Snake

             Майка и его троих воинов принимают в чужой стране как богов. Завоевание Кареша, жемчужины юга, страны залитых золотом храмов и пылающих пустынь, было быстрым, жестоким и безоговорочным.              Теперь его люди победоносно шествуют по вымощенным камнем аллеям, украшенным гирляндами экзотических цветов и знамёнами, окрашенными в цвета новой империи. Девицы с раскрашенными лицами и босыми ногами бросают лепестки с алебастровых балконов, а дворцовые музыканты играют на тонких флейтах и покрытых кожей барабанах.              Майк идёт по центру площади, словно сошел с небес. На нём красный плащ, накинутый на голые плечи, и кожаный пояс, украшенный медалями; всё тело покрыто благовонным маслом. На его коже не осталось ни капли крови — его тщательно вымыли — а его воины, стоящие в двух шагах позади, выглядят столь же надменно. Эта троица воинов знаменита: идеальные битвы, идеальные завоевания, победители с кожей, отмеченной почётными шрамами.              Народ Кареша принял их. Или просто сдался.              У мужчин этой империи в основном смуглая кожа, лишь у некоторых, только самых высокопоставленных, светлая, а глаза у всех подведены углём. Все они носят светлые туники, драпированные юбки до бедер и сверкающие украшения на руках, лодыжках и шеях. Потерпевшие поражение воины Кареша подают захватчикам вино со склонёнными головами. Некоторые не осмеливаются даже посмотреть Майку в глаза.              — Пусть музыка продолжает звучать. Не позволяйте вину иссякнуть. Сегодня битвы не будет, — повелительно объявляет Майк, поднимая свой золотой кубок.              Раздаются аплодисменты — отчасти вынужденные, но никто не смеет возразить.              Праздник разражается во дворах большого дворца Кареша. Полы устилают ковры ручной работы, а колонны, украшенные статуями диковинных богов, освещаются благоухающими факелами. Здесь стоят блюда с жареным мясом, фрукты, от которых исходит сладость, и кружащие в тишине под полупрозрачными вуалями танцовщицы. Некоторые имперские воины уже скрылись в тени вместе с местной обслугой, и теперь сквозь стены просачиваются смех и вздохи.              — И это люди, которые боялись столкнуться с империей? — с презрением спрашивает Майк, выпивая содержимое кубка одним глотком.              Один из его воинов, Аулус, смеётся.              — Они боятся тебя, Майк. И не зря! Ты устроил им неделю ада.              — Эх. Я бы не отказался от более ожесточённой борьбы. Золото весит не так много, когда его получают без усилий... а ещё жителям следовало бы выражать нам больше почтения, — насмешливо бормочет он.              — Неужто ты хочешь, чтобы они начали целовать землю, по которой ты ходишь? — спрашивает Торен.              — Было бы неплохо, — ухмыляется Майк, приподнимая бровь.              Торен разражается хохотом и поднимает свой кубок. Затем следует ещё больше смешков — одни искренние, другие менее искренние. Но никто не смеет игнорировать Майка, если хочет сохранить язык или звание.              Майк пьёт медленно, позволяя тёмному вину скользить по губам, и прищуренными глазами наблюдает за происходящим перед ним.              Женщины Кареша двигаются по полированному камню так, словно являются частью мрамора. Их тела окутаны прозрачными шелками, обнажённые животы блестят от ароматических масел, а крошечные колокольчики на лодыжках отбивают медленный ритм, когда они извиваются так, словно у них нет костей: колени согнуты, спины выгнуты дугой, языки игриво просовываются между зубами, а подведённые углём глаза смотрят на него. Только на него.              Кареш известен как империя, боготворящая зелёный цвет — символ вечности, яда и возрождения. Танцовщицы носят изумрудные драгоценности, цепи, свисающие между грудей, и золотых змей, обвивающих их руки, как браслеты.              Среди них двигаются и мужчины. Мужчины со стройными телами, едва ли более прикрытыми, чем у женщин, с раскрашенными лицами, одни с мягким взглядом, другие с дерзким. В Кареше никто не находит это странным. Не существует запрета видеть, как мужчины танцуют для других мужчин, и не считается грехом прикасаться к ним с желанием. И Майк, хоть и не отсюда родом, не возмущён такими устоями. Он родом из Хетерии, империи, зарождённой на камнях, войнах... и плоти.              В Хетерее ты можешь трахаться с кем пожелаешь, если у тебя есть на то власть. Таков неписаный закон старых богов: если ты силен, если ты правишь, если ты завоевываёшь, то удовольствие твоё. Женщины, мужчины, рабы или знать — ты можешь выбрать кого-угодно, если знаешь, как этого добиться. Здесь нет стыда, только ненасытное желание и власть. Если кто-то находит красоту в талии юноши или в раздвинутых ногах куртизанки, он берёт их. Если в палатке после битвы хочется познать тело другого воина, это делается без особых церемоний. Никто не спрашивает, правильно ли это. Единственное, что имеет значение — насколько ты в этом хорош.              И Майк... очень хорош в этом.              Он держит в руках кубок с крепким вином, густым, цвета только что пролитой крови. Наблюдает, как к нему приближается девушка, кружась с красной вуалью, которая открывает больше, чем скрывает. Её живот подтянутый и упругий, а бёдра так и просятся в руки.              Майк смотрит на неё с интересом, с голодом. Но в тот момент, когда он поднимает свой кубок в качестве тоста за её красоту, он видит позади девушки его.              Молодого человека. Стройное, но подтянутое тело, золотистая кожа, лицо с чёрной тушью вокруг век. Его каштановые волосы струятся, как коричневый шелк, а глаза... ядовито-зеленые, сверкают, как расплавленные изумруды. У него выдающийся нос, густые брови и маленькая родинка над верхней губой, всем своим видом он показывает самодовольство, словно весь мир принадлежит лишь ему, а он просто выбирает, кому подарить своё общество на ночь.              На нём набедренная повязка из тёмно-зеленого шелка, настолько тесная, что виден каждый изгиб его бедер. Всё остальное тело украшают тонкие бело-золотые цепи, свисающие с бедер, шеи и запястий. При каждом движении цепи звенят, как бы воспевая его присутствие.              Танцовщица замечает, что внимание Майка больше не сосредоточено на ней. Она пытается вновь увлечь его, наклоняясь чуть больше, задевает его ногой, но Майк уже отвлекся от неё, что вынуждает её отойти.              Майк облизывает губы и поднимает кубок, щедро отпивая, его глаза прикованы к бедрам, которые грозятся стать его погибелью. Они двигаются кругами и волнами, заставляя представлять самые манящие сценарии. Медленно, гипнотически. Танцор поднимает руки, выгибает спину, крутится на месте, словно плывёт в толще воды.              — Кто это? — резко спрашивает Майк, поворачивая голову в сторону местного слуги, проходящего мимо с подносом фруктов. — Тот танцор. Тот, что с драгоценностями. Я хочу знать его имя.              Слуга на мгновение мешкает, словно ответ тяжело ощущается на его языке.              — Его зовут Уильнар, мой господин. Сын императора... предыдущего императора Кареша. Но среди его народа Уильнара называют Нефритовым Змеем.              Майк гортано и низко посмеивается. Его зубы блестят в свете костра.              — Сын императора, да? Чёрт... неудивительно, что их империя так легко пала. — Он облизывает губы, его глаза горят вожделением. — Какая пустая трата родословной... Умираю от желания посмотреть, будет ли он так же гордо покачивать своей императорской задницей, когда окажется под мной и будет ли извиваться тем же образом, когда я буду трахать его.              Воины принимаются громко смеяться, некоторые выплёвывают вино от неожиданности.              — Я буду звать его Уиллом, — добавляет Майк, облизывая нижнюю губу и глядя на юношу перед собой. — Уильнар — слишком длинно...              — А как же ваша жена, сэр? — осмеливается спросить один уже поддатый воин. — Леди Джейн славится своими ножами.              Майк даже глазом не ведёт. Он делает ещё один глоток из своего кубка, вино стекает по уголку рта. Затем он ослепительно улыбается.              — Джейн здесь нет. А я заслужил награду за свою победу. Если моей жены нет рядом, я имею право найти кого-нибудь здесь. Кроме того, что может лучше подтвердить, что Кареш принадлежит мне, чем стонущий сын императора, содрогающийся каждый раз, когда я вхожу в него глубже?              Воины разражаются хохотом — пошлым, громким. Майк улыбается ещё шире.              Уилл — или Уильнар — продолжает танцевать. Он не глухой. И не слепой. Он чувствует взгляд Майка, как укус на шее, как руку между ног. Он чувствует его на своей талии, шее, костях таза. Он знает, что за ним наблюдают, что его пожирают глазами, что воин из другой империи уже завладел им, даже не прикоснувшись.              И он не останавливается. Продолжает двигать бедрами из стороны в сторону, раскачиваясь так, что, кажется, будто он имитирует медленные, целенаправленные толчки. Его руки бесстыдно блуждают по собственному телу — касаются груди, обхватывают бёдра, ласкают низ живота длинными пальцами, унизанными кольцами. Затем он резко разворачивается, и его зелёные глаза — сверкающие, ядовитые — встречаются с глазами Майка.              Взгляд прямой. Электрический.              Майк не моргает. Он снова откидывается назад, но его рука беззастенчиво движется вниз, поправляя появившуюся эрекцию, сжимая её пальцами под тканью боевой туники. Он следит за каждым движением танцора, словно может видеть его тело насквозь.              Уилл не отводит взгляд. Он продолжает танцевать, тонко имитируя толчки, выгибая спину и медленно толкаясь бёдрами вперёд снова и снова.              Майк облизывает губы, как будто уже берёт его в рот.              Но тут внезапно Уилл отводит взгляд. Разрывает зрительный контакт без предупреждения. Он плавно поворачивает голову, словно змея, меняющая цель, и переводит взгляд на одного из стоящих рядом воинов — Домиция, высокого бугая с каменным лицом. Уилл одаривает его мимолётной улыбкой, продолжая танцевать.              Майк замирает.              Что-то от этого жеста вскипает внутри.              Его? Он игнорирует его!?              Майка, чёртова завоевателя его империи...?              Майка, лучшего чёртового завоевателя запада, лидера империи, человека, который заставил Кареш встать на колени и одной битвой предал его забытью?              Его?              Челюсть Майка сжимается, крепкая, как сталь. Пальцы трещат, когда он хватает кубок, едва не раздавливая его, а в горле поднимается желчь. Кажется, ему бросили публичный вызов. Кажется, этот изысканный, обвешанный драгоценностями кусок плоти осмелился предположить, что его — Майка, императора половины континента, — можно игнорировать.              — Кого, чёрт возьми, ты думаешь, ты дразнишь, змей? — думает он.              Уилл поворачивается в сторону, бесстыдно демонстрируя свою спину. Он слегка поворачивает лицо, бросая взгляд через плечо.              Майк не выдерживает. Одним движением указательного пальца он приглашает его подойти.              Уилл видит, конечно же, он видит. Но он не бросается к нему. Майк откидывается в кресле, слегка расставив ноги, как король, ожидающий подношения.              Молодой человек располагается прямо перед ним. Его бёдра двигаются в нескольких сантиметрах от лица Майка — всё так же медленно, гипнотически. Золото звенит при каждом движении, задавая ритм, который, кажется, был создан для искушения богов. И тут Майк чувствует его запах. Свежий, чистый запах, не похожий на тяжелые масла империи или пот его воинов. Это смесь влажной земли и незнакомого цветка — чего-то столь же экзотического, как и сам мужчина.              Майк на мгновение закрывает глаза, опьяненный этим диким ароматом. Когда он открывает их, Уилл уже ближе.              С нарочитой медлительностью Майк наклоняет голову и поднимает руку — спокойно, почти лениво, но властно.       — Повернись, — приказывает он низким, серьёзным тоном. — И продолжай танцевать... только для меня.       Уилл ничего не отвечает. На долю секунды его глаза сверкают, как будто он решает бросить Майку вызов, но в конце концов подчиняется. Он медленно поворачивается, позволяя своему телу говорить за него.       Драгоценности на его талии звенят. Его тело вызывающе выгибается, а тонкая набедренная повязка едва скрывает ритмичные движения округлых, скульптурных ягодиц, поднимающихся и опускающихся в почти непристойном ритме. Он раскачивается, предлагает себя, дразнит.              А Майк пожирает его глазами, словно облизывая взглядом. Он выпивает еще один кубок, не отрывая от Уилла глаз. Он не особо любит возиться с мужчинами. Только с теми, кто этого стоит. А этот ... словно живой грех, которым Майк желает насладиться вдоволь.       И тогда он начинает действовать. Быстро и без предупреждения. Одной рукой он ловит Уилла за талию и одним рывком усаживает его себе на бедро.       Уилл опускается без сопротивления, без страха. Он только приподнимает бровь — это проклятое выражение неповиновения, которое делает его ещё более притягательным.              Майк наклоняется к его затылку и вдыхает запах, чувствуя себя сейчас больше зверем, чем человеком. Его губы почти касаются тёплой кожи.       — У тебя самая красивая задница, которую я когда-либо видел, — произносит он низким, огрубевшим от желания голосом и крепче сжимает талию юноши.       Уилл сначала ничего не отвечает. Он просто смотрит на Майка с нечитаемым выражением лица. Облизывает нижнюю губу, оставляя её влажной и блестящей. Слегка покачивая бедрами, он прижимается к нему ещё теснее, пока их тела не соприкасаются, разделённые лишь тканью, но жар ощущается даже сквозь неё.              Он обжигает.              Затем, без предупреждения, он потирается о бедро Майка. Медленно. Намеренно надавливая, позволяя изгибу своей задницы прочертить длину бедра Майка в процессе.       — Не ка-сат ся'мен, — бормочет он низким, неожиданно глубоким голосом.              Голос совершенно не соответствовует ни его лицу, ни мягким губам, ни большим, ярким глазам. Он не ягнёнок — нет, даже если его кожа и похожа на шелк. Он — ядовитая змея, облачённая в бархат. Та, что спокойно смотрит на тебя, прежде чем укусить за шею и впрыснуть яд.       Майк хмурится и издаёт короткий смешок.       — Что? — спрашивает он, криво усмехаясь и оглядывая его с ног до головы. — Что ты сказал?       Уилл смотрит на него, не мигая. Его глаза — зелёные и острые, как осколки стекла, — пронзают его.              — Не ка-сат ся'мен, — повторяет он на этот раз более твёрдо, более грязно, его рот почти прижимается к уху Майка.       Майк хмурится и бросает взгляд на одного из переводчиков.       — Что он сказал?              Переводчик сглатывает.              — Он сказал...что вы не можете касаться его.       Майк издаёт глубокий, грудной смешок.       — О, да что ты говоришь! Я уже прикасаюсь к тебе, змей.       Он сжимает руку крепче, вдавливая её в кожу Уилла. Его пальцы смыкаются, как кандалы. Уилл не отводит взгляда — его бедра, упругие и податливые, неуловимо сдвигаются назад.       Сначала прикосновение ощущается едва заметным: просто дразнящая ласка. Но уже через несколько секунд юноша принимается более ощутимо, более целенаправленно прижиматься к промежности Майка, волоча набедренную повязку по его бедрам, прижимаясь своей задницей с тщательностью, граничащей с непристойностью.              Мышцы Майка мгновенно напрягаются, он обрадован вызовом, превратившимся в покорность... или так это выглядит на первый взгляд.       Но затем Уилл заговаривает снова:       — Не разрешается прикасаться к... сыновьям императора.              Его голос звучит низко, гортанно. Он срывается с губ со странным, резким, грубым акцентом, но слова звучат понятно.              Майк с улыбкой поднимает бровь.       — Значит, ты говоришь на моём языке, змей.              Моментального ответа не следует. Майк окидывает его взглядом: обнажённая спина Уилла блестит от пота, каждый мускул выделяется от тяжелого дыхания, которое он делает вид, что контролирует.              — Говорить на твоем языке... — бормочет Уилл, прижимаясь щекой к щеке Майка, покрывая его кожу тёплым дыханием, — легко.              С этими словами Уилл снова изгибается на Майке, теснее прижимаясь к его паху. На этот раз сильнее. Ниже. Вульгарнее.              Майк издаёт негромкий смешок, в равной степени позабавленный и возбуждённый, и берёт его подбородок двумя пальцами, приподнимая так, чтобы заглянуть в лицо.       — А какие ещё слова ты знаешь на моём языке, а? — бормочет он, бесстыдно притягивая Уилла ближе к себе, ощущая каждый изгиб его тела. — Или твой язык годится только для того, чтобы дразнить?              — Я знаю много вещей. Но не все... можно выразить словами. — Его пальцы скользят вниз по груди Майка, к пуговицам. — Иногда... рот... лучше закрыть.       Майк негромко хмыкает. Вызывающее поведение этого парнишки настолько привлекательно, что он почти прощает акцент.              — Значит, ты всё-таки сдаёшься?       Уилл отвечает напряжённым взглядом, сужая глаза. Его выгнутая спина медленно скользит по груди Майка, бёдра плотно прижимаются к его паху. Он издаёт тихий вздох, приоткрывая рот. А потом берёт обе руки Майка, длинные мягкие пальцы обхватывают огрубевшие и прижимают их к своему телу.       Майк не сопротивляется. Он просто позволяет направлять себя.       Мозолистые пальцы начинают исследовать кожу юноши. Они двигаются вверх по упругому животу, тёплому, как пропитанный солнцем камень, прослеживая линии крепких мышц.              Уилл ведёт их медленно, соблазнительно, словно заставляя его танцевать кончиками пальцев.       Руки Майка двигаются выше. Проходятся по рёбрам, едва заметным под кожей, затем поднимаются по гладкой груди, украшенной золотыми цепочками и камнями, которые отсвечивают в свете факелов.       Кончики пальцев достигают груди наследного принца, осторожно касаясь твёрдых сосков.              Уилл издаёт тихий вздох. Едва слышный — скорее дыхание, чем голос, — но он выводит Майка из строя, как удар между ног.              Майк цокает и издаёт приглушённый смешок.              — Ты предлагаешь мне себя, принц? Или просто просишь показать тебе, для чего на самом деле нужен язык?       Уилл не отвечает словами. Он прижимается к нему ещё сильнее — горячо, нарочито, — словно осмеливаясь заставить Майка потерять над собой контроль. И у него получается.       Майк хватает его за челюсть, грубо и с силой дёргает его лицо в свою сторону. Затем обхватывает его всей рукой, большой палец проводит по скуле, а другие крепко сжимают челюсть.       — Ты чёртов ублюдок... Я твёрд с того самого момента, как ты раскрыл эти чёртовы бедра, — рычит он в щеку Уилла. — Думаешь, сможешь так играться со мной и уйти невредимым?       Уилл ухмыляется, губы раскрываются, глаза сверкают вызовом.              — Ты... уже проиграл. Весь... горишь для меня.              И Майк целует его. Без толики контроля, нежности или изящества.              Целоваться из-за позы Уилла неудобно, но Майку всё равно на это. Он впивается в его рот языком, просовывая его глубоко между губами, исследуя с такой жестокостью, словно хочет разорвать его изнутри. Он сосёт его, лижет, вторгается внутрь.       Затем Майк сильно прикусывает его нижнюю губу, чтобы заставить Уилла застонать, вырвать из него задыхающийся, горячий вздох. Не от боли, а от чистого пламени.       — Открой этот грязный рот, — требует он между поцелуями, облизывая уголок губ Уилла грубыми, нуждающимися движениями, как разгорячённый зверь. — Я хочу услышать, как ты выстанываешь моё имя с этим поганым акцентом.       Уилл вздрагивает, но не отстраняется. Напротив, он ещё смелее двигает бёдрами и принимается тереться сильнее, давая понять, что он в таком же иступлённом отчаянии — если не в большем.       — Майк... — шепчет он, растягивая букву «к», как грязную ласку.              И Майк снова целует его — в этот раз глубже, откровеннее, посасывая его язык, поглощая его дыхание, в то время как его руки взбираются по груди Уилла, словно это тело принадлежит лишь ему.              И хотя юноша кривится от неудобного положения, он целует Майка в ответ приоткрытыми, голодными губами, словно каждый поцелуй яд... или спасение.       Майк держит его за челюсть, присасываясь к его рту, словно это единственный источник воздуха. Вкус Уилла сводит его с ума. Он облизывает его рот, зубы, даже нёбо — в поисках большего, более глубокого, грязного, в поисках полной капитуляции. Уилл распростёрся на нём, хрупкий и горящий, дрожащий между его бедер, заставляя эрекцию Майка яростно пульсировать под плотной тканью.       Юноша задыхается, прерывистые звуки больше походят на стоны, он бесстыдно трётся о Майка, словно делает его своим. От стройного, подтянутого тела расползается медленный, дьявольский жар.              Рука Майка скользит по его талии и обхватывает это проклятое тело, сводящее его с ума. Он хочет его сейчас. Хочет нагнуть его, широко раскрыть, погрузиться своим членом так глубоко внутрь, что тот не сможет ходить прямо следующие несколько дней.              — Клянусь, я разрушу тебя, — бормочет он ему в рот, пробегаясь обжигающим языком по его рту. — Я буду трахать тебя так глубоко, что ты будешь давиться моим именем неделями.              Уилл лишь улыбается, задыхаясь, — он олицетворение яда, олицетворение ада. И Майк хочет сгореть в нём заживо.       Но потом... он чувствует это.              Что-то холодное. Мягкое. Движущееся.       Медленно ползущее по его предплечью — как раз там, где его рука обхватывает талию Уилла.              Прикосновение ощущается извилистым. Живым.       Майк хмурится и отстраняется с влажным звуком, между их ртами всё ещё тянется ниточка слюны.       — Что за...?       Он опускает взгляд и видит, как тварь скользит по его руке, обхватывая её с леденящим спокойствием. Его тело реагирует раньше, чем разум.       — Что это за чертовщина?!              Он подпрыгивает так стремительно, что Уилл валится назад, как тряпичная кукла, и издаёт болезненный стон, ударившись о пол. Майк яростно взмахивает рукой, и тварь отлетает в сторону с глухим стуком.              Змея.       Изумрудно-зелёная. Маленькая, но явно ядовитая. Клыки обнажены, раздвоенный язык высунут. Шипит.       Майк делает два шага назад, грудь вздымается, кровь всё ещё кипит от вожделения... а теперь и от ярости.              Один из его стражников реагирует быстрее, чем ожидалось. Он выхватывает кинжал и одним движением разрубает змею на две части.       Уилл поднимается не сразу. Он так и остаётся лежать на земле: ноги раздвинуты, волосы спутаны, губы влажные. Он продолжает смотреть на Майка с похотливой улыбкой, правда похоти там сейчас гораздо меньше, чем насмешки.              — Ты что, хотел убить меня, пока ёрзал на моём члене, грёбаный змей? — Майк с отвращением трясёт рукой, проверяя, не укусила ли его змея.              Уилл медленно облизывает уголок губ и смеётся ему в лицо. Смех звучит безжалостно, словно он хочет укусить им Майка. Словно он желает ему смерти.       — Боишься змей, да? — спрашивает он с насмешливым, ребяческим смешком.              Майк бросает на него взгляд, который мог бы поджечь всё помещение. Он ненавидит, когда его выставляют дураком или трусом.       Он рвётся вперед, хватает Уилла за руку и без всякой жалости тянет его вверх, даже не заботясь о том, сколько тот весит. Уилл едва не спотыкается, но Майк не отпускает его ни на секунду; он тащит его, как безвольную куклу.       — Думаешь, я здесь ради твоих грёбаных игр? — цедит он, сверля его взглядом. — Клянусь, я разорву тебя на две части, маленькая мерзкая гадюка.       Уилл снова смеётся резким, вызывающим смехом. Его стройное, но крепкое тело выгибается дугой, и в нём всё же сохраняется то чёртово сопротивление, от которого у Майка мурашки бегут по коже. Ощущение, будто пытаешься удержать огонь голыми руками.              Майк, не желая больше заниматься ерундой, сильно толкает его, и Уилл падает набок — прямо рядом с мёртвой змеей на полу.              — Мне нужна комната! — рявкает Майк, не глядя ни на кого, в каждом его слове сквозит ярость.       Дрожащий слуга указывает в сторону бокового коридора, бормоча что-то, чего никто не может разобрать. Майк не теряет времени. Он поворачивается, хватает Уилла за руку той же жестокой хваткой и тащит за собой, не давая ему времени встать как следует.       Уилл выкрикивает протесты на своём родном языке, выплёвывая быстрые, ядовитые фразы, полные ненависти и презрения. Переводчики рядом неловко переминаются с ноги на ногу, отказываясь переводить хоть слово.              — Суч'хра, путь'мен! — шипит Уилл, царапая запястья Майка, как дикий зверь.              — Молчать! — огрызается Майк, даже не взглянув на него.       Он тащит его из главного зала по коридору, задрапированному льняными занавесками, пока они не добираются до тяжелой двери из тёмного дерева. В центре светится императорский герб, выкрашенный в тёмно-зеленый цвет, украшенный рельефными деталями. Майк не медлит и с силой распахивает дверь.              Внутри тускло, комнату освещает несколько масляных ламп, мерцающих в углах. Шелковые занавески свисают с потолка, обвивая низкую широкую кровать, покрытую мягкими мехами и подушками изумрудного цвета.              Майк притягивает Уилла к себе, а затем с силой толкает на кровать.              Уилл подскакивает на матрасе, раскинув руки в стороны, цепи блестят на его теле в мягком свете. Задыхаясь от ярости, он приподнимается, чтобы сплюнуть на пол.       Майк смотрит на него так, словно хочет поджечь.              Его грудь яростно вздымается и опадает. Кулаки сжаты.              Его гордость задета.              — Что это было, чёрт возьми?! — выплёвывает он. — Какого чёрта ты притащил змею? Ты хотел убить меня?       — Не убить. Только... проверить.              — Что проверить?              — Твой страх. Напуганный воин... менее опасен.              Майк подходит к нему, крепко сжимая челюсти.       Уилл рычит, сужая глаза и обнажая зубы, как загнанный в угол зверь. Одним плавным движением он быстро перемещается на кровать. Его тело извивается, как у хищника на охоте: ноги открыты и напряжены, колени выгнуты наружу, как у богомола, готового нанести удар, торс наклонен вперед, поддерживаемый одной рукой.       Его обнаженное тело, овеянное цепями, блестит тонким блеском пота под золотистым светом. Его глаза не мигают. Кажется, он вот-вот набросится и зубами вырвет Майку горло.       Майк останавливается в двух шагах от края кровати, не сводя с него глаз.              — Пытаешься убить меня из-за того, что ваша страна мне проиграла? — спрашивает он низким, сдержанным тоном, в котором сквозит насмешка. —Думаешь, это будет легко, дикая тварь?              Уилл склоняет голову, как любопытная ворона.              — С тобой... просто.       — Просто!? — усмехается Майк, приходя в ярость. — Когда я доберусь до тебя, ты будешь умолять меня остановиться, пока твои змеиные бедра не разорвутся на части.       — Сначала поймай, — с ядовитой насмешкой отвечает Уилл. —Попробуй...       Майк уже было рвётся вперёд, готовый схватить его, и тут же замирает. Затем внимательно оглядывается.              Уилл в оборонительной стойке — каждый мускул напряжен, как пружина. Его глаза, возможно, игривые, но готовые причинить боль. Он не покорился. Он не сдался.       И это злит Майка ещё больше.              Он отступает назад, сложив руки.       — Нет, — произносит он с презрением. — Ты даже не стоишь того, чтобы тебя трахать.              Уилл моргает. Он не ожидал такого. На мгновение выражение его лица искажается, едва сдерживаемая ярость прорывается сквозь маску.              — Я могу найти тела получше твоего, пёс Кареша, — цедит он с презрением в голосе. — Снаружи меня ждёт дюжина раскрытых ног.       Уилл стискивает челюсти, скрипя зубами. Всё его тело дрожит от сдерживаемого гнева. Затем он шипит глубоким, ядовитым голосом:       — Никто не сравнится с сыном императора... священное тело.       Майк слегка склоняет голову, забавляясь.       — Это мы ещё посмотрим, — бормочет он и поворачивается к нему спиной, словно оставляя его позади... словно тот не стоит больше ни секунды его времени.       Но стоит ему повернуть голову, как он слышит движение позади.       Уилл принимается за дело.              Майк едва успевает услышать движение, как рука позади резко дёргает его за волосы.              — Сто'эт! — шипит Уилл ему в ухо.              Это похоже на удар хлыста. Майк теряет равновесие, когда Уилл с силой тянет его назад и кидает на кровать, как мешок с мясом. Он ударяется о матрас с глухим стуком и не успевает подняться, как Уилл уже на нём.       Юноша усаживается на него, крепко сжимая ноги по обе стороны от его торса, а едва что-либо прикрывающая набедренная повязка задевает живот Майка. Все его тело дрожит от сдерживаемой ярости, дыхание становится неровным. Каштановые волосы беспорядочно рассыпаются по лицу, а драгоценные камни на груди ударяются о кожу Майка, оставляя на ней следы.              — Не ходи туда! — скалится Уилл. — Ты смотришь! Ты хочешь!       Его акцент сильный и ломаный, а голос — скорее рык, чем речь.       Майк инстинктивно поднимает обе руки, чтобы оттолкнуть его, но Уилл хватает его за запястья и прижимает их к себе с большей силой, чем можно было ожидать от этого стройного мужчины.              — У тебя есть тела получше? Где?! Не здесь! — Уилл сильно проезжается бёдрами по промежности Майка, трепеща от ярости и желания. — Ты смотрел, как я танцую, высунув язык, как собака.              — О, обидно, когда тебя никто не хочет, цветочек? — глумится Майк.              — Мной нельзя пренебрегать. Я — принц. Я буду скакать на тебе, если захочу, — выплёвывает Уилл ему прямо в лицо.       — Думаешь, тебе удастся взять надо мной власть таким образом, змей? — рычит Майк, толкаясь в него бёдрами, заставляя Уилла дрожать на нём. — Думаешь, ты справишься с этим?       Уилл издаёт резкий вздох, но не отстраняется. Его грудь быстро поднимается и опускается, а зелёные глаза блестят в тусклом золотом свете. Не разрывая зрительного контакта, он подносит два пальца ко рту Майка, медленно, провокационно вводя их в рот, чтобы тот смочил их языком.              Удивление Майка смешивается с тёмным, первобытным удовольствием. Его глаза сужаются и устремляются на Уилла, пока тот медленно вводит свои пальцы в рот Майка. Продолжая смотреть Уиллу в глаза, Майк проводит языком по пальцам, медленно и целенаправленно смачивая их.              Уилл улыбается кривоватой, довольной, жестокой улыбкой. Медленно он вытаскивает пальцы изо рта Майка, оставляя между ними блестящую ниточку слюны. Не отрывая от него взгляд, он опускает их вниз по своему торсу, по напряженному животу, пока они не исчезают за его спиной, между раздвинутыми бедрами, и Майк издаёт рваный, вызывающий стон, откидывая голову назад.              Уилл прикасается к себе. Готовится. Прямо здесь, на нём. С тем же спокойствием и смелостью, с какой он чуть не убил его змеей раньше.              Движения его пальцев становятся всё более сильными и глубокими. Он плавно выгибается, добиваясь нужного давления, отталкивается бёдрами, пока готовит себя, и каждый стон, вырывающийся из его горла, — смесь удовольствия и власти. Его спина блестит от пота, и любое содрогание приближает его к полному контролю над ситуацией.       Майк стискивает зубы. Он не может видеть, что именно делает Уилл, но может чувствовать. Он ощущает жар, ощущает, как Уилл двигается над ним с нарастающим ритмом. Этот ублюдок ублажает себя сверху, используя свои собственные пальцы, с такой абсолютной дерзостью, что у Майка всё горит внутри.              Майк напрягается под ним.       — Сукин сын... — бормочет он, протягивая руку к набедренной повязке, пытаясь отвести её в сторону, чтобы посмотреть.              Но Уилл резко ударяет его ладонью по лицу, не нарушая ритма своих движений. Звук пощечины разрезает воздух.       — Не трогай! — задыхается Уилл, но его голос звучит твёрдо. Его щеки раскраснелись, грудь вздымается и опускается, зеленые глаза сверкают. — Не смей, пока я не разрешу.       Майк облизывает губы, потирая ноющую щеку, охваченный гневом и ещё большим возбуждением.       И тут Уилл снова стонет. На этот раз глубже, развратнее. Он едва прикрывает глаза, откидывая голову назад, пока вводит в себя пальцы. Тут его глаза снова распахиваются и устремляются на Майка, словно напитываясь тем эффектом, который он на него производит.              Тело Майка реагирует мгновенно. По его животу бежит электрический разряд. Под весом Уилла его член напрягается, прижимаясь к подлигакулуму — льняной одежде, стянутой узлами и ремнями, которую воины носят под доспехами. Уилл чувствует это. Прекрасно чувствует. Он улыбается — шире, безжалостнее, увереннее в своей власти.       — Горишь... а ведь ещё даже не прикоснулся, — шепчет он, слегка двигаясь на Майке.              Майк издаёт грубое, злобное рычание. Его большие, мозолистые руки взлетают к широкому кожаному ремню на талии. Быстрым, резким движением он расстёгивает его. Кожаная юбка, прикрывавшая его тунику, спадает. Под ней ничего нет. Среди воинов его земли принято сражаться налегке.       Уилл без стыда опускает взгляд на его обнаженный член — толстый и покрасневший от желания. Он смотрит, облизывая всё ещё влажные губы.              Майк тяжело дышит. Его рельефные мышцы напрягаются с каждым выдохом, челюсть сжимается, словно он сдерживает себя изо всех сил.       Уилл прикусывает нижнюю губу, всем своим видом выражая удовлетворенность. Его пальцы выскальзывают из тела, блеснув влагой, и, не говоря ни слова, он прижимается к Майку плотнее.       Майк едва сдерживает стон, чувствуя, как Уилл прижимается к нему, как он берёт одной рукой член Майка и располагает его у своего входа, оставляя руку на груди завоевателя, чтобы тот не двигался. Майк стонет, чувствуя, как его охватывает жар, и его тело дрожит от ощущения, что его берут вот так.              Уилл глубоко вздыхает, дыхание становится рваным, из горла вырывается протяжный стон, и он начинает медленно опускаться, контролируя ритм и следя за тем, чтобы Майк не смог ему помешать.              — Чёрт, какой же ты тугой... — выдыхает Майк, откидывая голову назад, когда чувствует, как жар Уилла медленно обхватывает член.       Уилл смеётся между стонами, опуская бедра в контролируемом им темпе.              Соитие начинается медленно. Уилл, разгоряченный и неистовый, слегка подпрыгивает на нём, издавая грубый рык, который вибрирует на его коже. Его тело выгибается ещё сильнее, он впивается ногтями в грудь Майка, оставляя жгучие следы. Пот струйками стекает по его шее и спине, глаза закрыты, а с губ один за другим срываются несдержанные стоны.              Майк обхватывает его бедра, словно цепляясь за рассудок, и чувствует, как пот струйками стекает по лбу, пропитывая брови и скатываясь к вискам. Он хмурит брови, сопротивляясь волне удовольствия, грозящей захлестнуть его, но это бесполезно. Его рот приоткрывается в необузданном, влажном стоне, который неконтролируемо вырывается наружу, а глаза почти закрываются, пока он мечется между нуждой и капитуляцией.              Тут Уилл ускоряется, и жесткие толчки заставляют его ударяться о Майка. Бедра Уилла наносят удар за ударом, вдалбливая в матрас в диком ритме. Он откидывается назад, упираясь руками в бедра Майка, раздвигает свои шире, показывая всё, предлагая себя.              Его тело кажется созданным для греха.              Майк больше не может сдерживаться. С глубоким ревом, вырвавшимся из его горла, он крепко хватает Уилла за бедра и меняет их положение, бросая его обратно на кровать.       Уилл издаёт резкий вздох, выгибая спину от неожиданного толчка. От удара он на мгновение теряет хватку.       Майк склоняется над ним в нескольких сантиметрах от лица. Его волосы влажные и прилипли ко лбу, челюсть плотно сжата, вены на шее ярко выражены, словно каждый мускул его тела напряжён.       Резким, решительным движением Майк погружается в него, выбивая воздух из легких, заставляя Уилла застонать от боли и удовольствия и выгнуть спину дугой. Уилл откидывает голову назад, приоткрывает губы и дрожит, вцепившись в плечи Майка, словно они его единственный якорь.              Толчки Майка становятся всё более ритмичными, но всё более мощными. Матрас под ними сдвигается, и звук соприкосновения кожи с кожей заполняет комнату.       Майк не закрывавает глаза. Он не сводит их с Уилла, наблюдая за его дрожью и слыша его прерывистые вздохи. Каждый раз, когда Уилл сжимает губы или пытается сдержать стон, Майк двигается сильнее, заставляя его раскрыться, сдаться, выкрикивать его имя без контроля. Он хватает его за волосы, заставляя Уилла смотреть прямо на него, пока его толчки становятся всё более дикими, всё более отчаянными. Теперь ему нужно не просто получить удовольствие, а показать, что теперь всё в его руках.       Уилл возмущается, когда Майк принимается вбиваться в его задницу гораздо сильнее. Он яростно царапает спину Майка и стонет, задыхаясь от дикой жестокости его бедер. С раскрасневшимися щеками и мокрыми волосами, спадающими на лоб, он проклинает его между вдохами хриплым голосом, но не останавливает. Он не может.       Уилл кричит срывающимся голосом, пытаясь вернуть контроль над собой, его бедра отчаянно двигаются навстречу бедрам Майка.              Майк хрипло стонет, чувствуя, как ноги Уилла снова обхватывают его, словно даже само тело юноши не хочет отпускать его. Толчки становятся всё более дикими и глубокими, словно он хочет зарыться в него до самого нутра, стереть границу между их телами. От каждого толчка кровать сотрясается, а стоны Уилла — надрывные, сладостные, неконтролируемые — отдаются эхом.              Уилл выгибает спину, вцепившись в руки Майка ногтями, словно от этой хватки зависит его жизнь. Цепи вокруг его груди звенят в неровном ритме, звуки с трудом складываются в слова.              Майк сдавленно стонет, прижимаясь губами к шее Уилла и слизывая пот, стекающий по его ключицам.              Уилл издаёт приглушенный крик, когда Майк изменяет угол, и всё его тело дрожит, выгибается и трепещет под ним. Майк крепко берёт его обеими руками за бедра, приподнимая с каждым толчком, пока тело Уилла не ударяется о его тело. Стоны становятся всё более резкими, рваными, а затем из горла Уилла вырывается долгий, глубокий звук, а его тело напрягается, как лук. Его ногти впиваются в спину Майка. Кульминация обрушивается на него спазмом наслаждения, от которого у него перехватывает дыхание, и он, изнемождённый, распластывается на кровати.       Майк держится недолго. Через несколько отчаянных последних толчков он напрягается всем телом, хмурит брови, стискивает челюсти и издаёт грубый и жестокий рык, изливая всё из себя внутрь, словно каждая капля означает выигранную битву.       Оба на мгновение замирают, задыхаясь, словно только что пережили войну. Пот блестит на их коже, цепи всё ещё слабо звенят от дрожи их тел.              Майк прижимается лбом к груди Уилла, тяжело дыша. Он ничего не говорит.              А лежащий под ним Уилл, бёдра которого всё ещё дрожат и раздвинуты, губы покраснели, кожа вспотела, волосы прилипли ко лбу, позволяет тишине затянуться. Слышно лишь тяжелое дыхание обоих, изредка тишину нарушает звон цепей на запястьях.              Через некоторое время Уилл заговаривает. Его голос не звучит мягко. Он хриплый, отрывистый, резкий.       — Отец был плохим...       Майк поднимает голову и хмурится.              — Что...?       Уилл отворачивается, резко выдыхая через нос. Его акцент усиливается. В его взгляде читается что-то похожее на обиду или, возможно, облегчение.       — Отец плохо обращался с нашим народом. Он плохо обращался со мной. Он бил. Он унижал. Он жаждал власти, но не знал, как править. Он знал только, как наказывать.       Майк смотрит на него сверху, всё ещё сверху, всё ещё внутри.              — Спасибо, что убил его, — без колебаний произносит Уилл. Он говорит это, глядя ему прямо в глаза, с тем дерзким, но уже покорившимся выражением лица, и хотя он по-прежнему выглядит разрушенным, он говорит яснее, чем когда-либо. — Спасибо, что избавил нас от него.              Майк щурится. Он не знает, что это — ловушка, признание или сделка. Но не перебивает.              — Я сделаю всё, что потребуется, — продолжает Уилл сухим тоном, но в его глазах горит огонь. — Чего бы это ни стоило. Ты можешь трахать меня, когда пожелаешь. Но не трогай мой народ.       — Правда? — спрашивает он с насмешливой ухмылкой. — Ты позволил себя трахнуть только для того, чтобы сказать мне это? Чтобы заключить сделку?       — Нет. — Уилл вызывающе поднимает подбородок, всё ещё лежа под Майком. — Я сделал это и для себя.       Майк приподнимает бровь.              — Для себя?       — Да, не только ради моего народа. А ещё потому, что ты меня возбудил.              Майк издаёт грубоватый смешок. Он слегка отстраняется, но не выходит полностью. Его член всё ещё пульсирует внутри Уилла, который пока не двигается. Майк глядит на него со смесью насмешки и восхищения.       — Не волнуйся, принц, — тянет он грудным голосом. — Мне не нравится заставлять людей страдать. Я не вижу смысла в расточительстве. Полезных людей не ломают, ведь они лучше служат мне живыми.              — Не думай, что раз я раздвинул ноги, то позволю тебе взять всё, что захочешь. На моих зубах ещё остался яд, завоеватель.       Майк издаёт низкий рык и принимается медленно двигать бедрами, вызывая у Уилла невольный стон. Он чувствует, как тот содрогается под ним.              — Лёгкая покорность меня не возбуждает.       — Прекрасно, потому что я совсем непокорный. Но ты выиграл, так что я не могу ничего сделать.       Майк молча смотрит на него. Внутри у него всё кипит. Больше всего его возбуждает не тело Уилла — хотя его и можно назвать легендарным, — а то, что он не прогибается, как другие. Он провоцирует его, скачет на его члене, царапает его тело, кусает его словами.              И всё же он здесь, предлагает себя с уважением, принимая свое поражение.              И Майка это вполне устраивает.