шахматы из зубов мудрости.

      Правда напоминала прорезающиеся сквозь десна зубы. Во рту оставался привкус крови всех убитых и подставленных – во рту тлел вкус вины, которым напитывался запах сигарет Бокова, горький кофе и пресная еда. И Злобин прожевывал, проглатывая и стараясь не морщиться. Десна чесались и кровоточили – он не подавал виду, сжимая в кармане ксиву. Клыки – или зубы мудрости – прорезались горько и долго. Хотелось сплевывать обломки вместе с кровью. Хотелось без наркоза и заморозки вырезать все, причиняющее боль своей реалистичностью. Хотелось успеть сделать это до того, как весь этот рудимент – правда – вылезет наружу, заставляя прикус меняться, своим кривым ростом заставляя голодать и молчать.       Когда Боков сжимал его галстук, заставляя болезненно нагнуться вперед, едва ли удерживая равновесие, Ваня чувствовал себя таким же зубом – но шатким, с гнилыми внутренностями и основанием. Лебедка на шее затягивалась, когда круговорот отношений начинал свое вращение вокруг них. Он путал следы, но заставлял захлебываться в море крови и слез – хотя Злобину всегда казалось, что он-то выйдет из соленых вод сухим. В этой партии в шахматы – а это все напоминало именно ее, – он должен был жертвовать пешками и двигать фигуры по доске. Стоило Бокову выбить у него почву из-под ног, он валился королем при ничье. Таймер в вытянутой коробочке щелкал. Но сказать «сдаюсь» или хотя бы «ничья» Злобину духу не хватало. Слово повисало в воздухе за секунду до того, как они, вроде, должны были пожать друг другу руки и разойтись. На доске Ваня должен был быть королем – но коронка у него была слишком уж хрупкая.       Но Боков не был из людей, готовых принимать «ничьи». Он принимал поражение – честное и полное. Принимал выпиленными зубами, принимал плевками крови и разрезанными деснами. Гончим псом он загонял цель, пусть иногда даже не мог высмотреть ее в плотном ивняке.       Ледяной ужас настигал Ваню, когда Женя приближался к правде. Когда оставались следы, когда в глазах напротив залегало подозрение, когда он злился. Когда в щеку летел его удар, когда на шее сжимались его ладони. Злобин еще помнил, как тот же Боков за щеки его трепал, желая привести в чувство. И Ваня, все же, хвостиком вился за ним – пусть и не открывал ему кровоточащих десен. В Ванином мглистом сердце плелась забота – он надеялся, что она сможет удержать плещущуюся в том же сердце злобу. Ведь иногда, правда, иногда она брала верх. Он хотел в ответ на жесткое и резкое движение Бокова схватить его за грудки и обнажить прорезающиеся зубы. Уверить его, что он все еще хороший человек. Добрее крокодила Гены – лишь бы правду вырвал да вырезал, избавил его пасть от боли, а за тем и сердце от тьмы. Омыть руки, отпустить все грехи и оставить при себе – без хуйни, как новенького. И это тоже не выходило. Злобин продолжал двигать фигуры по доске – двигаться вместе с ними. Танец выходил путанный и безрассудный. Шаг за шагом, взгляд за взглядом, они увязали в этом болоте, и оно уже подступало к груди. Оставалось ничтожно малое время, в которое он мог бы вывернуться – сбежать, например, куда-нибудь. Пустить ложную птицу, а самому, пока Боков отвлечется, выпорхнуть из постепенно закрывающейся ловушки. Не получалось. Не складывалось. Десна кровоточили, цепкие лапы Жени все сильнее впивались ему в ребра и спину, а значит каждое мгновение становилось упущенным. Кто-кто, а Боков, как рассуждал Ваня, догонит. Найдет и выследит. Вырвет к херам мглистое сердце, всю эту лирику и притащит за горло на честный – или как повезет, – суд. Если Злобин не сдастся раньше. Но если он поднимет белый флаг, положит короля ребром и встанет из-за стола, остановив таймер, то Боков убьет его на месте – просто немного растянет это, желая выпытать, зачем же это все нужно было так далеко заводить. Ему-то тут не место – он давно московский следак, при чем известный и высокопоставленный. Неделю на дело максимум и все, домой или в заслуженный отпуск.       Поэтому Ваня продолжал двигать кончающиеся фигуры. Кого-то отдавать, кого-то выставлять на защиту, кого-то приберегать, при этом внимательно наблюдая за чужими движениями. При этом он то и дело пытался забыть о режущихся деснах, а от того, чем дальше забирался в игре, тем менее обдумано действовал.       Фишер допустил ошибку. Значит Злобину нужно ее не повторить – и тогда партия может длиться вечно. Пока все пешки не превратятся в ферзей, сбивая Бокова с толку… ну или пока не останется на этой доске две последние фигуры, кружащие в бесконечном танце по полю в шестьдесят четыре клетки. Но будет ли тогда вообще что-то стоить чья-либо победа? Боков останется ни с чем, Злобину больше некуда будет двигаться. Хоть застреливайся.       Однако это все постепенно превращалось в тонкую ниточку кровостока. Ваня наблюдал за этим внимательно – крови становилось больше, фигур все меньше. Шанс выбраться превращался в щель, сквозь которую и ветер не смог бы проникнуть. Их с Боковым связь, в которую он, на самом деле, верил, истончалась. То, что было наставлением, стало ударом и отвращением. Женя наносил ему тысячи ножевых – взглядами, любовью к другим, словами. Ване чудилась былая нежность и в них. Он цеплялся за это и старался держать в себе то, что вело его в этой партии – страх и гнев. Получалось с переменным успехом.       Когда он вспорол себе горло, он ждал, что его не найдут живым. Что это – его положенная фигура на доске. Окончательно и бесповоротно. Не вышло. Порез оказался в миллиметрах от нужной для быстрой смерти артерии – недостаточно глубокий для быстрой кровопотери.       После, когда его откачали и привели в сознание, он хотел снова повторить фокус с ножом – быстрое движение, но в этот раз надавить сильнее, сделать резче и довести дело до конца. Но сыгравший в прошлый раз гнев сменился страхом – и Злобин просто закрыл глаза, вместо того чтобы удержать лезвие и наконец выйти из партии. Боков не давал ничейных выходов. Боков требовал безоговорочной капитуляции – добровольной или нет. Поэтому, когда некогда наставляющий, он все узнал, Ваня жалел. Много жалел, что не довел дело до конца. Что не удержал ножа, что не ушел дальше, что промахнулся. Потому что Женя – блять, ебаный Женя, – был наставником, но таким же зубастым. Он нес добычу в зубах как зверь, а не как питомец. И при разборе всего произошедшего он не попытался убить Злобина. Он едко отметил каждый его проеб, а после поклялся посадить на самые большие сроки с наименьшими шансами выйти. И Ваня хотел шагнуть с мыса в море, лишь бы больше не чувствовать этот оценивающий взгляд на себе.       Он ошибся. А Боков ошибок не прощал.