Ещё один закон Инадзумы

      — Почему ты не уходишь?       в Инадзуме существует негласное правило: твоя жизнь принадлежит спасшему тебе её. И сейчас, глядя в успевшие стать родными глаза, Аято не понимает, почему Тома не уходит.       А Тома не понимает, щебечет радостно о том, как ловко путешественница одолела самого Электро Архонта, как рискованно Кадзуха кинулся отразить атаку, как неожиданно и вовремя пришла помощь сопротивления, какая классная Бэй Доу, раз пришла помочь, какие мужественные Аяка и Ёимия, которые держали на себе тыл.       — И какой бесполезный ты, Аято, — добавляет Камисато про себя якобы от чужого лица.       Он помнит затравленный взгляд мальчонки, которого приютили они с отцом. Сейчас же тома будто расправил крылья. Так вырос за время отсутствие Аято в поместье.       И, по хорошему, стоило отпустить его ещё после смерти отца. Аято пытался, но Тома не ушёл. Даже сейчас стоит и улыбается. А Аято корит себя за то, что влюбился в эту улыбку. Он всегда знал, что рано или поздно Тома станет свободен от его оков — именно так ощущались собственные руки на чужом теле, когда Аято будто невзначай касался, каждый раз стараясь задержаться.       Но никогда раньше он ещё так тщательно не считал дни. Путешественница зайдёт к ним попрощаться через два дня. Через два дня Тома обязан отправиться с ней дальше в Сумеру. Ведь теперь Томп её слуга.       Он больше не принадлежит Аято. И от мысли этой хочется волосы на голове рвать, сжавшись в комок в углу комнаты. Будто Аято всё ещё пять и у него снова отнимают любимую игрушку, чтобы отдать тем детям, кому она нужнее. Хочется закричать, захрипеть — Мне она тоже нужна! Мне!       Но Тома не игрушка. Никогда ею не был, и Аято всегда это знал. И это лишь всё усложняло. У игрушек нет чувств. А у Томы они были: он весёлый, дружелюбный, никогда никому не откажет. В нём огонь горит, любовь к свободе и ко всему миру. Тома открыт, любознателен, невероятно смел и невероятно дорог сердцу. А Аято прикован к Инадзуме цепями обязанностей. Пожалуй, лучшей новой хозяйки чем путешественница не найти. Тома сможет посмотреть весь мир. Ему бы это так понравилось.       Но вместо того, чтобы сказать всё, что чувствует, Аято молчит. Если Тома не будет знать об этом законе, то он ведь останется с ним, да?       Аято эгоист.       Он стучит в двери комнаты Томы лишь под вечер следующего дня, накануне прихода путешественницы. Проходит молча, долго смотря на чужое замешательство. Старается запомнить черты лица. Думает о том, что надо было заказать портрет Томы у одного из художников Инадзумы. Но теперь уже это всё не имеет никакого смысла. Аято грустно улыбается.       — Тебе следует собрать вещи до завтра.       Тома задумчиво перебирает что-то в голове, а потом на чужом лице мелькая странное чувство вины.       — Простите, мой лорд, я точно что-то забыл приготовить на завтра, но я не помню… — голос у Томы запинается, так нелепо, но Аято наслаждается этими нотами как чистейшей музыкой.       — Себя, — получается резче, чем задумывалось. Аято сам прерывает эту мелодию.       — Простите?       — Ты уходишь вместе с путешественницей.       Аято не смотрит в чужие глаза. Боится увидеть в них то, что заставит резко подскочить и сжать в крепких объятиях как ребёнок любимую вещицу. Только вот Тома совсем не вещь. Он сам в праве решать за себя.       — Считай, что твой долг здесь закрыт. Это… увольнение.       Слова царапают осколками мечтаний горло изнутри. А ведь они уже проходили всё это. Так почему же снова так больно. Почему Тома молчит. Пусть скажет хоть что-нибудь, пусть сделает хоть что-то…       И тома делает: падает на колени, смотря упорно под ноги.       — За что? — Музыка чужого голоса стала совсем тихой, такой подавленной, что Аято самому захотелось опуститься на пол вслед за дорогим сердцу человеком, обнять, успокоить, сказать, что он сам не хочет.       Только Тома сейчас совсем о другом думает. Неужели он стал просто не нужен? Он где-то ошибся? Сделал слишком мало?       — Твоя жизнь больше не принадлежит семье Камисато. Тебе спас её другой человек.       Вот так просто? Аято отворачивается, слова проглатываются, давят теперь на сердце. И Аято садится на край чужой кровати, складывает чинно руки на коленях и впивается ногтями в ладони до бледных полумесяцев на коже. Ноги не держат, а где-то внутри него что-то отчаянно задыхается. Забавно. Подходя к этой комнате Аято думал, что задушил это нечто в себе ещё вчера вечером за чашкой сакэ.       Молчание затягивается, звенит между ними напряжением а воздухе. А потом рассыпается вдребезги, когда на костяшках своих пальцев Аято вдруг чувствует чужое дыхание.       Тома неожиданно так близко, и сердце пропускает удар. Смотрит снизу вверх, всё также сидя на коленях, но теперь вплотную пододвинувшись к своему господину. В ярких зелёных глазах решимость сменяется неуверенностью.       — Но я могу добровольно посвятить вам мою жизнь, мой лорд?       Невинный ангел становится змеем-искусителем, когда приподнимается, опираясь руками о край кровати по бокам от бёдер Аято. Опутывает в свои кольца, запирает Аято в клетке из себя. Смотрит всё также нерешительно, но на дне глаз блестит лукавство.       Кажется, Аято не слышит. В ушах только забившийся отчаянно пульс: громко, заглушая все мысли. И Камисато не отдаёт себе отчёт, когда взгляд сам собой приковывается к губам напротив. На вид такие мыгкие, так близко, но так далеко. Какие неподходящие мысли для прощания. Аято не имеет права забирать у Томы возможность быть свободным. С путешественницей ему будет лучше.       — Уходи.       Голос подводит, хрипит. А у Аято внезапно болит голова.       Тома смотрит так открыто и честно, готовый на всё, что ему скажут. Но пододвигается ещё ближе, смещает руки по постели выше, нависает над Аято, которому приходится отшатнуться к стене, полностью залезая на кровать. Тома переносит свой вес на колени, залезая вслед за Аято, накрывает чужие руки своими освободившимися, гладит костяшки, призывая ослабить хватку.       — Только не сейчас. Я не уйду.       И почему-то такие простые слова сейчас успокаивают. Аято разжимает руки, неосознанно переплетает пальцы с чужими. Смотрит вниз на сцепленные руки и ничего не понимает. Они ведь не в таких отношениях. Так нельзя. Тома слуга. Чужой слуга.       — Пока я ещё не перешёл в руки путешественницы, я могу посвятить жизнь другому господину. Разве не таковы правила?       Эта улыбка не предвещает ничего хорошего. Но Аято позволяет себе повестись на это. Он кивает, подтверждая чужие слова. И когда только Тома успел так хорошо ознакомиться с законодательством Инадзумы.       — Ты не самурай и даже не воин… — правда вот только тут всё немного сложнее. Жизнь слуг в кодексе имеет самую низшую ценность. Такую жизнь посвятить нельзя.       — Тогда могу я посвятить жизнь вам по своим, мондштадским обычаям? Я хочу посвятить вам свою жизнь перед алтарём. Я хочу стать вашим мужем.       Аято забывает как дышать. В голове крутится лишь одна мысль: как долго Тома уже знает? Когда он заметил? Когда успел почувствовать что-то в ответ? Взгляд беспокойно метается по углам комнаты, но вновь и вновь находит пристальные глаза напротив. Тома уже знает ответ, но всё равно ждёт подтверждения.       И Аято кивает.       — Хорошо, я разрешаю. И принимаю твою жизнь… в такой манере.       Тома наклоняется не дослушав до конца, касается искусанными от нервов губами чужих, и Аято только и думает, что они и правда мягкие.       Это должно было быть по-другому. Намного романтичнее, трепетнее, не перерастая в почти сумасшедшие и жадные поцелуи, будто у них вот-вот отнимут самое ценное. Тома кивает в ответ и позволяет затащить себя на чужие колени, больше шарит руками по ранее недоступному телу, нежели обнимает. И Аято внезапно стонет, стоит чужой руке коснуться кожи под одеждой.       На утро Аято за прощальным завтраком объявит ничего не знающей о законах и традициях Инадзумы путешественнице о своей помолвке с Томой и о том, что тот останется с ним, поправляя ворот и пытаясь скрыть следы лучшей ночи в его жизни. Но то ли путешественница всё понимает, то ли судьба им улыбается, но на лице героини нет и ни тени расстройства.       Под столом Аято переплетает их с Томой пальцы, понимая, что теперь уже никогда не отпустит. И что не отпустят его.