Последний шанс Дешама

Казнь. Сколько раз за свою продолжительную жизнь она слышала это слово? Пускай голова летит с плеч, нет ни единого возражения. Нет сил бороться. Но, почему приговор не свершается? Им доставляет удовольствие томить жертву до последнего, наблюдать за тем, как нежить истощается.  Изредка графиня слышит приглушенные шаги и голоса охранников за железной дверью. Они оглушительно стучат дубинками по прутьям при обходе. Но, она рада и этому. Одиночество медленно сводит с ума, разрушая устоявшееся убеждение «мне никто не нужен». Никто из этой чёртовой семейки ни разу не навестил объявленную мученицу. Даже он больше не приходит.  Пыль каземата въелась в поры кожи, смешалась с запекшейся кровью на разодранных кружевах ее некогда безупречного платья.  Голод вызывал физическую боль, выворачивающую внутренности, – грыз ее сильнее крыс, шуршавших в углу. Светлые волосы были запутаны в колтуны. Губы разбиты, а по аристократически бледная кожа приобрела окрас поганки.  — Жан… — имя сорвалось с губ шёпотом пронзив тишину её камеры. Оно было проклятьем. Память о мужчине и совместной любви казалась нереальной, недосягаемой словно их безумные ночи в Париже.  Восемьдесят один год. Целая человеческая жизнь прошла с тех пор, как она вырвала его из своего сердца с корнями, оставив кровавую рану, которая, казалось, только сейчас начала гноиться по-настоящему. Чем сейчас занимается? Наверняка новыми проблемами любимого деда и опекаемых им слабаков. Неужели так просто позабыл и махнул рукой на их вечность?! Или наконец-то прозрел и понял, что графиня Воронцова – гиря, тянущая ко дну? Ольга действительно до последнего верила в то, что Дешам никогда не оставит её. Несмотря на её игры, истерики и издевательства.  Она сжала кулаки так, что острые ногти впились в ладони. Слез не было ни разу за проведённое здесь время. Слёзы были бы признаком слабости, а этого здесь только и ждали. Вместо них – ярость. Ярость на него, на эту клетку, на свою собственную беспомощность. Ярость, которая была последним щитом против полного распада. Шаги за дверью. Громче обычного. Не просто обход. Ольга напряглась, инстинктивно выпрямив спину, пытаясь стряхнуть с себя тюремную слякоть и принять вид, достойный ее крови. Глаза, адаптированные к полумраку, жадно впились в щель под дверью, ловя малейший проблеск света.  Сердце, замершее на десятилетия, екнуло с болезненной надеждой. Мгновение – и она  подавила этот жалкий порыв. Надежда – последняя пытка перед эшафотом. Три пары ног замерли прямо напротив ее двери. Замок грохнул, скрежеща. Ольга затаила дыхание. Дверь с тяжким стоном отворилась, впуская поток тусклого света из коридора. В проеме стояли незнакомые мерзкие рожи. Новобранцы из шайки Константина.  Откинувшись на холодный камень пола, она закрыла лицо руками и сдалась. Ноги поджались к груди инстинктивно.  Впервые в жизни не стала сопротивляться, кричать, эго замолчало. Будь что будет.  Санкт-Петербург, 1902 год, январь  Перед глазами предстал их особняк.  Не один из многих, а тот самый: массивный, гордый, высеченный из серого гранита, что даже в хмуром рассвете отливал холодным серебром. Высокие, строгие окна, обрамленные белоснежной лепниной в стиле ампир, смотрели на темную воду канала с полным равнодушием. Чугунная ограда с позолоченными навершиями – не столько защита, сколько подчеркивание статуса. Зимой снег ложился на карнизы идеальными шапками, летом плющ цеплялся за стены, пытаясь смягчить его суровую имперскую стать, но лишь добавляя оттенок меланхоличной бесконечности. Стены парадного зала были обиты шелком цвета спелой вишни – страстным и глубоким. Потолок тонул в хрустальных люстрах – невероятных конструкциях, чьи тысячи подвесков ловили малейший отсвет и дробили его на сотни холодных искр, словно застывшие слезы. Зеркала в золоченых рамах, огромные и безжалостные, отражали не только лица, но и вековые тайны. Одно из них – в малой гостиной – до сих пор хранило едва заметную паутинку трещины в углу: след летевшего бокала в одну из их ссор. Кабинет Жана. Здесь пахло иначе. Дубовые панели впитывали запах дорогого табака, старой бумаги и его парфюма, которым до сих пор пахли некоторые из женских ночнушек. Книги от пола до потолка, исключительно на французском. Массивный стол, за которым он писал свои письма, врачебные отчеты и дневники. Кожаные кресла, глубокие, манящие к долгим ночным беседам под абажуром зеленой лампы. На стене – изящная картина с видом Сены. Его уголок цивилизации, его убежище от русской тоски.  Буря выла за высокими окнами спальной комнаты, швыряя в стекла колючую крупу снега. Внутри же царил островок уюта, сотканный из полумрака, трепетного пламени свечей  и тепла двух тел под тяжелой пуховой периной. Воздух был густ от смеси дорогих духов Ольги и знакомого, успокаивающего запаха Жана – мыла и туалетной воды Penhaligon’s Blenheim Bouquet.  Они лежали на спине, плечом к плечу, еще не остывшие от движения бала, но уже отдавшиеся сильнейшей усталости. Бальное платье Ольги, фантастическое создание из бледно-белого шелка, валялось на полу. Жан расстегнул ворот рубашки, его перчатки были аккуратно сложены на туалетном столике. Тиканье старинных напольных часов в углу отсчитывало первые секунды ночи. Ольга повернула голову на подушке, ее распущенные светлые волосы рассыпались веером. Голубые глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были томными, почти сонными, отражая блики огня свечей. Она провела прохладными кончиками пальцев по его запястью. — Mon amour, je ne comprends pas pourquoi tu as autant de force. Je suis incroyablement fatigué des masques, des faux sourires et des bavardages vides.— он громко вздохнул, притягивая её руку к своего груди.  Она слабо улыбнулась, придвинулась ближе и принялась стягивать с покатых плеч рубашку. Ее босые ноги нашли его под одеялом, их пальцы сплелись. Ледяные ступни Ольги касались его теплой голени.  — Знаешь, Ольга... Сегодня, на балу, я наблюдал за тобой. Ты была ослепительна, как всегда. Органично вписываешься в любые обстоятельства, будто играючи.  Ольга усмехнулась себе под нос, но не прервала его. Она обожала слушать размышления Жана о себе любимой.  — И я подумал, – продолжил Жан, поворачиваясь на бок, чтобы видеть ее лицо. Его взгляд скользнул по ее высоким скулам,  пухлым губам, останавливаясь  на светлых глазах. – ...какая же это невероятная сила. Эта твоя... тяга к жизни. Твое упрямство. Твоя неукротимость. Он замолчал, его палец нежно провел по ее брови, сглаживая нахмуренную складку, которая всегда появлялась, когда она слышала что-то, что трогало ее сильнее, чем хотелось показать. — Знаешь, мне вдруг ужасно захотелось, – его голос стал еще тише. – Чтобы эта искра... не угасла. Чтобы она нашла своё продолжение.  Ольга открыла глаза шире. Сонливость мгновенно испарилась. Она смотрела на него, пытаясь прочесть по его лицу, шутит ли он. Но в его глазах не было ни капли иронии. Только серьезность и какая-то почти болезненная нежность. — Продолжение? – переспросила она громче чем ожидала.  Жан кивнул. Его рука легла ей на живот, плоский и трепещущий под тонким батистом. Ладонь была теплой, тяжелой, защищающей. – Я хочу... нет, я мечтаю.. о маленькой девочке. Ольга. О нашей дочери.  Слова повисли в воздухе. Ольга замерла. Она растворялась в его обожании и своём обладании им. Но дети? Это совсем другая вселенная. Из мира обычных смертных, а не их страстной, сложной игры. — Дочь? – выдохнула она. — Да, – повторил он с жаром. Его глаза горели. – Маленькую. С такими же светлыми, как лен, волосами, которые будут путаться от любого ветерка. С твоими... твоими невероятными голубыми глазами, которые видят все насквозь. С твоим упрямством, от которого будут лезть на стену все гувернантки. С твоим обжигающим темпераментом... — Маленького бесёнка, – прошептала Ольга, и в ее голосе прозвучало нечто среднее между ужасом и восхищением. Образ возник перед ней мгновенно: крошечная, яростная фурия с ее чертами. – Ты хочешь наказать себя? Или мир? Жан сдавленно рассмеялся, его грудь вздрогнула под ее рукой.  — Я хочу видеть тебя, Ольга. Твою суть и начало. Не изувеченную, не одинокую... а любимую. Безусловно любимую с самой первой секунды. Нашей любовью. — он наклонился, губы коснулись её лба, долгим, нежным поцелуем. — Представь ее... С твоей упорностью и, может быть, с каплей моего здравомыслия... хотя я в этом сомневаюсь, – он усмехнулся. – Она будет неудержима. Она будет... самой живой частью нас обоих. Нашим самым смелым и самым прекрасным творением. Воспоминание прерывалось. Становилось скомканными отрывками. Ольга улыбалась. Она смотрела вверх в темноту, но видела не прутья клетки. Она видела призрак: маленькую девочку с его тёмными, мудрыми глазами, поучающую всех жизни и стремящуюся к справедливости. С беспорядочно вьющимися каштановыми кудряшками. Девочку, бегущую по этим самым коридорам, наполняя стены звонким, неукротимым смехом. Девочку, которую Жан будет подбрасывать в воздух, а она... что она будет делать? Ругать? Или смеяться вместе с ними, забыв о гордости и выдержке? Она не ответила словами. Вместо этого она повернулась к нему всем телом, прижалась лицом к его шее, вдохнула его запах – безопасность. Ее рука обвила его талию, пальцы вцепились в ткань его рубашки, как будто боясь отпустить этот миг, эту безумную мечту. Он обнял ее крепче, притянул к себе, его губы снова нашли ее лоб, затем виски, шепча что-то нежное и бессвязное на французском.  В реальности же запах дешевого табака, перегара, немытости – ударил в ноздри, густой и удушающий. Первый удар дубинкой в живот выбил ее из колеи. Руки, мозолистые и сильные, как канаты, впились в нее. Один – скручивал запястья за спину.  Другой – зажал рот ладонью, вдавливая голову в старое постельное белье её недавнего места жительства. Пальцы впились в челюсть. Третий стоял над ней, его дыхание хрипело где-то рядом с ухом. Не видеть. Она зажмурилась, но веки не слушались, предательски дрожали. В освещенных тусклым светом мужских глазах только азарт и власть. Каждый что-то бормотал, слова сливались в мерзкий, животный гул.  Боль невыносимая, унизительная, разрывающая на части не тело – саму суть того, кем она была. Графиня. Женщина. Мать. Любимая. Все стиралось, превращалось в ничто под этим грубым, методичным разрушением. Каждый толчок, каждое грязное словцо над ней, каждый сдавленный стон, вырывавшийся у нее сквозь подступающие слёзы – все это было молотом, дробящим последние остатки ее гордости и воли.  Запах крови смешался с чужим потом. Где-то внутри что-то рванулось с тупым, глубоким ударом муки , отличной от всего остального. Теплая, липкая волна хлынула между ног. Алая лужа растекалась по серому камню под ее бедром, смешиваясь с грязью и слезами, которых она не могла более сдерживать. Когда все закончилось, когда грубые руки отпустили, когда скрежет решетки оповестил об их уходе, Ольга не двинулась. Она лежала лицом вниз на холодном камне, в луже собственной крови. — Ненавижу.