Секрет твоего июля

      Проснувшись, Харумаса ещё долго не вставал — просто лежал, уткнувшись взглядом в потолок. Подниматься совершенно не хотелось, да и повода не было: ему удалось выпросить у Янаги больничный, сославшись на обострение хронической усталости.       «Может ты хотел сказать "обострение хронической хитрости"?» У Харумасы пробежали мурашки по коже, когда он вспомнил, как угрожающе сверкнули её очки в тот день.       Повернув голову, он взглянул на настенные часы — единственный источник звука в этой безмолвной комнате. Стрелки показывали шесть утра. Парень тихо вздохнул. Почему он вообще проснулся так рано?       Кажется, ему что-то снилось…       Какой-то обрывок сна ещё оставался в голове, но, скорее всего, это был очередной кошмар — тот, где он обращается в эфириала и теряет контроль, причиняя боль тем, кого любит. Вспоминать подробности не хотелось, он и не пытался.       Наконец решив, что лежать дальше уже смысла нет, Харумаса сел на край кровати и потянулся к телефону на тумбочке. На экране блокировки было всего одно уведомление — формальное поздравление от системы. Ах да... Именно поэтому он и выпросил выходной, оставаясь до позднего вечера на сменах — сегодня был его день рождения.       Он поднялся, размял затёкшие плечи и подошёл к висящему на стене календарю. 19 июля. Эта дата была украшена неровными рисунками — крошечный торт и кривоватая хлопушка. Харумаса невольно улыбнулся. Кажется, это было дело рук Вайза, когда тот в последний раз приходил к нему в гости. Парень взял красный фломастер и, на секунду задумавшись, аккуратно обвёл дату.       «Ты прожил ещё один год, Харумаса. Тебе есть чем гордиться» – подумал он про себя.       В этот момент дверь мягко распахнулась, и в комнату вполз белый кот, потянувшись и промурчав что-то сонное в знак приветствия. Харумасабу, который, как обычно, проводил на зарядном устройстве больше времени, чем в активном режиме, лениво поприветствовал его сонным «Эна-на», после чего сразу же снова ушёл в режим ожидания.       — Вы сегодня на удивление приветливые, — парень присел рядом с котом, погладив того за ушком, — ты голоден? Или хочешь так поздравить меня?       Кот фыркнул в ответ, что, видимо, означало и то, и другое. Он тёрся об икру Харумасы, оставляя на штанине невидимую, но отчётливую метку принадлежности, и всё ещё продолжал мурчать — лениво, словно из приличия.       – Ладно-ладно, – парень встал, хрустнув спиной. – Идём, именинник тебя накормит.       На кухне было прохладно, и пол казался особенно холодным под босыми ступнями. Пока грелась вода для чая, Харумаса насыпал корм в миску, наблюдая, как кот с довольным урчанием уткнулся в еду. А сам устроился за столом, лениво прокручивая ленту новостей в телефоне — без особого интереса, скорее по привычке, хотя в глубине души ему хотелось совсем не этого.       Почти машинально он нажал на иконку сообщения. Пусто. В самом верху — чат с Вайзом, в котором по-прежнему висело его вчерашнее: «Не сиди допоздна, тебе нужен отдых перед завтрашним днём. Люблю тебя.»       Харумаса положил телефон в сторону и налил кипяток в чашку, вдохнув привычный терпкий аромат чёрного чая.       Не то чтобы он ждал поздравлений. Нет. Он прекрасно понимал, что ещё слишком рано для каких-либо сообщений. Но всё равно время от времени краем глаза косился на телефон, будто надеясь, что тот завибрирует, а на экране всплывёт знакомое имя. Ну, ещё не вечер — уговаривал он себя. Большинство людей не просыпаются в шесть утра, особенно если не нужно никуда идти. Тем более Вайз...       Харумаса усмехнулся, вспомнив, как тот сердито бурчал что-то про «поздних сов совершенно не уважают», пока ковырялся в своей кофе-машине. Он точно не проснётся раньше девяти.       Хотя тогда в порту Харумаса и пригласил Вайза на вечеринку в честь его следующего дня рождения, поздравить лично он не мог — это было исключено. Вайз уехал на полуостров Вайфэй ещё месяц назад и, по его словам, возвращение ожидалось не скоро. Связь между ними была нерегулярной: Исюань-шифу каждый день нагружала его новыми знаниями и практикой, так что свободного времени оставалось немного. Но каждый их редкий созвон стоил многого — Харумаса всегда с удовольствием выслушивал Вайза, который с таким воодушевлением делился своими успехами. Коротких переписок и редких звонков критически не хватало, но делать было нечего.       И всё же… он снова взглянул на телефон. Не потому, что надеялся. Не потому, что ждал. Просто… вдруг.       Парень достал кусок пирога из холодильника, который вчера купил в минимаркете по пути домой — на большее у него не было ни желания, ни сил. Его день рождения, в сущности, ничем не отличался от любого другого дня. Разве что календарный фломастер был другого цвета, да на душе чуть тоскливее обычного.       Он уселся за стол, обхватив ладонями чашку. Тёплая керамика приятно согревала пальцы, но сама по себе не прогоняла ни сонливость, ни лёгкую пустоту, что повисла внутри с самого пробуждения. Чай понемногу остывал, а он всё так же молча сидел, уставившись в неподвижный экран телефона.       В какой-то момент он протянул руку к блокноту, который всегда лежал здесь — на кухонном столе. Ему нравилось делать в нём быстрые зарисовки Вайза, особенно в утренние часы: с чуть сморщенным от солнца носом, туманными, ещё не до конца проснувшимися зелёными глазами и аккуратными губами. В нём всё было красиво. И хотя, тот иногда возмущался странному хобби своего парня, Харумаса не прекращал это делать.       — Ну что ж, — тихо сказал он себе, глядя на лежащий перед ним кусок пирога — без свечей, без подарков, без шумных поздравлений. Всё как обычно. Именно к такому он и привык. — С днём рождения меня.       Кот, закончив с едой, прыгнул на подоконник, свернулся клубком и, кажется, уже заснул. В квартире снова повисла тишина. Уже знакомая, но такая не уютная.       А пирог оказался довольно безвкусным…       В голове невольно всплывали обрывки голоса Вайза, когда тот оставался у него с ночёвкой и утро они проводили вместе — тёплого, немного сонного, с привычной мягкой хрипотцой. Он говорил ему: «Ты заслуживаешь хотя бы один день, когда можешь просто выдохнуть.»       И всё же Харумаса не мог отделаться от ощущения, что чего-то не хватает. Как будто праздник остался где-то по ту сторону экрана, вместе с тем, кто умел одним словом сделать его день ярче.       «Стоп, — мысленно одёрнул себя он. — Нужно отвлечься, иначе окончательно испорчу этот день.»       Но воспоминания всё равно продолжали всплывать, будто не спрашивали разрешения. И всё, чего хотел сейчас Харумаса — хотя бы услышать голос. Пусть даже на пару секунд. Хотя бы в записи. Хоть что-то настоящее в этом тихом, слишком холодном утре.       Он сделал глоток, морщась от уже остывшего напитка, и отвёл взгляд в сторону. На подоконнике, свернувшись клубком, всё ещё дремал кот, время от времени подрагивая ушами. Его накормили, а значит его уже ничего не интересует.       – Надо бы выбраться куда-нибудь, – пробормотал он, скорее самому себе, чем в надежде, что его услышат.       Люди в свой день рождения, как правило, идут в кафе или устраивают себе что-то приятное: поход по магазинам, чтобы наконец купить давно присмотренную вещь, на которую раньше было жалко денег, или выбираются в какое-нибудь красивое место — на природу, в кинотеатры, на море — туда, где можно почувствовать себя живым. Но не Харумаса.       Он никогда не был фанатом праздников, особенно если это не означало, что в этот день у них в штабе выходной. А в детстве вообще терпеть не мог свои дни рождения. Словно нож у горла, они служили лишь постоянным напоминанием, что времени остаётся всё меньше. И пока остальные радовались и устраивали вечеринки, Асаба считал прожитые дни своей короткой жизни.       Закончив с завтраком, он быстро ополоснул чашку, переоделся и вышел из квартиры, надевая на ходу худи и натягивая капюшон так, чтобы скрыть лицо. Утро всё ещё оставалось прохладным, не смотря на летный сезон, в воздухе висел запах сырости и мокрого асфальта, а небо было затянуто облаками, как будто разделяло его настроение.       Он не особо раздумывал, куда идти. Ноги сами несли его в нужную сторону.       Последние недели были безумно загружены — бесконечная бумажная волокита, смены, выезды в каверны, тренировки и миссии. Он всё откладывал этот визит, придумывая оправдания, что слишком устал, что не успеет, что заедет на днях. Но сейчас, в этот тихий, полупрозрачный день, когда город ещё спал, это казалось единственным правильным решением.       Кладбище находилось на окраине — у небольшого склона, заросшего клёнами и кустами жасмина. Дорога туда была знакома до мелочей, выучена ногами и памятью. Он не считал, сколько раз уже приходил, навещая своих бывших коллег, но знал точно — каждый визит был как будто первым… и последним.       Почти никого не было. Пара старушек у дальних участков, да охранник, дремлющий в своей небольшой будке. Харумаса прошёл мимо, не привлекая внимания, пока, наконец, не остановился у скромной чёрной плиты, затенённой деревом.       Но на этот раз что-то было иначе.       Он на мгновение замер, заметив свежие белые гвоздики, аккуратно уложенные на камне. Их будто только что оставили — лепестки были ещё влажными от росы.       Харумаса нахмурился. Кто? Он никого не знал из близких, кто бы мог прийти… или, быть может, кто-то новый? Или же мимо проходивший великодушный человек, заметив брошенную могилу, решил украсить её цветами?       Он опустился на корточки, стряхнул с неё пыль и мокрые листья рукой и на несколько секунд просто замер, опустив взгляд на выгравированную надпись.       — Доброе утро, наставник Лиам, – сказал он почти шёпотом. – Я вернулся.       Асаба усмехнулся — коротко, без веселья.       — Прости, что так долго не приходил. Всё те же глупые отговорки — работа, усталость, нехватка времени… Хотя на самом деле я просто не хотел признавать, как сильно тебя не хватает.       Он опустился на скамью рядом, согнувшись вперёд, сцепив пальцы.       — Знаешь, у меня всё вроде бы нормально. Я всё ещё в 6-ой Секции. Всё ещё в бегах между кавернами и отчётами. Всё ещё жив… А ещё Белль с Вайзом дружно скинули на меня своих детишек — кота Кляксу и двух банбу, заявив, что «я точно начну скучать без них, а эти трое как раз не дадут мне сильно загрустить». Хотя, по правде говоря, они правы. Я уже давно привык к одиночеству, но без Вайза в квартире стало чересчур тихо. И как-то… слишком пусто.       Он сделал паузу, глядя на неподвижные белые гвоздики.       — Он сейчас далеко, на полуострове Вайфэй. Получает новые знания и, как ни странно, ему даже нравится там. Когда мы созваниваемся, он рассказывает об этом с таким огнём в голосе… Я редко слышал его таким. Это немного пугает, заставляет задуматься вдруг Вайз захочет остаться там, но и греет одновременно, ведь он хорошо проводит время. Я правда рад за него. Только скучаю.       Харумаса провёл рукой по камню, словно хотел передать через это прикосновение тепло своих рук.       — Иногда думаю, что если бы ты был жив, ты бы его одобрил. Не сразу, конечно, ты же всегда был с сюрпризами. Сделал бы это с тем своим прищуром и фразой «ну, хотя бы не полный идиот, как ты». Но одобрил бы.       Тихий ветер качнул ветви над головой, и пара жёлтых листьев упала рядом с могилой. Воздух пах сырой землёй и скошенной травой. В такие моменты казалось, что время замирает. Что где-то здесь, между этими старыми деревьями, он всё ещё может почувствовать рядом его присутствие — строгое, но тёплое.       — Сегодня мой день рождения. И знаешь, врачи до сих пор удивляются, что с моей работой, я смог прожить так долго. Ссылаются на мою удачу, либо тягу к жизни, но прямых ответов так и не дают… Я уже достаточно взрослый, но всё равно иногда ловлю себя на том, что хочу спросить у тебя совета… и только потом вспоминаю, что уже не могу.       Он вытащил из кармана маленький, аккуратно завернутый кулёчек с любимыми конфетами наставника и поставил их к плите.       — Ты бы, наверное, сказал, что я стал мягче. Что стал чересчур сентиментальным. Но это неправда. Я просто стал честнее. Особенно перед собой.       Он на секунду улыбнулся, затем замолчал, позволяя тишине заполнить паузу. Над головой качались ветви, а ветер шевелил траву, будто подслушивая этот откровенный разговор. Утро всё ещё оставалось серым и тихим, но в этот момент, несмотря на его холод и одиночество, вдруг появилось что-то живое — будто кто-то на миг положил руку ему на плечо и напомнил: он не один.       Асаба остался ещё немного — просто сидел, рассказывая о незначительных мелочах: о том, как впервые за полгода удачно приготовил завтрак, как чуть не проспал важное совещание, как недавно попал под дождь без зонта и стоял под навесом, думая, что всё это ты бы обязательно прокомментировал, да ещё и с ехидцей.       Когда он, наконец, поднялся, взгляд вновь упал на белые гвоздики. Он не знал, кто их оставил — и, возможно, это не имело значения. Сам факт, что кто-то ещё помнит его наставника, согревал.       — Спасибо, — сказал он напоследок. — За всё. Я ещё зайду.       А потом развернулся и пошёл обратно, медленно, будто не хотелось покидать это место, будто сам путь позволял ему остаться в тишине чуть дольше.       За разговором с наставником он не заметил, как утро изменилось. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, пробившись сквозь облака и разливаясь мягким, чуть золотистым светом по крышам и улицам. Город ожил — не спеша, как это бывает в выходные: кто-то лениво выгуливал собаку, где-то открывались поздние кофейни, а на остановке молодёжь в пляжных нарядах ждали свою маршрутку. Но всё это казалось приглушённым, будто между ним и внешним миром стояло прозрачное стекло.       Достав телефон, Харумаса взглянул на экран. 8:32. Он даже не сразу поверил, что просидел у могилы почти два часа. Время пролетело, как одно глубокое, затянутое дыхание. Внутри будто стало немного легче — не спокойнее, но чище.       Он свернул в переулок, по пути купив себе банку холодного кофе из автомата — тот самый, который Лиам вечно называл «вкусом студенческой нищеты». На губах мелькнула усталая улыбка. Всё вокруг медленно вплеталось в его день, но оставалось где-то на периферии внимания.       Подходя к дому, он поймал себя на мысли, что ему не хочется заходить в пустую квартиру. Не потому что там никого нет, а потому что всё в ней — напоминание. В каждой мелочи. В каждой чашке, каждом одеяле, каждом следе на зеркале в ванной. Всё будто хранило тепло рук, которых не было рядом. А закоулки его дома помнили о голосе, который он сегодня так и не услышал. Ещё не услышал.       Не долго думая, Харумаса поднял ворот худи, будто защищаясь от теплеющего ветра, и свернул на знакомую улицу.       «Random Play». Маленькое прибежище двух скрывающихся прокси Фаэтон — видеопрокат, в котором сейчас обитали только котёнок Клякс и двое банбу — Шестой и Восемнадцатый, приглядывающие за ним во время отсутствия своих родителей. Кажется, сегодня у них был выходной, но, к счастью, у него были ключи от входной двери. Асаба подумал, что будет не лишним проверить, всё ли в порядке. И просто... проведать. Хоть кого-то.       Замок тихо щёлкнул, и едва дверь отворилась, как в его грудь врезалась чёрная пушистая молния.       — Клякс! — еле успел он выдохнуть, когда кот почти повис у него на плече, виляя хвостом и довольно урча. — Осторожней! Шея у меня одна.       Вслед за ним, из комнаты персонала показались два банбу. Шестой радостно махал лапками, а Восемнадцатый бодро кивнул, будто ждал его визита.       — Вот бы и мои так встречали меня дома, — пробормотал Харумаса с напускной грустью, смахнув усы Клякса со своего лица. — Тогда бы я точно стал самым счастливым хозяином.       — Эна-на, на-на (С возвращением, Харумаса, ты сегодня рано), — отозвался Восемнадцатый.       — Я чему-то помешал? — спросил тот, смотря на двух переглядывающихся банбу.       Они обменялись ещё парой фраз. Парень во время разговора внимательно наблюдал за жестами и выражениями мордочек малышей, ведь они казались необычно взволнованными. Но тут Восемнадцатый подошёл ближе и, не говоря ни слова, протянул ему небольшую коробочку, аккуратно перевязанную жёлтой лентой.       — Что это? — удивлённо спросил Харумаса, принимая подарок. — Это мне?       Ответа не последовало. Только заговорщические взгляды и молчаливая радость в зелёных блестящих глазках.       Оперевшись на край прилавка, он бережно развязал ленту и открыл коробку. Внутри лежал небольшой плеер и аккуратно свёрнутые наушники.       — Плеер? Что мне с ним делать? — спросил он, глядя на них.       Шестой запрыгал на месте, указывая на свои ушки, Клякс спрыгнул на прилавок и вытянулся, занимая почти всё место, будто он тут совершенно ни при чём, а Восемнадцатый только молча кивнул на плеер.       Харумаса включил устройство. В памяти плеера был всего один трек. Один. Названия не было. Просто цифры «19.07».       Он надел наушники. И нажал «воспроизвести».       И тут же замер.       Голос.       Тихий, тёплый, знакомый до мурашек.       — Здравствуй, Хару. Как начался твой день? Уверен, ты всё утро вёл себя как страдающая кошка — пил чёрный чай, скорее всего, с тем же пакетиком, что и вчера, смотрел в пустоту и убеждал себя, что тебе не нужны никакие поздравления.       Это был его голос. Живой, тёплый, настоящий. На миг даже показалось, что Вайз где-то совсем рядом, прячется за стойкой и шепчет всё это лично — с тем самым знакомым интонационным смешком на концах слов.       — Но я всё равно скажу: ты — самое дорогое, что есть у меня в этой жизни. Ты — дом, к которому тянет снова и снова. Спасибо, что позволяешь себя любить. Спасибо, что жив. Спасибо, что ты есть. С днём рождения, Хару.       У Харумасы перехватило дыхание. Он машинально прижал плеер к груди, будто от этого голос станет ближе.       — Ты же не думал, что в такой день я оставлю тебя без подарка, правда? Хоть как-то, но я должен согреть твоё унылое утро. И для этого тебе придётся немного прогуляться. Твое первое задание — газетный киоск Хаула. Загляни туда и попробуй удачу в его ежедневной лотерее счастливых билетиков. Думаю, тебе повезёт.       Запись резко оборвалась — будто кто-то просто отрезал звук ножницами. Ни плавного затухания, ни прощальных слов. Только тишина в наушниках. Харумаса застыл, с трудом осознавая, что всё уже закончилось. Пальцы дрогнули — так и хотелось нажать «повтор». Услышать его голос ещё раз. Прожить это снова.       Но он не стал. Он просто снял наушники, медленно, как будто каждое движение могло разрушить то хрупкое тепло, которое только что затаилось внутри.       Восемнадцатый и Шестой стояли рядом, смотрели на него напряжённо, сложив лапки, будто ждали реакции. Лица у них были по-настоящему взволнованными.       — Эй, — выдохнул Харумаса, опуская плеер и выпрямляясь. — Всё хорошо. Правда. Это просто…       Он замолчал на полуслове, но улыбнулся. Нежно. С благодарностью.       — …это очень неожиданно. Спасибо, что передали это.       Банбу переглянулись и синхронно кивнули, довольные тем, что с ним всё в порядке. Харумаса взъерошил им головы, смотря как они хихикали.       Он тихо выдохнул, руками зачёсывая волосы назад.       — Ты, как всегда, Вайз, — пробормотал Асаба, не скрывая улыбки. — Не можешь просто подарить что-нибудь обычное, да?       Киоск Хаула находился всего в нескольких шагах от видеопроката, так что в спешке не было необходимости, поэтому он лениво вышел на улицу, заметив, что малыши последовали за ним. Банбу с воодушевлением что-то щебетали про «секретную миссию», а Харумаса не понимал и половины их слов.       Когда он приблизился к киоску, его тут же встретил радостный лай. Хаул, вечно спокойный хаски, вдруг завилял хвостом и лаем выразил нечто вроде приветствия, а затем ловко носом подтолкнул вперёд несколько ярко раскрашенных карточек с серебристым защитным слоем.       — Так ты тоже в сговоре? — Харумаса чуть приподнял брови, погладив по голове хаски и взяв в руки только одну из них.       Он достал из кармана монетку и начал стирать. Серебристый слой сыпался на пальцы, пока не открылось золотистая картинка с тремя морожеными.       Парень усмехнулся, качнув головой.       — Конечно. А как же иначе.       Он поднял взгляд — и увидел, как Хаул аккуратно подаёт ему ещё один плеер. Точно такой же, но на этот раз он был перевязан тонкой голубой лентой.       Парень взял устройство, вставил наушники и нажал «воспроизвести».       — Ну что, детектив Асаба, поздравляю: ты прошёл первый этап. И да, у тебя потрясающее везение — впрочем, я знал, что ты вытянешь нужный билет, — голос Вайза звучал чуть веселее, чем в предыдущей записи. В нём уже слышалась игривость, знакомая только им двоим. — Знаю, ты сейчас покачал головой и подумал что-то вроде «вечно он всё усложняет». Но признайся, тебе ведь интересно, куда всё это ведёт?       Харумаса закрыл глаза, позволяя голосу заполнить собой всё пространство.       — Следующий пункт — цветочный магазин на площади Люмины. Знаешь его. Загляни вглубь зала и найди самые красивые солнечные цветы. Не торопись. Просто посмотри. Удачи, Хару.       И снова — тишина.       Парень снял наушники, убрал плеер в карман и повернулся к своим спутникам.       — Ну что, агенты Шестой и Восемнадцатый. Мы идём за цветами, — он расправил плечи и прищурился. — Ваш родитель, кажется, решил сыграть в романтический шпионский фильм и нам приходится ему подыгрывать.       Банбу взвизгнули от восторга. И они направились дальше по городу, который сегодня, впервые за долгое время, перестал казаться таким пустым.       Цветочный магазин стоял в тихом уголке улицы, как всегда утопая в зелени и ароматах. Тёмно-бирюзовый фасад, фиолетово-белая маркиза, нежный звон декоративных ламп-цветков над входом… Всё это казалось вырванным из сна. Или из чьей-то бережно хранимой памяти.       Вайз обожал это место. Говорил, что здесь пахнет спокойствием. А Харумаса всегда спорил, что здесь пахнет сырой землёй и мокрыми листьями. Но всё равно возвращался сюда с ним каждый раз, когда тот просил.       Как только он открыл дверь, в нос ударил запах свежесрезанных цветов. Магазин был пуст. Ни продавца, ни покупателей — будто всё замерло специально для него.       Он прошёл вдоль витрин, мимо воздушных гортензий, аккуратных пионов, веточек лаванды. И, наконец, остановился у ведра с большими, яркими подсолнухами. Они, как маленькие солнца, тянулись к свету, будто ничего не зная о грусти.       Возле них, между ваз, лежал свернутый лист бумаги. Харумаса развернул её, и на лице сама собой появилась едва заметная улыбка.       «Они всегда напоминали мне тебя.       Солнечные, упрямые и слишком живые, чтобы мир с ними спорил. Ты гордо смотришь в лицо любому дню, даже если он пасмурный и готов справиться с любой трудностью, которую подкидывает тебе жизнь.       Пожалуйста, не забудь взять их с собой.»       — Подсолнухи… конечно, — пробормотал он, будто поражённый, как точно Вайз знал, куда ему ударить.       Под запиской лежал плеер — чёрный, с зелёной наклейкой на боку. Уже третий по счёту.       Он вставил наушники. Щелчок. И голос.       — Ты нашёл подсолнухи, поздравляю. Кстати, Рёсукэ как-то упомянул, что цветы, которые ты им подарил, всё ещё цветут и пахнут. Они бережно относятся к твоему подарку, можешь не переживать… Уверен, ты долго мысленно ворчал на меня, ведь тебе не нравится запах сырости. Но спасибо, что всё-таки пошёл за ними. Теперь заверни букет и держи крепко — дальше тебя ждёт немного ностальгии. Я знаю, что ты совсем не ходил в кино, пока меня не было рядом, самое время это исправить.       Голос Вайза замер — снова резко, снова слишком быстро. И снова оставив после себя ощущение тепла, будто кто-то только что крепко обнял и тут же растворился в воздухе. Харумаса несколько секунд просто сидел на корточках у прилавка, с наушниками в ушах. Он знал — это ещё не конец. Вайз не из тех, кто останавливается на середине. Если уж начал что-то делать, доведёт до последнего шага.       Он аккуратно поднялся, взял букет — тот приятно тяжёлел в руке, словно в нём действительно было спрятано частичное солнце — и вышел из магазина.       Банбу уже ждали его у выхода. Восемнадцатый гордо зашагал впереди, словно был главным координатором всей миссии, а Шестой нёс в лапах все плееры, которые забрал у парня.       — Кинотеатр, да? — усмехнулся Харумаса, глядя на них. — Надеюсь, мне не придётся покупать билет на мультик.       Они не ответили. Только синхронно повернулись и направились вперёд, не оставляя выбора.       Харумаса шёл по улице с букетом подсолнухов в руках, чувствуя себя немного нелепо — и одновременно почти правильно. Прохожие поглядывали с интересом: высокий парень в тёмном худи, с капюшоном, скрывающим половину лица, и с яркими, сияющими цветами в руках. Почти как у героя из кино, возможно, какого-то маньяка.       Он не торопился. Хотелось продлить это странное чувство тепла — не то чтобы счастья, но чего-то очень близкого. Как будто Вайз действительно был рядом: в голосе в наушниках, в записке, в цветах… в каждом шаге этой нежной, выверенной охоты за вниманием.       Старый кинотеатр «Gravity» выглядел всё так же, как в те редкие дни, когда они с Вайзом ходили туда вместе. Красные бархатные кресла, лёгкий запах попкорна в фойе, скрип деревянных полов и яркие афиши на стенах. Асаба даже не сразу осознал, насколько сильно скучал по этим мелочам — по ощущениям, что не требуют ничего от тебя, кроме присутствия.       У стойки сидела девушка в форме с эмблемой кинотеатра. Она приветливо улыбнулась, встретившись с ним взглядом, будто уже знала, кто он, и протянула ему два билета — смятые, слегка надорванные по краю, будто их уже однажды использовали.       Харумаса взял их, нахмурившись.       — Это?.. — начал он было, но замолк, когда девушка без всяких объяснений вручила ему упаковку с попкорном и коротко бросила:       — Третий зал, третий ряд, девятое и десятое место.       Он хотел было задать ещё один вопрос, но понял, что вряд ли получит ответ. Всё это — продолжение сценария, продуманного до мелочей.       Харумаса прошёл по полутёмному коридору, придерживая подсолнухи под мышкой, и толкнул дверь в указанный зал.       Большое, тёмное помещение было пустым. Ни единого человека. Только мягкий свет прохода и слабый запах пыли и старого текстиля. Всё замерло, дожидаясь только его.       Он отыскал нужное кресло — третий ряд, десятое место — и сел, всё ещё держа в руках попкорн, хотя совершенно не чувствовал к нему никакого интереса. Малыши удобно устроились на свободных креслах рядом.       Как только все уселись, экран перед ним вспыхнул светом.       И начался фильм.       Харумаса замер, едва первые сцены пошли по экрану. Он знал этот фильм. Он помнил этот фильм. Это был именно тот, который они с Вайзом смотрели на своём первом свидании. Именно в тот день они впервые пошли куда-то вместе — официально. Без «случайно встретились» и «да я просто мимо шёл». Тогда он сидел неловко, почти не дыша, а Вайз то и дело толкал его локтем в бок, шепча глупые комментарии про сюжет. Казалось, что в тот момент только он нервничал и от этого было вдвойне неловко.       Сцены мелькали, музыка лилась как что-то родное, и время будто свернулось в спираль. Он не замечал, как сжимал в руках бумажный стаканчик с попкорном, не ел, не двигался — просто смотрел. Проживал тот день заново.       Когда фильм подошёл к концу, экран на секунду потемнел, а затем на нём крупными, яркими буквами вспыхнуло: «МЕЖДУ СИДЕНИЙ»       Харумаса вздрогнул. Перевёл взгляд вниз. Наклонился. И, немного покопавшись между сиденьем и спинкой соседнего кресла, нащупал знакомую форму — гладкий корпус плеера.       Ещё один. Четвёртый.       Он вытащил его на свет, сел обратно и, не колеблясь, вставил наушники. Щелчок. И снова голос.       — Ты же помнишь этот фильм? Я — да. Этот ряд, это место, тот дождливый день. Каждый момент. Как ты пытался есть попкорн, не шурша. Как у тебя это не получалось. Как ты сидел с такой прямой спиной и задерживал дыхание, чтобы не издавать странных звуков, будто сдавал экзамен. А потом как засмеялся, наконец немного расслабившись. Не вслух. Просто губами. И, кажется, в тот момент я влюбился только сильнее.       Харумаса едва заметно улыбнулся, посмотрев на малышей, глаза которых светились в темноте. Они с таким интересом разглядывали его, будто хотели запечатлеть каждую эмоцию, что появлялась на его лице.       — Я знаю почему ты не любишь свои дни рождения. Знаю, что с недавнего времени ты перестал так негативно к ним относится. Но если хотя бы один из них ты запомнишь — пусть будет именно этот. Не как праздник. Как день, когда ты почувствовал себя по-настоящему особенным.       Каждое его слово отзывалось где-то внутри. Иногда Асаба не мог не удивляться тому, какие мелочи Вайз всегда подмечал.       — А теперь я хочу, чтобы ты наведался в своё любимое место, в котором ты проводишь довольно много времени — порт Элпис. Там, где мы сидели, притворяясь, что не смотрим друг на друга. Поднимись на маяк, я оставил немного солнца для тебя. Жду тебя там.       Харумаса снял наушники и опустил глаза на нетронутый попкорн.       — Ждёт, — повторил он, и в голосе прозвучала нежность. От такого простого слова в нём вдруг разгорелась надежда, что в конце этого пути он встретит его лично. И хотя Харумаса знал, что это невозможно, но ведь никто не запрещал ему желать этого, да?       Он покинул кинотеатр, крепко держа все полученные подарки, будто в них билось что-то большее, чем просто память.       На улице уже по-летнему пригревало солнце, но Харумаса совсем не чувствовал жары. Ветер легко трепал подол худи, а тень от подсолнухов ритмично раскачивалась в такт шагам.       Порт Элпис был его любимым местом не потому, что был тихим — хотя и это имело значение — а потому, что там всё казалось… неподдельным. Без спешки, без суеты, без чужих глаз. Там он и Вайз могли быть самими собой. Не офицером 6-ой Секции и скрывающимся прокси, не бойцами, не носителями обязанностей. Просто собой.       Поднявшись по знакомым деревянным ступеням маяка, Харумаса не сразу понял, почему ком в горле стал плотнее. Он сам не заметил, как стал быстрее дышать, как пальцы на секунду сжали букет крепче, будто боялись, что его вот-вот выбьет из рук порыв ветра.       Наверху было пусто. Только чайки, лёгкий ветер и бескрайнее небо. И там — на перилах, к которым они обычно прислонялись, словно по волшебству, лежал один большой свёрток, перевязанный белой лентой.       Он подошёл к нему, перед этим отдав букет двум малышам, и взял свёрток в руки, какое-то время просто смотря на него. А потом развернул.       Внутри оказался небольшой фотоальбом.       Тонкий, но явно сделанный вручную. На обложке аккуратным почерком было написано: «Это только начало».       Он открыл первую страницу — и сразу увидел фото, которых точно не помнил. Его спящего на диване, с книгой на груди и Кляксой на голове. Ещё одно — он же, мокрый до нитки, с непокорными волосами, стоящий под дождём с пакетом в руках и удивлённым выражением лица. Подпись под фото:       «Это ты после слов, что тебе не нужен зонт.»       На следующем развороте несколько фотографий с Белль. На одном из них она держит в руках чашку с мороженым, смотрит куда-то за пределы кадра, а Харумаса рядом, хитро щурясь, протягивает свою ложку к её мороженому. Рядом надпись её размашистым, уверенным почерком:       «Он всегда делает вид, что ему всё равно, но в итоге съедает всё моё мороженое. Паразит.»       Далее — целая серия с его коллегами. На одном он и Сокаку, окружённые тарелками, сидят за низким столом. Девочка неумело держит в руке палочки для суши, пока Харумаса явно что-то объясняет, задрав палец вверх. Над фотографией:       «Это он спорит, что сможет без проблем съесть всю острую васаби. Через три секунды он забрал свои слова.» — приписка весёлым, немного кривым почерком явно принадлежала Сокаку.       На следующей странице — кадр с Янаги. Она, нахмурившись, стоит перед Харумасой, а он виновато потупился, будто школьник, застуканный за шалостью. Угол её очков блестит особенно зловеще. Подпись аккуратная подстать девушке: «Наказан за то, что сказал, будто взял больничный и отлёживается дома, но в тот же день я словила его за поеданием лапши с Вайзом.»       Фото с тренировок: он, в спортивной форме, держит деревянный меч, а напротив — Мияби, в стойке, с выражением одобрения на лице. Кто-то умудрился поймать момент, когда Харумаса чуть улыбается — едва заметно, но искренне.       «Не часто он улыбается во время спарринга. Этот день был приятным исключением.» — надпись строгим, чётким почерком, скорее всего, самого командира.       Ещё несколько фотографий с Рёсукэ, Цубаки и Каной. Харумаса стоит рядом с парнем, сосредоточенно что-то объясняя и поправляя лук в его руках. А внизу несколько надписей:       «Учитель из него так себе, но было весело наблюдать за его попытками научить Рёсуке стрелять.»       «В тот день Харумаса же не углядел за ним и Рёсукэ поранился. Чтобы загладить вину, он повел нас в ресторан и вкусно накормил.»       «Харумаса, я сам виноват!! Не слушай их, ты хороший учитель!»       Далее шли снимки из повседневности: он с кружкой чая на крыше штаба, глядя вдаль. Он, спящий в кресле с ноутбуком на коленях. Он, смеющийся в компании других оперативников. И на каждой — подписи разными почерками. Легкомысленные, тёплые, немного насмешливые, но всегда с любовью:       «Так выглядит человек, который снова заснул на отчётах.»       «Он говорил, что не любит болтать попусту. Это он врёт.»       «Если бы ты знал, как часто мы на тебя смотрим, Хару…»       Он перелистывал страницы медленно, будто боясь упустить хоть одно слово, хоть одну эмоцию. Этот альбом был не просто сборником фотографий — это было отражение того, как другие его видели. Что он был важен. Нужен. Любим.       И на последней заполненной странице — фото, сделанное явно украдкой. Он стоял у окна, с телефоном у уха, улыбающийся, будто влюблённый подросток. Свет падал на его лицо, подчеркивая мягкость черт. Под ним — короткая фраза, написанная почерком, который он знал лучше любого другого:       «Так ты выглядишь, когда говоришь со мной. Белль частенько подшучивает, что я выгляжу ещё глупее в такие моменты, хотя запечатлеть это у неё не получилось.       Давай же вместе создадим ещё больше воспоминаний, которые будем вспоминать в старости за чашкой чая.»       Далее шли пустые белые страницы, явно намекающие, что заполнять их должен уже он.       Харумаса опустил голову и медленно закрыл альбом, прижав его к груди — крепко, будто пытался отпечатать его в своей душе. Пожалуй, сейчас он держал в руках самый ценный подарок в своей жизни.       По его щекам, тихо и неожиданно, скатились слёзы.       Не рыдания, не сдерживаемые всхлипы — просто солёные капли, не нашедшие другого выхода тому странному, бурному чувству, что поднялось в груди и распирало изнутри. Он даже не заметил, когда начал плакать. Просто вдруг понял: лицо стало мокрым.       Спросить его сейчас, что он чувствует — он бы не смог ответить. Он был счастлив. Ему было грустно. Что-то в нём горело нежностью, а рядом с этим кололась злость. На расстояние. На то, как сильно по нему скучали. И на самого себя — за то, как часто он недооценивал свою значимость в чужой жизни.       Это было всё сразу. Всё вместе. Спутанное, глубокое, необъяснимое. Эмоция без имени. Без формы. Но до ужаса настоящая.       Он остался так — стоя, с закрытыми глазами, позволяя вечеру обнять его целиком. Солнце медленно уходило за горизонт, но всё ещё дарило тепло — будто они все были рядом, в каждом луче, в каждом слове, в каждом предмете, что он получил в этот день.       Когда ветер легонько коснулся его щёк, вместе с ним на пол упала последняя, тонкая записка, выпавшая из альбома. Харумаса поднял её, развернул — и едва заметно улыбнулся, сквозь слёзы.       «Ты даже не догадываешься, как сильно мы тобой дорожим. Поэтому я решил тебе это показать. Чтобы ты наконец-то смог увидеть себя нашими глазами.       Харумаса, ты дорог. Ты важен. Ты любим. Пожалуйста, помни об этом.       И если ты дошёл до этой точки — поздравляю. Твоё маленькое путешествие подошло к концу.       Самое время возвращаться домой. Там тебя ждёт последний подарок.       P.S. Я надеюсь тебе понравится альбом.»       Он провёл пальцем по строчкам, как будто мог прочувствовать голос Вайза и здесь, в этих словах, в их тепле и заботе.       Он постоял ещё немного, а потом, собрав всё, что получил в этот день, медленно направился вниз по лестнице маяка. На этот раз — быстро. Уверенно. Нетерпеливо.       В записке не было ни адреса, ни указаний — просто фраза «время возвращаться домой». Но, странным образом, этого оказалось достаточно. Харумаса не сомневался ни секунды. Он знал, куда идти. Его ноги сами несли его вперёд — по знакомым улочкам, по выученным наизусть поворотам, по маршруту, что вёл туда, где всё начиналось.       Шестая улица встретила его тишиной. В груди защемило — так сильно, что дыхание на секунду сбилось. Он остановился перед дверью видеопроката, сжимая в руках всё, что получил за этот день — плееры, блокнот, подсолнухи, записки. Всё дрожало от того, насколько ему не хватало храбрости. Сердце стучало в ушах. Что его ждёт за этой дверью? Очередное послание? Новая запись? Или…       Рядом тихо стояли Шестой и Восемнадцатый, словно охраняли последний шаг этого пути. Они не торопили — только смотрели, терпеливо и с тихим доверием. Харумаса стоял, сверля взглядом ручку двери. А потом, будто преодолев внутренний порог, резко толкнул её вперёд.       В ту же секунду в лицо полетели охапки разноцветных конфетти, вверх взметнулись шарики, а из множества голосов раздалось оглушительное:       — С днём рождения, Харумаса!!       Он замер, как вкопанный. Воздух, полный сладкого запаха торта, мятной бумаги и чего-то ещё — родного, домашнего — наполнил лёгкие. Пространство небольшого видеопроката оказалось переполнено: Янаги в деловом костюме держала в руках хлопушку, Мияби с подарком в форме рыбы, Сокаку с тарелкой рисовых шариков, Белль, окружённая банбу, среди которых были даже Двадцатый и Гулливер. Харумасабу стоял на тумбочке, как на пьедестале, держа в лапках воздушный шар. В другой стороне стояли Цубаки, Рёсукэ и Кана с праздничными пакетами и подарками.       А в самом центре — Вайз. С тортом в руках. Такой настоящий, что у Харумасы подкосились колени.       — Ну же, — сказал он, подходя ближе. — Время загадывать желание.       Его голос был обыденным. Спокойным — тем самым тоном, которым он всегда говорил по утрам, когда Харумаса забывал взять зонт или снова не позавтракал.       Асаба опустил глаза на торт. Это был не столько десерт, сколько настоящее коллективное произведение искусства — небрежное, весёлое, искреннее. Каждый, кто участвовал, явно оставил в этом торте кусочек своей души. На нём кто-то нарисовал кривые очки, а рядом с ними голубая мазня, скорее всего Сокаку пыталась себя нарисовать, ещё можно было рассмотреть разные рисунки котиков и даже таблеток, по краям торчали фигурки знакомых банбу из мастики, а в центре — надпись, выведенная разными почерками, из которой можно было разобрать только «с любовью». Этот торт не был идеальным — но именно в этом и заключалась его прелесть.       Проведя пальцами по краю торта, он зачерпнул чуть крема и поднёс к губам. На вкус он был сладким, почти приторным — будто каждый, кто помогал его готовить, добавил туда по лишней ложке сахара, чтобы наверняка. Он сморщился, но всё равно улыбнулся.       — Сладко, — пробормотал он себе под нос, но в голосе не было ни капли упрёка. Только мягкая нежность. — Очень сладко.       И всё. Слёзы снова хлынули, несмотря на попытки их сдержать. Он плакал навзрыд, прикрывая лицо рукавами худи. Ему было тепло. Слишком тепло и он не знал, что ему делать с этим чувством.       Асаба всегда считал, что не любит праздники. Что дни рождения — это лишь напоминание о времени. Но сейчас, стоя посреди шумной толпы своих близких и любимых — он впервые по-настоящему почувствовал, что больше не один.       Заметив, как по его щекам скатились слёзы, друзья тут же сгрудились вокруг, будто по команде. Харумаса оказался в самом центре стихийной лавины из рук, объятий и смеха. Его придавили, сжимали, почти утопили в своей любви. Снаружи это выглядело так, словно стая пингвинов собралась в кучу, чтобы обогреть одного из своих. И ведь в каком-то смысле так и было.       — Желание?.. — прошептал он. — А зачем оно мне, если всё, о чём я мечтал, уже здесь?       Но всё же, когда его наконец отпустили, Харумаса задул свечи. Пожелав только одного:       «Хочу прожить 100 лет.»       — Спасибо, — произнёс он, обращаясь ко всем сразу.       Остальной вечер продолжился в куда более хаотичной и весёлой манере. Комната Вайза стала центром праздника — потому что у Белль был очередной художественный беспорядок. Скатерть, свечи, еда, которую готовили все вместе — иногда ужасную, иногда удивительно вкусную. На фоне шёл старый фильм. Кто-то дремал, кто-то спорил о сюжете, кто-то тихо смеялся в углу.       Особенно залипали на истории Вайза и Белль о полуострове Вайфэй. Все слушали, просили фотки, уточняли глупости. Было шумно, как на настоящем празднике. И, как это обычно бывает, ближе к полуночи всех начало клонить в сон, но расходиться никто не хотел. Было решено остаться на ночёвку в прокате. Кто-то стелил себе подушки прямо на полу, на диване клубочком свернулась Сокаку. Банбу вместе с Белль убежали в её комнату, а за ними последовали Кана и Цубаки. Наступила тишина, нарушаемая только тихим сопением, но только один человек никак не мог заснуть.       Харумаса тихо поднялся, стараясь не потревожить никого, и вышел на кухню. Он распахнул окно и вдохнул ночной воздух — свежий, прохладный. На душе было удивительно спокойно, что казалось, весь день был лишь сном. Слишком хорошим, чтобы быть правдой.       — Не спится? — раздался за спиной голос.       Это был Вайз. Он накинул на плечи Харумасы свою кофту и добавил, с привычной серьёзной заботой:       — Простынешь, если будешь стоять на сквозняке.       Харумаса слабо хмыкнул и, не оборачиваясь, прижался к нему спиной. Даже сквозь толстую ткань он чувствовал его тепло.       — Мне сейчас так хорошо, что даже если заболею — не страшно, — прошептал он. — Просто… я боюсь. Боюсь, что если сейчас закрою глаза, проснусь в своей квартире. Один.       Вайз не стал сразу отвечать. Он только наклонился ближе и поцеловал его в затылок.       — Это не сон. Всё это — настоящее. Я — настоящий. Хочешь докажу?       И когда Харумаса повернулся к нему лицом, доказательство не заставило себя ждать. Поцелуй — тёплый и долгожданный. Словно вся тоска, всё ожидание, вся любовь, которую они несли друг к другу, наконец нашла выход.       — Пойдём, — сказал Вайз, не отпуская его ладони. — Я покажу тебе кое-что.       И повёл его за собой — вверх, по лестнице, на крышу. Там, под звёздами, их ждало целое гнездо из подушек и пледов, заботливо сложенных руками тех, кто хотел сделать этот день идеальным. Харумаса едва не плашмя туда упал, а развернувшись на спину, замер, молча вглядываясь в бескрайнее ночное небо, расчерченное звёздами. Оно казалось таким глубоким, что стоило лишь протянуть руку — и можно было бы дотронуться до самой далёкой точки, где заканчивается беспокойство и начинается тишина.       Всё, что с ним сегодня происходило — было действительно слишком прекрасно, чтобы описать словами.       Ветер тихо шуршал в листьях, уличные фонари тускло горели, и всё в этом моменте будто сговаривалось, чтобы стать идеальным. Уютное облако из подушек, звёзды, о которых можно молчать часами, и тепло любимого рядом — то самое, которое не требует слов.       — Ты правда это всё устроил? — тихо спросил Харумаса, почти шёпотом, чтобы случайно не испортить атмосферу.       — Не один, — мягко ответил Вайз. Как только он присел на край одеяла, его тут же притянули поближе, Хару уместился между его ног, прижимаясь спиной к теплой груди своего парня. — Белль помогала с маршрутом, Сокаку и Мияби собирали альбом, Янаги разработала праздничное меню, а банбу с ребятами занимались украшением моей комнаты. Каждый приложил руку к этому дню. Хотя... когда ты утром неожиданно заглянул в прокат, нас всех едва не хватил удар — никто не ожидал тебя так рано. Восемнадцатому и Шестому пришлось отвлекать тебя и следить, чтобы ты не вернулся домой слишком рано.       Асаба рассмеялся, понимая о какой миссии эти двое тогда взволновано щебетали.       — Когда вы приехали? — спросил он.       — Вчера вечером.       – За весь день мне так никто и не написал, я уж начал думать, что обо мне все забыли… Кто ж знал, что вы готовили вечеринку-сюрприз.       Вайз на мгновение замолчал, будто что-то обдумывая. Затем, чуть тише, добавил:       – Я виноват перед тобой..       Асаба поднял взволнованный взгляд на парня. Тот смотрел на него с едва заметной тенью вины в глазах, и улыбка, что только что играла на его губах, сменилась серьёзностью.       — Знаю, я был с тобой на связи совсем редко, — начал он тихо. — Я словно резко исчез из твоей жизни… но не потому, что забыл. На самом деле, я думал о тебе каждый день, но из-за того, что пытался всё успеть, в итоге не успевал ничего. Работал в храме, тренировался, спускался в каверну… Я хотел, чтобы всё как можно скорее закончилось, чтобы я смог вернуться именно в этот день. Твой день.       Он чуть опустил взгляд, словно собираясь с мыслями, а затем добавил, уже тише:       — И ещё… я долго работал над твоим подарком.       — Ну, судя по сегодняшнему дню, ты очень постарался, — усмехнулся Харумаса, подмигнув. — Такое приключение устроил, что я будто в сказке оказался. Мечта любого ребёнка.       — Я не об этом, — Вайз покачал головой и, не отводя взгляда, медленно достал из внутреннего кармана маленькую бархатную коробочку. — Настоящий подарок вот.       Он протянул её Харумасе, и тот немного растерянно принял. Пальцы чуть дрожали, пока он открывал крышку — внутри, на мягкой подушке лежало серебряное кольцо.       Харумаса аккуратно его достал, держа на ладони так, будто боялся случайно обронить. Оно было простым, из матового серебра, но в этой простоте крылась особая красота — почти незаметный блеск в лунном свете, идеально гладкие очертания. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне и ощутил лёгкую выбоину. Подняв кольцо ближе к глазам, Асаба прочитал выгравированные слова:       «Вместе до ста лет.»       Гравировка была выведена тонко, почти невидимо, но нечто в этих словах ударило сильнее любых признаний.       — Вайз… — голос Харумасы дрогнул.       — Мне всегда было трудно говорить прямо и свою любовь я проявляю делами, а не словами, — тихо сказал Вайз, обнимая его за талию и утыкаясь носом в изгиб шеи. — Но с тобой всё по-другому. С тобой я хочу говорить. Я хочу, чтобы ты знал, как сильно я люблю тебя.       Асаба на мгновение закрыл глаза, чтобы сдержать эмоции. Он не привык к подобным признаниям. Не привык, что кто-то столько делает ради него.       — Ты дурак, — выдохнул он, чуть хрипло, не поднимая глаз. — Но, чёрт… как же я тебя люблю.       Надев кольцо, Асаба поднял руку, всматриваясь. Оно идеально село на палец, будто всегда было его частью.       — И всё же, — усмехнулся он, вытирая выступившие слезы, — это было слишком романтично, я будто в мелодраму попал. Придётся теперь тебе мириться с тем, что я это запомню навсегда и буду вспоминать при каждом удобном случае.       Вайз взял Харумасу за руку, переплетая их пальцы.       — Я не против, — тихо сказал парень, коснувшись губами его ладони с кольцом, словно подтверждая: всё было не зря, все бессонные ночи, потраченные на вырезание каждой буквы.       Харумаса чуть смущённо опустил глаза, уголки губ дрогнули в сдержанной улыбке. Он будто хотел что-то сказать, но вместо этого только крепче сжал руку Вайза.       — Ты всё ещё знаешь как застать меня врасплох… — пробормотал он с лёгкой хрипотцой. — И я до сих пор не знаю, как на это правильно реагировать.       Он посмотрел на кольцо, блеснувшее в свете уличных фонарей, потом вновь на Вайза.       — Останемся здесь ещё ненадолго, ладно? — его голос стал тише. — Ты скоро снова уедешь на Вайфэй, и я не хочу проводить то короткое время, которое нам дано, в четырёх стенах.       Город внизу жил своей жизнью — шумел, горел, дышал — но всё это было далеко. Здесь же, на крыше, царила тишина, наполненная светом звёзд и теплом двух сердец.       — Мне хочется сохранить этот вечер в своей памяти, — прошептал он, удобно устроившись на груди Вайза и прикрыв глаза. — До последней секунды.       Они провели на крыше всю ночь — под звёздами, в тишине, не нуждаясь в словах. Время словно замедлилось, давая им возможность просто быть рядом. Харумаса чувствовал, как рядом с Вайзом исчезает тревога, как каждая минута наполняется тишиной, от которой не хотелось прятаться.       Рассвет пришёл незаметно — сначала лёгкой серебристой дымкой по горизонту, затем первыми мягкими бликами света, скользящими по крышам. Небо постепенно расцветало тёплыми оттенками янтаря и персика, освещая их лица.       Харумаса смотрел, как просыпается город, касаясь кольца на своём пальце, и думал только об одном — этот день он запомнит навсегда. Не потому что был торт, свечи или подарки. А потому что в этот день он действительно чувствовал себя нужным. Любимым. Счастливым. Это был его первый настоящий день рождения.