Пауза между ударами

Тишина в комнате Муто Юги тяжела, будто воздух застыл в форме отсутствующего. На столе — шкатулка из тёмного дерева, крышка приоткрыта. Внутри золотой Пазл цел, но зрачок змеи на лице Ра — пуст. Юги кладёт ладонь на металл. Холод переползает по коже, выбирает ключицы, шепчет: «Ты всё ещё там?» Ответа нет. Только тиканье настенных часов, разбитое на четыре одинаковых интервала, как будто время боится выходить за кадр. В замке остаётся один зубец незастёгнутым — аккуратный ровный прямоугольник темноты, будто дверь, приоткрытая настежь. На пороге появляется мать : — Юги, иди кушать! Юги кивает, но ноги не двигаются. Он смотрит на руку: пальцы всё ещё держат воздух, словно кто-то только что отпустил их. Кухня пахнет мисо и сырой глиной: на столе стоит незаконченный макет Касабланки — школьный проект, который он начал ещё с Атемом. Юги проводит пальцем по фасаду крошечного кинотеатра. Краска осыпается, как песок. — Ты опять забываешь есть, — мягко говорит мать, ставит перед ним ложку. — Спасибо, — шепчет он, когда ложка в его руках дрожжит. Он думает: «Я всегда держал её увереннее». В полночь дом спит, Юги сидит на полу, свет луны режет комнату на серебристые полосы. Он, несмотря на терзающее душу состояние, открывает Пазл. Фрагменты холодные, но не чужие. Он складывает их — не для сборки, а чтобы почувствовать вес. Однако в самом центре остаётся дыра, ровная, как след от пули. По утрам Юги просыпается и первым делом проверяет пульс: бьётся ли он в том же ритме, что и прежде, когда за грудью гудело два сердца. Ответ приходит с опозданием — один удар, затем пауза, будто кто-то забыл продолжить такт. Он смотрит в зеркало и видит не лицо, а пустой текст-бокс: имя, уровень, тип — всё на месте, но описание эффекта стёрто. В трамвае он считает чужие руки на поручнях: двенадцать суставов, двенадцать возможностей сыграть карту. Свои же пальцы кажутся картонными, края заметно тусклые — будто их печатали без последнего слоя глянца. Иногда он ловит себя на том, что разговаривает вслух с пустотой, выстраивая фразы так, чтобы в них легко вставал другой голос. Потом замолкает, потому что тишина отвечает слишком быстро: ни эха, ни задержки. Он замечает это в мелочах. Когда берёт ручку, пальцы на долю секунды ищут чужой палец, который раньше всегда касался своего на мгновение до первого штриха. Когда говорит «я думаю…», фраза обрывается, потому что внутри привычно звучало «мы решим…» и теперь эхо отдаётся пустотой. В зеркале глаза — те же, но без второго отражения внутри, будто одна зрачковая матрица стёрта. Он проводит ладонью по стеклу, отпечатки остаются только с одной стороны. . Кто-то сказал бы: «Это всего лишь призрачная боль, пройдёт». Но он знает: это не боль.Это исчезновение тонкой кости из скелета души, без которой всё остальное пока что держится, но слегка кренится. И будет неделя, месяц, может, больше — пока новый хрусталь вырастет на месте старого. Пока «я» снова станет достаточно тяжёлым, чтобы не шататься на каждом порыве тишины.