until we bleed

когда от столкновения ключей с брелком идёт треск, когда за ушами даже в темноте слышен скрежет чужих кроссовок по вылизанному моющим средством полу проходного холла, когда слышишь шаги и знаешь, что сейчас последует — три стука, дёрнутая ручка, речь с английскими вставками, будто кто-то щелкает туда-сюда кнопкой в переводчике. его это раздражает, он хочет открыть дверь и плюнуть: это даже не звучит круто, чувак. ты не в чёртовом шоу.  но было в этом что-то филигранное.  когда нам гю заучивает ритм шага, как музыкальные ноты, то прошлое становится яркой наклейкой в серой реальности. оседает приятным осадком на коже прошедшее, когда можно было впереться носком кроссовок в живот, оставляя синяки один за другим. сжать пальцами челюсть, отправляя смачный плевок, получше чем тот, когда сдаешь анализ на кортизол.  зажиматься в тесной койке, забираться запачканными руками под ткань спортивных штанов. врезаться зубами в чужие плечи — не ради приглушения шума, будто было кого стесняться, а потому что можно запятнать, изорвать, подобно дикой собаке. ранить, отметить, доказать что-то самому себе. если бы нам гю мог вернуться назад, то превратил бы чужое полотно натянутой кожи в сплошную гематому. брал бы сильней и глубже, царапал бы искусанными ногтями так, чтобы оставались шрамы. было что-то возбуждающее в атмосфере траура их нового общества, понурости окружившей реальности, в их персональном «повелители мух». командный дух временного жилища так и верещал о поднятие моральных ценностей, но была в нам гю лишь пережеванная человечность и животный инстинкт выжить.  и что-то балансировало между двумя, когда не можешь соотнести линией, не подумав хорошенько. было ли это животным — безрассудным, жестоким. или было это самым человеческим, что существовало на земле, что было заложено в каждом вместе с первым вздохом: сексуальная потребность в том, чтобы вылизывать чужой рот, забираясь на бёдра, пока кто-то рядом заходит в рыданиях, увидев на закатанных рукавах кровь.  в нём была эмоциональность там. сейчас — ничего. нам гю может списать это на стресс, наркотики, желание совокупиться с человеком, который вообще-то симпатичный, на божий промысел в его руках, когда отнимаешь жизнь.  поиграть немного во все эти дочки-матери, где он гонимая дворняга, к которой потом лезут под бок. ему это нравилось в фетишистской форме, больное сознание подкидывает до сих пор картинки, от которых стоит. особенно под наркотиками, особенно когда становится одиноко-отстойно-неприятно.  нам гю пинает камень, рассевшись на поребрике возле чёрного выхода из клуба. танос рядом — больше никакой одинаковой формы, запиханных в рот фаланг с чужой кровью, между ними даже нет громкого смеха в шею. они сидят здесь вдвоём и чхве субон пытается уговорить его сделать копию ключей от апартаментов. слово такое громкое и прет богатством, нам гю оно так нравится, что он озвучивает новое место жительства при любой возможности, становится сладко на языке. на деле обычная квартира, но не только таносу в этом дуэте нравится излишняя наигранность.  — ты что, собрался со мной семью строить? — нам гю перекатывает между пальцев сигарету, — наверное, будет так неловко, когда тебя спросят моё имя, а ты его и не вспомнишь. давай я поступлю вежливо и уберегу тебя от этого позора.  у таноса нет денег. его долги выросли в геометрической прогрессии, пока он изображал из себя короля, гримасничая. короткая футболка задирается, когда нам гю пожимает плечами.  — не грусти так, бро. я тебе помогу, чем смогу, да? мужик, сейчас, погоди.  нам гю бьет по карманам шорт, нащупывает пачку сигарет, металическую коробочку от конфет, несколько чеков из комбини. он достает это всё, как драгоценности, а потом портит, словно противный ребёнок: вытряхивает на землю сигареты, опустошает метал от таблеток, только чеки обратно укладывает. и топчется по всему, экстази ломается тяжело, приходится вжаться пяткой. — это вот тебе.  когда нам гю с улыбкой смотрит на бумажку «только для персонала», то на щеках у него мелькают остатки глиттера, а лицо становится острым, освещенное фарами проезжающего автомобиля.  был парень из клуба — игнорирующий, насмехающийся, не отвечающий на смс, когда нам гю пытался привлечь внимание самым глупым способом. когда намгю пытался продавать ему себя, купленную в долг дурь, алкоголь.  был танос — всё такой же насмехающийся, громкий до звона, яркий. делающий вид, что они старые друзья. его партнёр в убийствах, его любовник в самых отвратительных нуарных мотивах. его грязная тайна и похотливое желание, молбение, совершенное на битых коленях. долгожданный подарок судьбы, разодранная яркая обёртка с улыбкой до ушей. и существовал чхве субон — он был перед ним. с отросшими корнями, в яркой футболке и широких джинсах, затянутых на какой-то детский ремень. говорящий, что у него нет денег на жилье, унижающийся. смотрящий как-то отчаянно тошно, легкие сдавливает в отвращение. даже не из-за чужой ситуации, нам гю был там же, побираясь по мужчинам. он просто знает, что как только субон встанет на ноги, то никаких «их» не будет. но что же было в его жизни такое, раз сомнительный нам гю оказался самым  безопасным человеком? когда чхве субон считал себя выше, круче, он ведь знаменитость — нам гю втирал кокаин в дёсны, с манией истерички снова и снова пытаясь достать всё до крупинки, пока полиэтиленовый 5х5 не продырявился в углу. на это плевать не было, а до чужой болтовни вот дела никакого. нам гю и не слушал больше пары секунд от всех этих фристайлов. зато улыбался лисьи, льстил и подсаживался, сияя красными глазами,   потому что понравился. сам танос, не чхве субон. нравилась эта приукрашенная слава, харизма, красота внешняя, не соответствующая внутренней гнили. нам гю же считал себя одинаково отвратительным: слишком много мяса для наркомана со стажем, волосы жидкие, будто грязные, улыбка такая, что каждому в помещение становится некомфортно. нам гю смотрит в зеркало и кажется, что с него рисуют всех этих уродов с ножами, преследующих красивых дам в старом аниме, которое крутится в ресторане быстрой лапши. они сидят там после одной из кислотных вечеринок, нам гю натягивает рукава толстовки на запястья, промёрз в блядской майке за ночь. у него на шее разрастается чужой засос, а от желудка по органам отравлением разносится необходимость коснуться: — хочешь я тебе отсосу? танос говорит «нет» и даже не смотрит. нам гю говорит «нет» и его глаза опущены вниз, они пересекаются взглядом. это его триумф. не зарезанные в безрассудстве люди, не слюнявый звук в темноте, даже не то чувство, когда он внёс разово всю задолженность. именно сейчас он взошел на первое место. дать отказ, когда у тебя просит крышу над головой человек, который не воспринимал тебя живей пустой бутылки, необходимой, когда осушило во время прихода. он хватается за грудь, шея вытягивается, откинув голову назад. нам гю смеется бесстыдно во весь голос посреди улицы.  нам гю нравится это — быть преследуемым, быть желанным, будто голая женщина на игральных картах, когда в первом классе вышел пинать мяч после школы, а вернулся домой почти-мужчиной. быть мужчиной значит быть зверем, нести в себе силу насилия. его отец — мужчина. его первый любовник в старшей школе — мужчина. он занёс в голову принцип «правильности», проработал принятие, был отличием в их цепочке, а значит получал заслужено.  танос звонит ему три раза за день. нам гю предполагает, что у того стоит будильник — это совпадает с его выходом на смену, уходом с неё и когда он выходит в магазин, чтобы взять себе поесть. чхве субон всегда рядом и от этого так смешно, что нам гю улыбается себе в отражение холодильника со сладким молоком.  танос меняет одежду каждый день, он и не выглядит бездомным, скорее просто слоняющемся по округе от скуки, ночующим у кого-то из своего (как говорится?) генга. или у женщин, они его любят. у него всё ещё аккуратные цветные ногти, у нам гю обгрызанные до восполняющихся ран, хотя это у него тут есть деньги. и нам гю не может отделаться от картины в своей голове, как чхве субон использует свои пальцы с женской плотью, когда возвращается домой после их дневных пряток. это заставляет его ревновать и ненавидеть. наверное, они находят забавным его маникюр. думают, что он не такой, как остальные мужчины.  танос любит девчонок. он сказал, что нам гю похож (если сощуриться). в приватной комнате «пентагона» тот сидел в женском платье, забытое кем-то днём ранее. неаккуратно накрасив губы, он просто был там, думая, что стоило ввести кетамин внутривенно, а не давать шанс назальному способу. его слизистая была раздраженной, приходилось тратить деньги каждые два дня на капли, чтобы остановить текущий соплями нос. даже запах крови уже въелся в пазуху. они сидели там вдвоём до самого утра, лениво соприкасаясь руками, передавая одноразку. на шестой час они начали говорить о музыке, потом о смерти. танос тогда сказал, что нам гю слишком слабый, чтобы убить человека, слишком жалкий.  не то, чтобы намгю в себе этом отрицал. он в себе и привлекательное не находил — шрамы-созвездие от полного шприца, щупать под утро горло, натыкаясь на воспалительные шишки лимфы.  то самое «привлекательное» синонимом не было к его жизни в принципе. поэтому на слова таноса он даже и не обижался. временами вообще ощущал это заигрыванием, лаской.  он слышит соседские шаги за дверью в глухой тишине, его сердце застревает в горле, кровь на пол отхаркивается тяжело, бесполезный орган мешает, давя на гортань. нам гю думает, что у него проблемы с головой: вдруг никого тут уже нет, танос умер или уехал, оплатил счета, выкладывает демки на саунклауд, трахает девочек, оставляя влажные следы на кожаных обивках дивана. в такие моменты нам гю сворачивается сильней на кровати, внушая себе, что ничего из этого не имеет значения. у него изодрана кожа от плеча до локтя, безопасная поза эмбриона в утробе искалечена реальностью — нам гю сворачивается калачиком, обнимает себя, а затем неосознанно скребёт туда-сюда дорожки, не давая старым ранам зажить, расчесывая по ним новые.  невозможно остаться в уме, если всё и всегда сводить к кому-то незримому третьему. но с таносом так было всегда, априори в их универсуме мелькал третий объект.  одним днём нам гю не выходит на работу. он берёт отгул и цикл прерывается, это брешь в расписание. он не снимает жгут до тех пор, пока его рука не начинает менять цвет ниже предплечья. он смотрит телешоу про айдолов, когда его накрывает. перевернуться на спину оказывается невозможно сложным, его тело перестаёт слушаться, оно становится проекцией, персонажем на экране, когда сломался джойстик и не можешь никуда двинуться. домашняя футболка липнет к спине: в комнате открыто окно, но ему мерзко и до ужаса жарко. от кетамина не умирают, это один из самых безопасных наркотиков — так ему говорил владелец клуба, когда он в девятнадцать появился на пороге. волосы были короче и выглядел он странно, словно не успел вырасти более пропорционально, словно ещё не испробовал на вкус ничего, кроме школьной парты и алкоголизма отца.  может быть, у него и правда что-то в трахеи. без громких разговоров о сердце или когда так тяжело дышать, потому что ты вот-вот заплачешь — нам гю задыхается натурально, с каждой секундой пространство его легких сужается на несколько сантиметров. ему остается только отсчитать несколько чисел, а затем парные органы сожмутся до плоскости бумажного листа. девчачья группа выступает на тв и он не сразу понимает, что звук двоится не только в реальности его мозга — телефон звонит, задорно и весело, расползаясь по углам. нам гю тянется за ним, подвисает и всё же принимает. голос чхве субона звучит из под толщи, сливается с остальным шумом: разговоры соседей, музыка, звенящая тишина. голос чхве су.  — если я впаду в кому, то обещай отключить меня от аппарата в первую же минуту. просто проникни в палату, ты же чёртов сталкер, сделай это для меня. он хихикает в трубку, прикрывая глаза: — потому что я так обдолбался, чувак. я даже не чувствую своих губ, словно говорю и не двигаю ими. ты вообще меня слышишь?  нет ничего хуже смерти в одиночестве, даже для такого, как нам гю. собаке собачья смерть, но так себе идея разлагаться в квартире, пока тебя не найдут соседи по зловонному шлейфу из вентиляции. он снова смеется, представляя, что последнее услышанное будет объявление результатов среди будущих айдолов, сражающихся за место в группе.  оказывается, танос сделал копию ключей от двери. или нам гю оставил её открытой. или, боже, он залез через распашку окна. это не так важно, верней абсолютно точно не важно. нам гю чувствует ледяное полотенце на своей голове, чхве субон помогает ему заменить одну футболку на другую. с какой-то забавной картинкой на всю длину, она мельтешит в глазах до воспаленного калейдоскопа.  футболка нам гю, в которой он был, влажная целиком, танос кидает её возле кровати.  нам гю все равно умрёт он или нет. это смирение пришло к нему ещё в школе — нет смысла отказываться от желаемого, если финал будет один, а остальное простая отсрочка. к чему она? он слишком много за свою жизнь отказывался. терпелтерпелтерпел. ревел и ненавидел так долго, что забыл, что кроме этого есть что-то ещё.  но всё же в его жизни был чхве су. он кормил его с рук, а нам гю кусал пальцы, желая проглотить косточки, перетолочь их зубами, остатки снюхать, закинуть в воду и испить. жадный, одержимый неудачник, тот, кто заставлял губы таноса растягиваться в улыбке, переходящей в смех, когда они цеплялись ногами друг за друга, забираясь руками под одежду, царапаясь и споря.  тело отстает от мозга — мозг не успевает за реальностью. нам гю пытается что-то сказать, но его язык выпадает и повисает лишним грузом, влажная дорожка слюны стекает с подбородка к воротнику футболки.  чхве су так чудесно проделывает работу спасителя: перехватывает челюсть длинными пальцами и не даёт сомкнуться, знает, что кетамин вызывает судороги, нам гю может откусить себе язык. разбираться с этим сложней будем им обоим, а ещё это очевидно слишком противно, даже не смотря на запросы в истории на ноутбуке таноса.  его отрубает быстро, прямо под песни и с пережатой челюстью. циферблат настольных часов оповещает о трех с копейкой, когда он просыпается ещё более влажный, славная побочка пришла слишком поздно — он кончил в белье, пока спал. и это заставляет смеяться, уткнувшись носом в подушке. настолько тупо, настолько подходяще ему.  взгляд фокусируется лениво, но он чувствует нутром, что рядом лежит кто-то ещё. нам гю думает задушить субона, но его руки всё ещё слишком слабы после судорог и прихода.  на нам гю все ещё футболка таноса и чистое белье, когда он открывает глаза. та самая яркая вспышка у клуба в темноте, когда он отказался от предложения быть замечательными соседями. телевизор выключен, устроенный бардак доведён до минимума. субон мог переодеть его и прибраться, но нам гю уже успевает подумать, что способен был сделать это сам, переняв не только пару фраз. он точно смотрел кино об этом, такие мысли тянут пальцы ко рту, зажимая слоящуюся пластину ногтя между зубами. он психопат, которому уже не помочь. просто мусор.  требуется ещё около часа — давиться слезами и прятаться под одеялом, грызя губы до кровавых ранок, впиваясь пальцами в волосы. сжимать, кусать, привести себя в чувство хоть как-то. давай, нам гю, возьми себя в руки.  и он берёт.  нам гю может вырвать, когда на кухне они пересекаются глазами: субон доедает оставленный на днях острый рис. он выглядит хорошо, а нам гю-  нам гю весь перебитый, что аж противно смотреть. он стоит в нижнем белье и чужой футболке, у него чешутся все руки, зудит под кожей, гудят мышцы. окровавленные объетые пальцы, словно он просто неудачно ел руками ягодный пирог, нам гю прячет за спиной.  — проспался? — танос улыбается и это ломает рёбра. нам гю садиться напротив, смотрит мельком, тянет руки к огню. ему надо удостовериться в происходящем, субон перехватывает его запястье, опуская обратно на стол.  — возвращайся в кровать. я был голодным и поэтому вылез. чувак, ты обезумел. посмотри на себя, ты тоже хочешь поесть? отказ, это плохо закончится, просто попей воды.  нам гю может марафонить сутками. он вообще многое умеет, всякие эти фишки определенной категории— может долго задыхаться и оставаться в сознание. ещё в рот берет неплохо. может скурить больше трех грамм за два раза. а вот плакать не умеет совсем. если бы умел, то ревел бы в голос прямо на кухне. танос никогда заботу к нему не проявлял, оставались между ними лишь синдромы болезненной привязанности, да и только. поэтому возникшая новизна делает больней, чем все прожитое, что нам гю ещё хоть как-то помнит.  он зарывается в шею субона на кровати, тот пахнет остатком одеколона, потом и химическим мускусом дезодоранта. иногда касается подушечками пальцев губ нам гю, прислоняя косяк — терапевтический метод, чтобы ломало послабей, а в сон вгоняло. да и нам гю под травкой всегда млеет, как школьница на первой вечеринке. ластиться котом, греет ладони на животе субона.  его голос расползается шепотом в воротник:  — ставлю сотню, что ты поставил в этой квартире скрытые камеры, чтобы смотреть на меня и дрочить.