом, пока скрежет генератора в подсобке не слился с бешеным стуком его собственного сердца, отбивающего отсчет последних минут до чего-то неминуемого. Тиканье часов превратилось в капель пыток. Скрежет генератора в подсобке – в назойливую мозговую личинку. Джон схватил радио, отчаянно щелкнув тумблером. Может, новости? Может, поймали его? Маньяка? Этого… Крю? Из динамика полилась бессвязная какофония. Помехи, перебивающие поп-песню, обрывки рекламы дешевых матрасов, голос спортивного комментатора, сдавленный, как будто говорящий из-под земли. Ничего про Крю. Ничего про побег. Только белый шум страха, материализовавшийся в эфире. Джон с раздражением вырубил радио. Щелчок был громче, чем выстрел. Тишина, навалившаяся следом, была еще хуже – тяжелая, липкая, полная неозвученных угроз. И тогда свет фар пронзил тьму. На этот раз не резкий, не мощный. Слабый, желтоватый, колеблющийся, как умирающий светляк. Машина подкатила к колонке медленно, почти крадучись. Старый, видавший виды седан цвета гниющей сливы. Краска облезла, бампер болтался на одном болту. Двигатель работал неровно, с хрипом и подвыванием, как астматик на последнем издыхании. Он заглох с последним, отчаянным плевком выхлопа. Джон замер за кассой, пальцы впились в край стойки. Его сердце, уже измученное, снова забилось в груди дикой птицей. Не он. Не может быть он. Просто еще один ночной странник. Дверь машины открылась со скрипом, будто её не открывали сто лет. Из нее вывалился мужчина. Джон почувствовал, как по спине пробежал ледяной паук. Рост. Да, он был высоким. Очень высоким. Худощавым, как жердь. Одежда – простые, выцветшие джинсы и серая футболка, когда-то бывшая черной. Но не это заставило кровь Джона стынуть в жилах. Темное пятно. На груди футболки, чуть левее центра. Большое, растекающееся, как черная луна на грязном небе. Оно выглядело свежим, влажным в тусклом свете фонарей заправки. Не маслом. Не грязью. Оно было слишком густым, слишком… органичным. Кровь. Джон знал это всеми фибрами своей измотанной души. Свежая кровь. Мужчина потянулся, кости хрустнули громко, как сухие ветки. Он повернулся к магазину. Свет выхватил его лицо. Волосы. Темные. Коротко стриженные, но неаккуратно, будто их резали тупым ножом. Лицо – изможденное, впалые щеки, резко очерченные скулы. Но самое страшное были глаза. Они были не безумными, не яростными. Они были… пустыми. Глубоко запавшие, с огромными черными зрачками, почти поглотившими радужку. В них не было мысли, не было усталости, не было даже отблеска света. Как два колодца в никуда. Взгляд усталый до полного источения души, но не тела. Он уставился прямо на освещенное окно магазина, на Джона за кассой, но казалось, он смотрит сквозь него, в какую-то ужасную пустоту за его спиной. Мужчина шаркающей походкой направился к двери. Каждый его шаг по гравию казался Джону ударом молота по наковальне его нервов. Колокольчик звякнул, когда он вошел, но звук был приглушенным, как будто его поглотила та пустота в его глазах. Воздух в магазине сгустился. Джон почувствовал знакомый, сладковато-гнилостный запах, но теперь к нему примешивался новый – резкий, медный, как монеты и… что-то дикое, звериное. Мужчина не бродил. Он прошел прямо к стойке с сигаретами. Его движения были механическими, роботизированными. Он протянул длинную, костлявую руку и взял две пачки самых дешевых сигарет. Не глядя. Не выбирая. Просто схватил. Он подошел к кассе. Джон стоял, парализованный. Он не мог оторвать взгляд от пятна на футболке. Оно было так близко. Он мог поклясться, что видит, как его края еще влажные. Мужчина бросил пачки на стойку. Джон машинально их просканировал. Его пальцы дрожали так, что он едва попал по кнопкам. Он назвал сумму голосом, похожим на скрип несмазанной двери. Мужчина молча сунул руку в карман джинс, вытащил смятые купюры и мелочь. Он отсчитал нужную сумму с невероятной, пугающей точностью, будто выполнял запрограммированное действие. Его пальцы были длинными, сухими, с выступающими суставами. На левом запястье, когда рукав футболки съехал вверх, Джон мельком увидел… шрам. Старый, белесый, неровный. Не звезда. Но что-то сложное, переплетенное, как корни ядовитого растения. Сердце Джона упало в бездну. — Спасибо, — пробормотал мужчина. Его голос был таким же пустым, как взгляд. Лишенным интонации, тембра, жизни. Как скрип ржавых петель. Он взял сигареты и вышел. Дверь захлопнулась. Джон, преодолевая оцепенение, шагнул к окну, прижав ладони к холодному, грязному стеклу. Мужчина не сел в машину сразу. Он остановился у своего старого седана. Повернулся. И уставился прямо на заправку. Прямо на окно, за которым стоял Джон. Те самые пустые глаза снова нашли его, приковали к месту. Они не выражали ненависти. Не выражали угрозы. Они просто… впитывали. Как губка. Впитывали свет, очертания здания, фигуру Джона – как будто сканировали местность, запоминали каждую деталь. Потом его губы шевельнулись. Он что-то пробормотал. Слишком тихо, чтобы услышать через стекло, но Джон видел движение губ. Неразборчивое, монотонное бормотание, словно читал молитву или считал до бесконечности. Бормотание длилось несколько секунд. Потом мужчина резко, почти неестественно дернул головой, словно сбрасывая наваждение. Он открыл дверь, упал на сиденье и захлопнул ее. Двигатель завелся с первого раза, на этот раз без хрипа – ровный, низкий, угрожающий гул. Фары ярко вспыхнули, ослепив Джона на мгновение. Седан тронулся с места плавно, слишком плавно для такой развалюхи. Он медленно выехал с заправки на Кленовую Ленту. Красные задние огни таяли в темноте, но не исчезали сразу. Они остановились в сотне метров, на обочине. Машина стояла. Стояла неподвижно, задние фонари – два кровавых глаза в ночи, уставившиеся назад, на заправку. На Джона. Он стоял у окна, не дыша. Холодный пот уже не бежал ручейками – он обливал его всего, как ледяной душ. В ушах звенело от напряжения. Он меня видит. Он видит меня прямо сейчас. Он запомнил. Фонари погасли. Машина тронулась и растворилась в черноте окончательно. Гул мотора затих. Джон отшатнулся от окна, споткнувшись о собственные ноги. Он прислонился к стеллажу с чипсами, чувствуя, как трясутся колени. Пустые глаза. Темное, свежее пятно. Бормотание. Шрам. Машина, остановившаяся в темноте, чтобы посмотреть назад. Все складывалось в картину леденящего, неопровержимого ужаса. Это был он. Роланд Крю. И он был здесь. На Кленовой Ленте. Он заходил сюда. Он видел Джона. Он запомнил. А в подсобке, как насмешка, как зловещий саундтрек к его приближающейся гибели, скрежет генератора стал громче, настойчивее. Как будто точили нож. Очень большой и очень острый нож. Для особой работы. Для очищения от греха. От греха речи. Навсегда. Джон закрыл глаза, но перед веками вставали только эти два черных колодца пустоты, уставившиеся на него из ночи. Он был отмечен. Скрежет генератора сливался с бешеным стуком сердца Джона, заполняя череп до отказа. Пустые глаза Роланда Крю, темное пятно на футболке, бормотание – все это кружилось в голове, как вихрь из рваных кинопленок. Он схватил радио, пальцы дрожали, сбиваясь с тумблера. Наконец, щелчок. Помехи. Поток бессвязных слов, обрывки музыки. Любой звук, лишь бы заглушить тиканье часов, скрежет, шепот собственного страха. – ...а потом она сказала... – неслось из динамика что-то про бытовые проблемы, но голос ведущего был похож на далекий писк на фоне шипящего ада в его ушах. Джон закрыл глаза, оперся лбом о прохладный пластик стойки. Просто помехи. Просто шум. Ничего страшного. И тогда свет заморгал. Не просто дрогнул. Замигал. Резко, хаотично, как припадок. Люминесцентные лампы под потолком взрывались вспышками слепящего белого, погружая магазин в ослепительные мгновения пустоты, а затем втягивали свет обратно, оставляя после себя густую, зеленоватую мглу, где тени стеллажей вздымались, как грозные истуканы. Тик-так часов утонул в какофонии треска, гудения и хлопков умирающих ламп. Генератор в подсобке завыл на новой ноте – пронзительный, визгливый, будто металл рвали когтями. – Нет... – прошептал Джон, вжимаясь в стойку. – Нет, нет, нет... Свет погас окончательно. Абсолютная тьма. Тишина, наступившая после последнего хлопка лампы, была оглушающей, живой, ползучей. Только жужжание холодильников осталось – но теперь оно звучало как голодное рычание зверя в клетке. И скрежет генератора – уже не скрежет, а скрип, как будто огромная дверь на ржавых петлях медленно открывалась где-то в недрах подсобки. Генератор. Это просто генератор глохнет, – лихорадочно подумал Джон, пытаясь ухватиться за рациональность. Надо проверить. Надо пойти и... И тогда он услышал. Шаги. Не снаружи. Не из подсобки. Сзади. Со стороны заднего двора заправки, куда выходила дверь из подсобки. Твердые, размеренные. Как будто кто-то с легкой хромотой, но с чудовищной уверенностью шел по гравию. Прямо к двери. Кровь отхлынула от лица Джона. Онемели пальцы. Разум закричал: Крю! Он обошел! Он сзади! Голос Грэббса: "Не выходи без нужды. Свет под навесом – твой друг. За его пределы – ни-ни." Но света не было! Только тьма и эти шаги. Адреналин, острый и горький, хлынул в кровь. Он не помнил, как рванулся от кассы. Ноги несли его не к задней двери, а вон. К главному выходу. На свет! На Кленовую Ленту! Он врезался плечом в стеллаж с напитками, банки с грохотом посыпались на линолеум. Он не обратил внимания. Выбежал на заправочную площадку, под навес. Но и здесь было темно. Уличные фонари погасли. Только тусклое, больное мерцание неоновой вывески "КАПИТАН КРЭКЭР" бросало прыгающие кровавые блики на асфальт. Тук-тук. Звук доносился уже из-за угла здания. Со стороны заднего двора. Он был здесь. – Кто там? – крикнул Джон, голос сорвался на визг. – Отзовись! Тишина. Даже скрежет генератора стих. Только ветер завыл в ребрах навеса, как голодный дух. Шаги прекратились. Джон замер, вглядываясь в мрак у угла заправки. Ничего. Только чернее черного. Воображение? – слабая надежда шевельнулась. От нервов? Он сделал шаг вперед, потом еще один. Подошел к углу. Запрокинул голову. Никого. Пустой гравий заднего двора, очертания мусорных баков, черная стена леса вдали. Ни души. Только холодный ветер обвивал его шею. Облегчение, сладкое и дурманящее, ударило в голову. Он чуть не рассмеялся. Галлюцинации. Кошмар наяву от переутомления. Он повернулся, чтобы вернуться в магазин. И тут ощущение накрыло его с новой, сокрушительной силой. Он был не один. Это не было видением или звуком. Это было знанием. Густым, как смола, ползучим, как холод по коже. Чья-то воля, тяжелая и враждебная, нависла над заправкой. Чей-то взгляд, невидимый, но неумолимый, сверлил ему спину. Он почувствовал его в затылок, между лопаток. Это было внутри. В самом воздухе магазина, который он только что покинул. Там, в темноте, среди упавших банок и прыгающих теней от неоновой вывески, что-то ждало. Паника, чистая, неконтролируемая, сомкнула свои ледяные клещи вокруг его горла. Он рванулся обратно, не к главному входу, а к боковой двери, ближе к кассе. Ворвался в черный зев магазина. Тьма поглотила его. Запахи – пыль, гниль, страх – ударили в нос. Он метнулся к кассе, к своему островку, к единственному месту, где хоть что-то было знакомо. Его нога наткнулась на упавшую банку. Он поскользнулся на липком линолеуме. Падение. Он рухнул за прилавок, на холодный пол, ударившись локтем о металлический шкафчик. Боль пронзила руку, но она была ничто по сравнению с ледяным ужасом, сжимавшим грудь. Он вжался спиной в твердый пластик кассы, подтянул колени к подбородку, схватился руками за голову, вцепившись пальцами в волосы. – Нет, нет, нет, – он забормотал, качаясь взад-вперед. Слезы жгли глаза, комок в горле не давал дышать. – Уйди. Уйди. Уйди. Не здесь. Не сейчас. Пожалуйста... – Он задыхался. Сердце колотилось, как бешеный молот, готовый разбить ребра. Каждый нерв горел огнем. Он был на самой грани, на острие ножа между сознанием и бездной истерики. Вот-вот. Вот-вот он закричит. Заплачет навзрыд. Сдастся этому чудовищному давлению тьмы и незримого присутствия. Мозг мой враг! – промелькнула безумная мысль. Он рисует кошмары на стенах пустоты... И в этот миг... Щелк! Резкий, громкий звук реле. И свет хлынул обратно. Люминесцентные лампы над головой зажглись разом, ярко, ослепительно, залив магазин мертвенно-белым сиянием. Одновременно радио на стойке взорвалось звуком – не помехами, а громким, уверенным мужским голосом: —...повторяю, это шериф Дэнверс. Подтверждаем поимку Роланда Крю в районе старой плотины, в сорока милях отсюда. Повторяю: Крю задержан. Он был обнаружен сотрудниками службы безопасности частной клиники "Хиллтоп" при попытке проникновения на территорию. Повреждений у персонала нет, Крю оказал минимальное сопротивление. Он был немедленно обезврежен и переведен под усиленный конвой в учреждение максимальной безопасности "Блэк Рок" за пределами штата. Угроза миновала. Повторяю, угроза миновала. Можете возвращаться к обычной жизни. Голос шерифа звучал устало, но с оттенком удовлетворения. Обыденно. Рутинно. Джон замер. Слезы текли по его грязным щекам, но рыдания застряли в горле. Он медленно, как автомат, разжал руки, оторвал их от головы. Поднял глаза. Магазин сиял под лампами. Банки валялись на полу там, где он их опрокинул. Никаких теней-истуканов. Никакого незримого присутствия. Только знакомый, хоть и отвратительный, запах пыли, старого масла и освежителя. Генератор в подсобке тихо постанывал – обычный, скучный скрежет ослабленной панели. Он осторожно встал. Колени дрожали, но выдерживали. Он посмотрел на свои руки – они все еще тряслись. Посмотрел на грязное окно – в нем отражался он сам, бледный, перепачканный, с безумными глазами, но один. Совершенно один. — Мозг... – прошептал он хрипло, глядя на свое отражение. – ...самый страшный художник. Когда темно и страшно, он берет тени и шепот ветра, и рисует ими чудовищ. А потом заставляет тебе в них верить. Он сделал шаг, потом другой. Подошел к упавшим банкам. Начал их поднимать, движения медленные, автоматические. Радио бубнило что-то про погоду. Свет горел ровно. Скрежет генератора был просто фоновым шумом. Крю был пойман. За сорок миль. На плотине. Сорок миль. Пятно крови на рубашке парня? Свежее? Шрам? Не звезда, но... сложный. Пустые глаза? Усталый взгляд? Бормотание? Машина, остановившаяся в темноте?.. Джон поставил последнюю банку на полку. Взял тряпку, начал вытирать липкий след на полу. Его руки все еще дрожали, но уже меньше. Он глубоко вдохнул. Воздух больше не пах смертью. Он пах бензином, пылью и дешевым кофе из термоса Грэббса. “Мозг,” – подумал он снова, и в этот раз в мысли была горечь и стыд, но уже не паника. Самый страшный художник. И самая темная краска у него – это наш собственный страх. Он посмотрел на часы. Четыре тридцать. До конца смены – два с половиной часа. Долгая ночь еще не закончилась. Но самые страшные монстры, казалось, остались там, в темных углах его разыгравшегося воображения. По крайней мере, он очень на это надеялся. Очень