Пташка

      С того самого дня, как отшельник ступил на порог Шпиля теней, подчинённый лишился всего. Он лишился своего Мастера.       Шэдоу Милк, после того, как окончательно сломал Пьюр Ваниллу, словно стал очарован его новой личностью. Ранее настолько хаотичный и абсурдный, готовый стереть героя с лица земли, он стал аккуратным и внимательным, поставил расписания, новые цели, возобновил старые увлечения и в принципе изменился. Это был не тот мастер, к которому присоединился Сапфир – и его внутренний голос твердил о том, что господин уже не тот, что был раньше.       Если зверю что-то не нравилось, он не жалел ни предметы, ни живых существ (различия между которыми не видел) и просто разрушал всё с огромным удовольствием (отказываясь признаваться, что он чем-то похож на старого друга). Юноша позволял себе повышать голос на всех и каждого, ведь в Шпиле нет никого выше, бросал угрозы и предупреждения, что ни Кэнди Эппл, ни Блэк Сапфир даже не думали о чём-либо шутить. Они оба научились понимать, какое настроение у Шэдоу – по одной лишь исходящей от него атмосфере. Ещё мастер никогда не был по-настоящему радостным или счастливым – он ненавидел фальш, поэтому всегда представлял себя таким, какой есть: зачем улыбаться, если нет на то причины? Зачем скорбить по тому, до чего нет дела? Зачем верить в то, что не принимает окаменевшая душа? И более, и всякое…           А Ванилла сделал его другим. Совершенно другим – таким, что Сапфир начинает сомневаться в том, настоящий ли перед ним Шэдоу – точно ли он победил отшельника?       То редкое время, которое слуга мог посвятить одному лишь наблюдению за поведением господина, уже было отнято. Раньше, когда Шэдоу вёл какие-то абстрактные и захватывающие монологи, он мог ненароком спросить «ведь так, Сапфир?» или как-нибудь по-другому привлечь внимание подчинённого. Нет, мастер не ждал подтверждения – может быть, он тем самым проверял, слушают ли его. Но острых слух юноши всегда ловил даже самые тихие слова от господина, и он поддерживал его так, словно тот в этом нуждался. Лжеца это веселило – иногда вместо хитрой улыбки он мог и посмеяться. Только теперь этого нет. И вряд ли будет. Даже один лишь смешок теперь кажется Сапфиру сладким сном, пока Ванилла получает хохот во весь голос.        И если бы господин относился ко всем подчинённым одинаково, снова желая закрыться на какой-то момент ото всех, подчинённый это безоговорочно принял. Но это было явно не то – чувство, раздирающее сердце изнутри, подсказывало, что у лжеца появился любимчик. И это даже не Кэнди Эппл, которую легко можно было бы выбить из колеи и поставить на место. Это был отшельник, который ещё до своей личностной смерти вызвал интерес мастера. Как искусная фарфоровая кукла, стоящая в своей не открытой коробке, он радовал одним лишь присутствием Шэдоу и заставлял его чувствовать гораздо больше, чем в постоянные минуты одиночества. Всё внимание, которое Зверь делил между двумя подчинёнными и своими старыми друзьями (где-то в воспоминаниях), всё это время ушло на одного лишь Ваниллу.          Сапфир и ранее замечал, что между ними явно что-то не так – это было нечто больше, чем вражда. Шэдоу предпочитал сильных врагов, и только по его реакции подчинённый смог понять, что пришедший герой действительно был избранным – тем, кто «пробудил» жизнь в давно покрывшемся пылью мире. С одной стороны, слугу это должно было радовать – как никак, его господин никогда хорошо себя так не ощущал! Разве это не повод для тихой радости? Но нет. Юношу такой расклад не устраивал – ему не нравилось то, что тем самым «огоньком» стал именно Пьюр Ванилла, пока Блэк Сапфир – даже не искра для мастера. В принципе, с появлением героя и его жалких друзей, всё внимание было переключено на них. Двое из верных «миньонов», как иногда поддразнивал лжец, остались на втором плане, если вообще не на третьем.       И если Кэнди совершенно не понимала, в чём дело и просто отдавалась ежедневным истерикам, которые благополучно игнорировались в стенах Шпиля, то Сапфир прекрасно знал, в чём, точнее, в ком дело. Но ничего не мог с этим поделать. Даже показывая напрямую всю свою неприязнь к светловолосому, тот лишь умело его игнорировал, словно специально, выводя на злобу и ревность. Конечно, парень сам себе это придумывает, но каждый день, видя одно и то же надоедливо каменное лицо, он так и хочет ему сказать: «ты не лучше меня». Нет, это не передало бы всех тех бушующих мыслей, что терзают Сапфира. Правильнее было бы выразиться так, чтобы отшельник точно не забывал, что он (пускай это и правда) совершенно не любимчик господина, что он ему не нужен, что всё это время, уделяемое одному лишь Ванилле – лишь акт жалости насмешливого Шэдоу. Что господину и вправду нет до него дела! Что совместные завтраки, обеды и ужины, что постоянные игры, стихи, музыка, что всё, проведённое между ними совершенно ничего не значит! И Сапфир, пытаясь в первую очередь заставить самого себя в это поверить, лишь больше разочаровывался – он даже разучился убедительно лгать, о чём говорили до ужаса дрожащие пальцы.       Ванилла везде. Он в воздухе, в стенах, в кусочках торта, в игральных картах, вертится на языке Шэдоу, эхом раздаётся в коридорах стук его обуви… Юноше кажется, что он скоро начнёт сходить с ума от одного лишь факта, что отшельник существует. Начиная отношением мастера к нему и заканчивая внешним видом – бывший герой был всецело неприятен слуге лжи, ведь какой-то слабый свет позабытой правды тот всё-таки излучал, превращая Зверя в совершенно другого человека. Не того, кому служил Сапфир – кажется, мастер начинает забывать о его существовании, будучи зависимым от Ваниллы. Он и вправду стал эмоционально зависим. Это так больно. Невыносимо больно.        Мастер никогда не был искренне заинтересован в ком-то – всё это сделал с ним «впервые» падший древний. Шахматная партия, игры в карты, река, которую мало кто смог бы перейти – каждая «удача» этого отшельника блеском отображалась в глазах врага, души в нём не чающего – хлопающего, словно наконец увидел замечательный и интересный спектакль. И это всё получил неимоверно глупый и наивный вор чужих сил, тот, кто пытался играть в героя и так отчаянно пал – которого ломали и ломали, получая от этого удовольствие. Сапфир думал, что как Шэдоу «наиграется» со своей новой игрушкой, то выбросит Ваниллу – иначе зачем ему пилить опилки и попытаться ощутить что-то похожее, но уже с опустевшей «второй половинкой»? С тем, от кого осталась лишь бездушная оболочка, забывающая о своём существовании. Подчинённый и вправду надеялся, что всё вернётся на круги своя, когда герой летел головой вниз со Шпиля. Он верил, что этот затянувшийся акт сменится следующим, более интересным и сильным, чем игры в кошки-мышки. Когда казалось, что Ванилла окончательно пал и уже никогда не вернётся, слуга ощутил некое облегчение в груди, триумф, и надежду, что всё будет как раньше. Как и до его прихода.       Сапфира терзали сомнения с каждой новой игрой. Он смотрел на своего мастера и всегда невольно поджимал губы, словно нечто, принадлежавшее только ему, решило обрести возможность куда-то уйти. Юноша постоянно мотал головой и делал глубокий вдох, чтобы не давать этим чувствам развиваться дальше, как-то влиять на его поведение и мешать здраво мыслить. Но каждый раз это всё повторялось, пока в один раз подчинённый чуть ли не на четвереньках от сковывающий боли по всему телу не возвращался к себе, начиная задыхаться.        Он больше не будет нужен мастеру?       У мастера появился любимчик?       Мастер?..       Мастер…       «Прошу, не уходите…»       Повторяя из разу в раз одни и те же слова, Блэк Сапфир ловил себя на мысли, что сходит с ума. Он находил этому разумное объяснение, главный источник всех проблем – ни Кэнди Эппл, ни та жалкая ребятня, а Пьюр Ванилла. Отшельник был опухолью Шпиля и цветком с дурным ароматом, который тянул за собой Зверя. Но от мыслей, что слуга ничего не может сделать, что избавиться от бывшего героя он не сможет, что Шэдоу постепенно отдаляется от него всё дальше и дальше, становилось ещё хуже. Становилось ещё больнее. Больнее от того, что слуга и его господин и так не были особо близки – и даже эти крупицы их истории так умело стирал Пьюр Ванилла новой главой.        И всё-таки, главным желанием юноши было то, чтобы в один прекрасный для него день эта «опухоль» покинула Шпиль теней. Чтобы тонкий аромат ванили больше не ощущался в воздухе, и на пару ног в коридорах стало тише. Чтобы Шэдоу Милк всё с тем же бесстрастным лицом пытался найти смысл своего существования вне заточения серебряного дерева, обдумывая прошлое, настоящее и будущее, которого у него явно не будет. Чтобы война, которую ведёт Блэк Сапфир за внимание мастера, была на его стороне – ведь Кэнди Эппл ему совершенно не соперница. Чувство, что юноша «проигрывает» всё больше застревает комом в горле, когда он эхом слышит ласковое «Нилли».

***

      — После ужина, через час. Жду тебя, – сказал мастер и прошёл мимо подчинённого.        Стрелки в Шпиле теней всегда шли в обратном направлении, но это не помешало Блэк Сапфиру засечь время. Он каждый раз, в каком бы зале ни находился, оборачивался и смотрел – не настал ли тот самый час, когда юноша должен встретиться со своим мастером? Казалось бы, что в этом особенного: господин зовёт своего слугу, скорее всего, чтобы дать очередное указание, поинтересоваться, как продвигаются их злодейские действия, заражение всего мира злосчастной правдой. Но парень чувствовал, что этой ночью должно произойти нечто особенное, ведь спустя долгое время мастер обратил на него внимание, а значит… Значит что-то важное: иначе он бы позвал Сапфира совершенно по-другому – явно не так, как сделал это сейчас. Внутри юноша уже успел прокрутить пару довольно интересных сюжетов, но от собственного смущения он мотал головой и ловил себя на мысли, что краснеет или слишком глупо улыбается.        Кэнди Эппл ломала карандаши, рисуя одни и те же почеркушки, где отшельник валяется в крови. Блэк Сапфир не раз смеялся с того, что она делает – знал, что от ревности, но почему-то ревность девочки для него была не той же самой, что и его собственная. На этот раз он вовсе проигнорировал уйму разбросанных рисунков на полу, где красным карандашом выводилось или огромное сердце, или красная лужа. В любом случае, сегодня ночью его хотят видеть. И наверное по какому-то особенному поводу, иначе почему Шэдоу Милк лично к нему обратился? Юноша искал намёки, хоть что-то, какие-либо детали, чтобы предугадать то, зачем его позвали. В груди приятно билось сердце, он сдерживал улыбку, чтобы не подавать виду надоедливой Кэнди, всё также бесстрастно глядел в сторону часов и думал лишь о том, как же долго длятся эти минуты. С одной стороны – поскорее бы они прошли, но с другой – что могло ждать Сапфира? К чему ему нужно было быть готовым? Пытаясь вести себя как обычно, чтобы никто не заметил в нём каких-либо изменений, юноша всё также проводил своё существование в Шпиле обманчивых теней, где всё теряло смысл – но наполнялось лишь рядом с его хозяином.       Оставалось всё меньше и меньше времени. Подчинённый преодолевал меняющие своё направление лестницы, искал в коридорах часы и считал про себя до десяти, чтобы унять бешеное волнение внутри. С каждым новым коридором Сапфир замечал, что проходило по минуте-две, и как раз, когда оставалась одна минута до назначенного времени, парень постучался в двойные двери. Взгляд тысячи глаз бил ему в спину, но он лишь сделал глубокий вдох и пытался прислушаться к тому, последует ли ответ. К счастью, это случилось незамедлительно, и юноша открыл дверь.       В отличие от бесконечных коридоров, отделанных белой плиткой, кабинет Шэдоу Милка создавал впечатление какой-то небольшой заброшенной библиотеки, в которой стоял телескоп с видом на фальшивую луну, огромное окно, длинные плотные шторы, множество полок – книг ещё больше, что они в открытом состоянии лежали на полу, продолжая собирать летающую пыль. Большой ковёр с золотыми кисточками на концах был полностью застелен исписанными бумагами, разбросанными картами и даже игральными костями, поэтому кроме пары тройки вышитых звёзд слуга ничего не смог разглядеть. Его взгляд бегал по полу, перемещался на стены, но никак не мог остановиться на господине, который сидел прямо перед ним. Сапфир изучающе заострял внимание на каких-либо деталях – пытался разглядеть паутину в углах, понять, работает ли керосиновая лампа где-то там, и вообще старательно вспоминал, как выглядел этот кабинет когда-то давно – когда ещё даже духа отшельника не было. Да, кабинет изменился – стал чище. Где-то рядом с рабочим столом мастера летала скрипка, а рядом с ней – поломанный смычок, который также парил в невесомости. Юноша кивнул самому себе, как бы, сделав заметку, и его взгляд невольно пал на стол, перед которым он стоял. Шэдоу хитро глядел на Сапфира исподлобья, пока тот осматривал чернилицу с пером в руках господина. Наконец, зверь не выдержал и дал понять, что жаждет к себе внимания.       — Кхм-кхм, – наигранно кашлянул он в аккуратный кулачок.       — Извините, – рефлекторно выдал юноша напротив, — доброй ночи, мастер. Вы хотели меня видеть?       — Да, да… – Шэдоу макнул перо в чернила, — присаживайся.           Блэк Сапфир сел напротив Шэдоу Милка, и они вместе погрузились в молчание, которое перебивала назойливая игра расстроенной скрипки, которую терзал смычок. По щелчку пальцев музыка заиграла быстрее. Удивительно, что она никак не мешала сосредоточенному мастеру, который занимался любимым делом – писал пьесы, исправлял ошибки в текстах, перечитывал старые книги и энциклопедии. Он делал всё это глубокой ночью и обязательно в одиночестве – радовало, что даже несмотря на всю свою привязанность и внимание к отшельнику, у лжеца осталось что-то своё, скрытое от чужих глаз, что-то сокровенное, что-то важное для него настолько, что показав это кому-то, можно посчитать, как же сильно он доверяет этому человеку. Именно это сейчас чувствовал подчинённый, не отводя взгляда от своего господина, подперевшего щёку ладонью и устало бегающего глазами с одной части листа на другую, как он стучал по перу, долго думал, выводил буковку-две и снова задумывался. Иногда моргал быстро, отгоняя сон, иногда – медленно, как бы, отдыхая. Менял пишущую руку, хотя слуга прекрасно знает, что его мастер – левша, но силу использует правой. Сапфир, кажется, знал всё о Шэдоу – по кусочкам собирая всю картину, по минуте, по одному лишь взгляду – и даже сейчас, когда он мог разделить эту тишину вместе с ним, чувствовал себя хорошо, спокойно и возвышенно прекрасно. Они вдвоём, наедине, молчат – что может быть лучше? Это не сумасшедшие игры господина и отшельника, где обязательно есть победитель и горе-проигравший. Со слугой, в отличие от «второй половинки», были серые по морали отношения – нет ни хорошего, ни плохого, нет ни победителя, и ни проигравшего. Только господин и его подчинённый – не по стечению обстоятельств, а по обоюдному согласию. Блэк Сапфиру это нравилось. Нравились его отношения с Шэдоу Милком, пускай их минуты всё укорачивались, а история уходила на второй план.       Смычок перестал мучать струны и испарился также, как и появился. Наблюдая за господином, юноша совершенно позабыл о фальшивых нотах, режущих уши. Раньше мастер играл сам, причём всегда – где-то в столовой, где-то в коридоре, может и у себя, у молочного фонтана, у своей старой статуи… Но как бы скромно не звучали произведения из-под его пальцев, они эхом разносились по стенам Шпиля, ласкали слух, и Сапфир даже откладывал микрофон, идеи о новых слухах и сплетнях – как зачарованный, он только и делал, что отдавался своим мечтам, как Шэдоу ласково ему улыбается, как приглашает составить компанию, как мастер рассказывает о своих старых друзьях и вообще, как они проводят время вдвоём. Пришедший отшельник словно оттолкнул подчинённого и стал питаться тем светом, что дарил ему Хозяин шпиля. Всё внимание, все истории, вся музыка, всё искусство, ранее никому неадресованное, стало принадлежать ему. Пьюр Ванилле. Раньше у Шэдоу Милка не было музы – поэтому Блэк Сапфир и Кэнди Эппл могли лишь тихо мечтать о том, что что-либо сделанное или сказанное мастером могло быть для них. Но не сейчас. Явно не сейчас. Не с приходом падшего героя.        Тяжко выдохнув, Сапфир глянул на собственные колени, то, как подрагивают руки, лежащие на них. Сжав их в кулаки, он снова посмотрел на Шэдоу, который всё не мог разобраться, как завершить пьесу – это заметно по тому, что он сводит брови к переносице, хмурится и молчит, не издавая никаких звуков, барабанит пальцами по собственной щеке. Молчание. Не напрягает сейчас так, как раньше. Слуга мягко улыбнулся, но как только мастер посмотрел на него, сам не понимая почему, отвёл взгляд в сторону. Тот хмыкнул и отложил перо, выровнявшись на стуле.       — Как плетутся и распространяются слухи и сплетни? – Поинтересовался Шэдоу, поддавшись вперёд.       — Всё хорошо, мастер, – кивнул Сапфир, — уверяю, с каждым днём, нет, с каждым часом наша работа становится лучше на всякую долю процента. Если не на два процента уж точно, – отчитался слуга.       — Замечательно, – господин встряхнул лист перед собой и убрал перо в сторону. Пробежавшись по нему взглядом, зверь свернул его в рулон и бросил в какую-то коробку рядом со столом, — Криспия, что уж говорить о всём Хлебоземелье, скоро окончательно отдастся безумию и падёт. Пф-ф… – Протянул с нотками издёвки он.       — Всё будет прямо так, как Вы хотели, – поддерживал подчинённый, — Вселенная, как Вы и говорили, снова будет у Вас перед глазами… Как открытая книга. Судьба каждой династии, каждой жизни и каждой истории, Вам будет известен конец. Ведь Вы, – сомкнул пальцы в замок парень, — Вы принесёте всему конец.       — Какие умные речи, – дёрнул бровями лжец, явно собираясь похвалить, — я более чем доволен, Сапфир.       — Такова правда, мастер, – поддакивал тот, — то, что непременно случится.       — Правда… – Повторил Шэдоу, бросив ноги на стол, — меня не покидает та радостная мысль, что сейчас она за мной. Она всегда была за мной, если так подумать. Но когда появляется тот, кто противостоит ей своей жалкой попыткой лгать…       Только подчинённый собирался ответить, продолжить диалог, как господин добавил.       — Нилли был настолько глуп, что теперь сам себе не доверяет, – гордясь своим положением, лжец демонстративно покрутил свой ладонью, а потом взглянул на острые ногти, — выходит, что тот, кто так отчаянно пытался бороться за правду, за истину, за мир… Он совершенно ничего не знал, если начинать с самого начала, – ехидно сказал мастер, — правда не есть мир, мир-во-всём-мире не есть правда. Просто дешёвый спектакль с никудышными актёрами, которых он звал «друзьями»… Хах… Хи-хи… – Начал смеяться Шэдоу, — ха-ха-ха! Ха… Ха-х… – Он успокоился, — да, Нилли – слабак, но всё же, его сила питает меня. В любом случае, как же славно, что он теперь очередная пешка в моих умелых руках. И ты представляешь, Сапфир, сколько таких несчастных человек? Поглощённых сладкой ложью, которые будут с криками бежать от правды… – Запрокинул голову Шэдоу, — я построю общество на правде, которая принесёт им необычайный страх. С каждым днём они лишь больше будут разочароваться в том, во что верили по сей день – понимаешь, как же это будет весело? Перерождение, смерть настоящего и возвращение в прошлое! И сколько же поколений будет длиться эта своего рода реформа? Хах!.. Хотя если подумать, с Нилли я расправился быстро – с таким упрямым и пустым «героем»…        Опять Пьюр Ванилла. Снова не только его упоминание, обсуждение, монолог, внимание, посвященное отшельнику, которого сейчас даже нет в помещении, нет рядом с Шэдоу Милком! Блэк Сапфир поджал губы, боясь что-то нечаянно сказать в пустоту, перебить воодушевлённые тирады мастера, показать себя в дурном свете, неверным, не преданным, плохим слушателем. Это был один из самых редких моментов на сегодняшнюю ночь – они вдвоём, наедине, в тишине. Обсуждают что-то, хвалят зверя, слушают музыку, и проводят время в компании друг друга. Почему же Пьюр Ванилла так жадно въелся в чужое сознание? Почему он так эгоистично крадёт чужое внимание, почему он не делится хотя бы крупинкой, хотя бы тем, чтобы Шэдоу подумал о Сапфире, чтобы он… Чтобы в его голове промелькнула мысль, не показанная на лице: «да, Блэк Сапфир – прекрасный подчинённый». Если не более – об этом думать уже было нельзя. Но юноша хотел. Он хотел, чтобы господин подумал о нём, чтобы он мог это почувствовать, попасть в чужое сознание и вытравить, выжечь оттуда отшельника.        Монолог набирал обороты, но с каждым упоминанием Ваниллы, каждое ласковое «Нилли» выводило подчинённого всё больше и больше. Почему именно он? Почему именно он, появившийся в этих стенах совершенно недавно, стал так важен Шэдоу? Почему именно он, тот, кто противостоял, не желал присоединяться, пока ему не сломали жизнь, был так интересен? Что Сапфир делал не так? Его неповиновение было бы непростительным: не только для мастера, но и для самого себя. Юноша не мог иначе, он не мог поступать так, как заблагорассудится, только если не находится в полном отчаянии. А сейчас было самое время сказать что-то, что заденет самолюбие Шэдоу и эгоизм Ваниллы одним ударом. Но слуга не решался. Ему слишком был дорог мастер. От вреда отшельнику его останавливала только бесконечная верность и осознание, что всё вернётся в прошлое, которое он так хотел вернуть, но не рассеяв облака неизвестного будущего.       «Хватит», – подумал Блэк Сапфир. Он поднял свой пустой взгляд на Шэдоу Милка и скромно кашлянул в кулак, как бы, привлекая на себя внимание. Удивительно, что лжец среагировал с первого раза, и, опустив ноги со стола, скрестил руки на груди.       — Ты с чем-то не согласен? – Подозрительно выдал мастер, склонив голову вбок. Признаваться в том, что подчинённый прослушал мимо ушей половину его монолога, находясь в своём ревностном болоте, не хотелось даже одним своим видом.       — Вы более чем правы, – выдавил тот из себя улыбку.       — Ясно, – как-то пренебрежительно прозвучало от Шэдоу.       — Я… Тогда… – Помедлил Сапфир, — я свободен?        — М? Да, иди. Помимо того, чтобы слушать меня, у тебя есть уйму других дел, – ядовито сказал мастер, улыбаясь.         Сапфир встал со своего места, убрал руки за спину и поклонился. Обернувшись, он тяжёлыми шагами приближался к заветным дверям, чтобы поскорее покинуть хоромы Шэдоу. Он не хотел уходить от мастера, не хотел прерывать минуты их уединения от всего мира, который был скучен им обоим, неинтересен, однообразен. Да, слуга сам не хотел, но совершал данный поступок – грех в своём понимании, оставляя господина одного, наедине с самим собой. Нет, у него же был Ванилла – глубокий, умный и мудрый… Кто-то более интересный для Шэдоу собеседник, ученик, которому он мог читать свои бесконечные нотации о правде жизни с особым удовольствием. На вопросы Блэк Сапфира тот лишь монотонно выдавал заученные ответы. Не было ни блеска в глазах, ни озорства в голосе. Слуга не мог оставаться с мастером из-за тягости своих мыслей, которые выливались в бесконечную ненависть. Но сам зверь говорил, что ненависть открывает всю правду на самые очевидные вещи. Сапфир боялся, что выскажет правду, которая ему не понравится – и что её услышит сам Шэдоу.       — …Но не думаю, что ревность входит в твои обязанности, – лжец широко улыбался, покачиваясь на стуле влево и вправо. Подчинённый чувствовал через спину, как тот сверлит его своим довольным взглядом, и сам не заметил, как застыл посреди комнаты. Пути обратно не было. Уйти означало соврать самому себе, а Шэдоу не уважает таких людей – поэтому он так изрядно пытал Ваниллу своей правдой, от которой тот бежал. Сапфир не хотел оказаться на его месте, потому что он знал, что лучше. Лучше этого отшельника. Что он не станет обманывать самого себя – ведь обмануть мастера для него казалось невозможным.       Он обернулся и натянуто улыбнулся, сдерживая дрожь и напрягшись.       — Вы знали? – С особой горечью в голосе спросил очевидное парень. Сапфир прекрасно знал ответ. Шэдоу знал, что его подчинённый знает – поэтому сидел и улыбался, встречаясь со взглядом пустых чёрных глаз. Его эта картина только и делала, что забавляла.       — Глупый вопрос, – помотал головой лжец, — разочаровываешь, Сапфир.       Конечно, как же он мог не знать? Преодолевая пустые коридоры, находясь в одиночестве, стоя на пороге комнаты хозяина – везде, абсолютно везде парня сопровождал взгляд тысячи глаз. Шэдоу знал всё – он не мог не знать, ведь жизнь Сапфира в его руках не более чем недописанная страница какой-то дешёвой пьесы о ребёнке, которому пришлось сжечь деревню, чтобы ощутить тепло. Но слуга был слишком слаб и слишком нерешителен, ведь все его силы были истрачены на один жалкий вопрос – знал ли об этом всём его мастер? Глупый, совершенно никчёмный вопрос, ведь он давно знал ответ – просто хотел делать вид, что ревность к Хозяину шпиля была тайной, чтобы придать этим тягостным и липким чувствам внутри себя хоть каплю героизма – хоть самую малость чего-то возвышенного.       — Подойди, – приказал мастер холодным тоном. Сапфир сдерживался, чтобы не пустить слёзы и не смеяться одновременно. Он был уже на пределе, насколько же мало хватало его устойчивости! Хотелось плакать из-за собственной глупости больше, чем из-за того, что мастер сказал ему сейчас! Смеяться, лишь бы унизить и так униженного себя!               Эмоции бушевали внутри. Чувства подливали масла в голубой огонь. Юноша словно не расслышал чужого приказа, снова отвернулся и посмотрел в сторону дверей. Он мог уйти и сделать вид, что сегодняшнего вечера не существовало – в принципе, что он никогда не проводил время с мастером, который и стал виновником всей этой внутренней суеты. Сапфир бы пал в глазах Шэдоу, если бы сделал шаг вперёд. Поэтому, как напуганное животное, не подававшего вида, подчинённый снова оказался напротив господина, унимая дрожь в уголках губ. Хотелось извиниться, но было ли это к месту?       — Ты меня плохо слышишь? – Задал риторический вопрос Хозяин шпиля, поворачиваясь вправо на своём стуле, — я сказал подойти. Ко мне, – как собаке, указав место перед собой, Шэдоу на миг перестал улыбаться.        Сапфир сделал всё, как и просили. Он обошёл огромный стол, встал напротив мастера и сделал глубокий вдох. При виде всей этой картины, Шэдоу не мог не вернуть на лицо ухмылку.        — Наклонись, – продолжил зверь, поддавшись вперёд.        Всё, как и было сказано. Сделано с идеальной ровной спиной, юноша наклонился, но думал, что это означало совершить своего рода поклон – может, в знак извинений или в очередное доказательство тому, что он верен мастеру до самого конца? Господин хихикнул, закинув ногу на ногу.       — Какой глупый, – процедил сквозь зубы Шэдоу, — посмотри на меня.         Сапфир поднимает опущенную голову и смотрит на господина. Да, на уже давно знакомое лицо мастера, на эти прекрасные черты лица, кукольный нос, острый подбородок, блестящие глаза с длинными ресницами… Слуга, если бы он умел, изобразил бы сто и один портрет своего хозяина – запечатлел бы множество его эмоций, написанных на столь изящном лице, и не смог бы изобразить их все. Каждое выражение лица – индивидуальное, одно особенное, на один лишь момент. Шэдоу Милк не повторяется. Он – ураган, хаос, не только снаружи, но и внутри. Блэк Сапфир и не заметил, как выпал из реальности – но это заметил хозяин, широко улыбающийся, подпирая свой подбородок кулачком.       Зверь аккуратно обхватил пальцами чужой подбородок и притянул к себе слугу. Тот шатнулся вперёд, но смог устоять на ногах. Снова смешок. Шэдоу надавил большим пальцем под нижней губой подчинённого и приблизился лицом сам, как бы, осматривая и так знакомого, и так давно изученного Сапфира. Хотелось отвести взгляд куда-то в сторону, в пол, лишь бы не встречаться с цветными глазами хозяина – с глазами, в которых была правда обо всём, кроме самого господина. Слуга хотел бы узнать что-то, но ему не нужны были знания и правда об этом мире – он хотел знать про своего господина. Всё только про него одного: кто или что ему дорого? Что он думает о Блэк Сапфире? О Кэнди Эппл? Почему ему так нравится этот никчёмный Пьюр Ванилла?       — Как смешно, – усмехнулся Сапфир.       Шэдоу погладил пальцем подбородок, потом помотал чужой головой в один бок, в другой – осматривал острый нос, аккуратные скулы, бледную, почти белую кожу Сапфира, по-хитрому щурясь. Слуга боялся, что в один момент он начнёт краснеть – и сам того не заметит же!       — И всё это… Хах, и откуда в тебе может быть ревность, Сапфир? – С ноткой иронии спросил хозяин, — если всё это… – Он погладил щёку слуги, аккуратно отпустив подбородок, закрыл ему глаза, продолжая рукой греть чужую кожу, — моё?        Сапфиру казалось, что вот-вот и он не сможет сдержаться. Юноша утопал в тех самых редких, вообще, для него новых ласках хозяина, совершенно размяк, и Шэдоу это почувствовал. Его подчинённый нежился, тяжело выдохнув, тёрся о руку того, кем восхищался всю свою жизнь, ради которого был готов на всё. Абсолютно на всё.       — Какая прелесть, – прошептал зверь, поправляя тёмные прядки с лица, — Блэк Сапфир. Моя очаровательная пташка в золотой клетке.       Сапфир хмыкнул. Все эти ласки, которыми он наслаждался, сделали его взгляд мягче и теплее, а в голосе словно набралось немного уверенности. Теперь, продолжая отдаваться нежностям в одном касании, юноша положил свою руку на чужую и немного отстранился.       — Думаю, это описание подойдёт больше тому отшельнику. Пьюр Ванилле, – аккуратно прошептал он, тем самым щекоча холодные пальцы мастера.       — Хватает наглости говорить, что я ошибаюсь? – Не было понятно, шутка это или действительно упрёк, но Сапфир отступил, решил промолчать, чтобы он портить этот момент. Пускай говорит только Шэдоу – ему это идёт. Ему это к лицу, — хм… – Задумчиво выдал он, — хи-хи. Нет, Сапфир. Ты ошибаешься. Знаешь, чем ты отличаешься от Нилли? Почему ты лучше него?       Сапфир ошарашенно уставился на Шэдоу, как бы, не веря, что он такое говорит. Неужели мастер и вправду считает подчинённого лучше отшельника? Как бы эгоистично это не звучало, но слуга был в предвкушении: словно он знал, что ему сейчас скажут, но хотел тому подтверждение – подтверждение от самого зверя, который так умело связывает его своей аурой, заставляя подчиняться, а ещё хуже, отдаваться этому с удовольствием.              — Чтобы Нилли был на правильном пути, мне пришлось с ним очень повозиться. Помнишь же? Сколько проблем он мне принёс, хотя я… Я!.. – С наигранной жалостью произнёс лжец, — я старался ради его же блага! Чтобы он остался со мной, мне пришлось подрезать ему крылья. А ты с самого начала не летал, Сапфир.       Шэдоу наконец отпустил парня и исподлобья продолжил на него глядеть. Слабый свет ненастоящей луны отображался в разноцветных глазах самым красивым блеском, который только видел Сапфир. Юноша не мог выровняться, он застыл в таком положении, готовый к ещё одной тираде от мастера, ещё одного мгновения тех самых касаний, которых он никогда ранее не ощущал – ощутив, не хотел, чтобы этому было конца. Холод распространился по телу, господин вздохнул. И всё же, слуга его не понял – вроде как, слова зверя значили, что перенять контроль над его сознанием было легче, чем над тем отшельником – не было ли никакого подтекста или скрытого смысла? Что Сапфир – слаб, наивен, не так упрям, как Ванилла? Мастеру нравилось это? Чужая слабость?..       Нет, такого быть не могло. Пьюр Ванилла был не слаб – этим он нравился Шэдоу Милку. И Блэк Сапфир, если он тоже… Хотя бы немного нравится мастеру, должен быть сильным, смелым, коварным, тем, кого бы он уважал. Ведь испытывать удовольствие из-за чужой слабости это слишком низко и слишком пошло даже для злодея – сильный противник, союзник и есть показатели истинного нутра зверя. Лжец не окружал себя слабаками – поэтому, если бы на то потребовалось, Сапфир бы сделал всё, что он попросит – всё, чтобы остаться рядом, всё – лишь бы быть лучше Ваниллы в глазах Шэдоу. Хотя такая слепая ненависть уже веселила Хозяина шпиля – это уже было слабостью, которую так тщетно пытался скрыть Блэк Сапфир. Его слабостью был Шэдоу Милк.       Сапфир не летал. Он согласился быть пташкой Шэдоу, ведь они сошлись, как два кусочка пазла – не летающий и тот, кто не хотел, чтоб от него улетали. Практически две половинки, так думает слуга, что он больше стоит звания быть любимчиком мастера. Ваниллу лишили всего из-за его упрямости, из-за постоянных попыток взлететь – подрезав крылья, он лишь остался сидеть там, где велено – но это не означает, что уверовал в величие Шэдоу. В этом он плох. Он хуже Сапфира, ведь тот был изначально, как настоящий нищий, уверовавший в чужое пророчество. Ванилла – высокомерный эгоист, поэтому даже сейчас наверняка думает о своих целях. Поэтому только слуга – только ближний подчинённый…       — Ты удивлён? – Вопросительно изогнул бровь Шэдоу, — я думал, что это понятное дело, – юноша снова запрокинул голову и уставился в потолок, задумавшись о чём-то своём. Он щёлкнул пальцами и через миг добавил, — а ещё мне не нравится, что Нилли в золотой клетке и не поёт. Я запер его там, создав все условия: сделал его слабым, уязвимым, сделал себя главным героем в его жизни, отгородил от опасностей внешнего мира… Избавил от собственных ложных суждений, которые тянули его вниз, от всего груза… Неблагодарный. Ц-ц-ц… – Помотал головой Шэдоу, недовольно жмурясь, — а ты – удивительная пташка, Сапфир. У тебя нечего забирать – по факту, и отдать было нечего взамен. Ты не летаешь, но очень красиво поёшь. Дверца в твоей клетке открыта, ведь я знаю, что ты не улетишь. Это меня радует: пташка, над которой не надо прилагать усилий, с прекрасным голосом, с ложным представлением о свободе. Романтично, не находишь? Птичка не летает, но видит перед собой открытую дверцу – так радуется этому… И прекрасно же знает, что не улетит. Согласись, это интересно, – хмыкнул зверь, — интереснее, чем из разу в раз вправлять мозги. Да? Да же, Сапфир?       — Мастер…       Не летает…       Не…       …       Поёт…       Если бы Сапфир захотел что-то сказать, то не смог бы. Если бы Сапфир захотел что-то сделать, то опять же, не смог бы. Он окончательно дал себе слабину – в конце концов сломался. Не из-за давления, не из-за того, что Шэдоу плохо к нему обращался или как-либо издевался. Хотя сам того не осознавая, юноша почувствовал, что его чувства были выставлены каким-то образом на посмешище – но кому или чему? Мастер знал о ревности, мастер прекрасно знал обо всех мыслях и душевных терзаниях, которые мучали его подчинённого. Он не стал устраивать шоу, не стал высмеивать или делать что-то, что можно было расценить с плевком в лицо. Нет, зверь был настолько прекрасным, что человечного в нём было больше – назначил время, покорно ждал, и подвёл всё к искреннему разговору – к тому, что плотина, сдерживающая все слова, наконец сломилась, и река слёз потекла наружу. Река тех слёз, что символизировали покорность, сдержанность и недосказанность. Та река, что означала стойкость, которая была также сильна, как и падение.       Падение на собственные колени с таким грохотом, что можно было бы их запросто сломать. Это была не та поза, в которой покорно молятся – это было чистейшим откровением, оголением собственной души и желание принятия. Блэк Сапфир очень хотел, чтобы Шэдоу Милк принял его. Принял в глубине собственного сердца – холодного снаружи, но где-то там, далеко, но очень тёплого внутри. Мастеру и так было всё известно, но говоря и показывая ему правду о самом себе, он испытывал гораздо больше эмоций – гораздо больше чувств колыхались в его груди. Ведь признание и есть путь к принятию – оставшись окончательно беззащитным в лице человека, можно стать ему гораздо более значимым. Сапфир хотел так думать, ему было тяжело признать, что он надеется на это. Выглядя, как абсолютно беззащитный, в горле образовался ком из не высказанных оправданий, ненависти к самому себе. В мыслях юноша уже терзал себя за то, что был так глуп – что смел чувствовать что-то к мастеру, ведь был совершенно его недостоин. Он знал мастера, но не знал Шэдоу Милка. Тот же знал и Блэк Сапфира, и своего подчинённого.       Когда темноволосый в отчаянии бросился к ногам своего господина, скрыв заплаканные глаза в его коленях, ему оставалось лишь молиться, превращая слова в всхлипы. Слуга слишком долго вёл себя глупо – он был слишком опрометчив и слишком эгоистичен. В этом раскаянии одновременно таилось и желание скорейшего наказания: чтобы Шэдоу прогнал его, высмеял, дал ему пощёчину или плюнул в лицо, заточил в колоде карт или сделал шахматной фигурой – будь то слоном, будь то пешкой – сделал хоть что-то, чтобы указать Сапфиру его место, которым он так был недоволен! Но одновременно с этим подчинённый до ужаса боялся этого расклада. Он знал, что пути обратно не было – с того самого момента, как только появился Пьюр Ванилла. Если честно, Блэк Сапфир даже благодарен ему – подвёл бедного парня к таким смехотворно несчастным мгновениям его жизни! Дал осознанность и ещё большую тяжесть его чувствам! Чувствовать что-то к одинокому вполне романтично – но когда привязанность и все другие возвышенные чувства направлены к кому-то, кто увлечён другим – это невыносимо. Это действительно как подрезать крылья – нет, осознать, что ты никогда не летал. Никогда.        Но за то как красиво пел.       Шэдоу Милк аккуратно прикоснулся к макушке Блэк Сапфира. Юноша не видел его выражения лица, но смог предположить по такому еле-ощутимому жесту, что хозяин сейчас не улыбается: не злится, не грустит – пусто глядит на картину, которая застыла перед ним. То что это была та искренность, которую он хотел видеть в своём мастере – без капли фальши, искренность, предназначенная для подчинённого – не Пьюр Ванилле и кому-либо другому. Слуга прижался к коленям господина ещё крепче, продолжая лить слёзы. Он знал, что в один момент Шэдоу может передумать и перестать терпеть это жалкое поведение – знал, что его может не стать по одному щелчку пальцев. Но Сапфир, как настоящий верующий, нашедший свет в своей пустой жизни, доверял каждое мгновение зверю, которого возвёл в идолы. Любое слово и любое пожелание мастера будет для него законом – а значит, что если юноши не станет, так и должно быть с самого начала.       Но господин молчал. Он аккуратно крутил короткие пряди слуги на своих пальцах, разглядывал их под лунным светом, спокойно дышал. Подчинённый лишь чувствовал, что постепенно добивается своего – в такой странный и абсурдный миг, в ночь, когда он получил приглашение и немое позволение плакать. Сапфир был слишком привязан, слишком зависим от Шэдоу, всегда хотел его внимания – и то, что он получил сейчас, было пиком. Пиком для эмоций, чувств, что юноша боялся, что этот миг закончится – и никогда больше не настанет. Будь у него единственное, одно-единственное желание, слуга бы загадал, чтобы эта ночь не заканчивалась – чтобы он остался в этой временной петле, ощутил прикосновения Шэдоу снова, и ещё раз, снова падал на колени, снова бы рыдал ему, как несчастное и брошенное дитя. Накопилось слишком много за столь недолгий промежуток времени. Если даже на эту реакцию господина повлиял несчастный отшельник – пусть остаётся, но не смеет красть драгоценные минуты чужого горестного счастья!         В глубине души Сапфир ненавидел себя за эгоизм – и тем более за то, что он оказался настолько слаб перед Шэдоу. Казалось, что зверя это никак не тронуло – и в радость, ведь падать в чужих глазах гораздо хуже, чем головой вниз со Шпиля. И хозяин, чьи руки так ласково скользили по чужой щеке, а потом принялись утешать, поглаживая макушку. Нет, слуга его не заслуживал. Не заслуживал такой нежности, особенно той, которая была во взгляде господина, когда он поднял голову, словно готовясь к казни.       Шэдоу на секунду улыбнулся, и снова вернулся к прежнему выражению лица. Он коснулся обеими ладонями бледных щёк Сапфира и немного потянул его на себя, вглядываясь в блестящие от слёз глаза. Его взгляд был настолько изучающим и пристальным, что подчинённый смутился и хотел было отвернуться, но понимал, что никак не сможет этого сделать.       — Мастер… – Тяжко выдал юноша, нормализуя дыхание короткими рывками, — простите.        Зверь чутка нахмурился, и подчинённый принял это за знак, что он просит прощения слишком неискренне, поэтому, вцепившись руками в чужие колени, Сапфир пытался выдавить из себя как можно больше.       — Простите меня, мастер… Простите… Я был глуп… Я… Я…        — Тихо, – шепнул как-то строго Шэдоу.       Подчинённый сразу замолчал, с тяжестью сглотнув ком всех не вылившихся слов. Во взгляде мастера что-то переменилось. Тот аккуратно протёр большими пальцами застывшие слёзы Сапфира, и снова остановился на щеках. У Шэдоу удивительные руки – удивительные глаза, нос и губы, всё, что касалось мастера было удивительным – всё, что можно и нельзя было увидеть. Он сам по себе одно сплошное недосягаемое произведение искусства. И Сапфиру, находясь рядом с ним, остаётся только тихо петь в его клетке – как любимая пташка, провожающая своего хозяина ко сну. Как тот, кто никогда не оставит его в одиночестве – как тот, кто никогда не улетит.