Голос

Слегка прохладный вечер давал прийти в себя после тяжёлой недели в лагере, который, кажется, отнял у него последние силы, а впереди ещё лагерь, хорошо, что почти через месяц. Солнце медленно садилось, давая небу краски, по которым, казалось, можно было понять, какая погода на улице, но всё это был миф. Лёгкий ветер создавал шум от травы, деревьев, и донося слабый аромат цветов с клумб перед домом к его открытому окну. Тишины было не дождаться. На улице шумели машины, ведь в это время все только возвращались домой с работы. Раздавались крики детей, которые играли в очередные дворовые игры. Казалось, было бы лучше, если бы это поколение сидело в телефонах, чем орало на всю улицу, да так, что их можно было услышать даже с закрытыми наглухо окнами и любыми дырами. Казалось, даже если закопаться под землю, Макс всё равно услышит эти ненавистные моторы машин, крики детей, пение птиц, гул голосов и других шумов. Свист чайника, тихий скрип кровати и быстрые шаги на кухню, — то, что давало напомнить, что он всё ещё живой, всё ещё дышит и может ходить, видит и слышит. Напоминает асболютно обо всём, о чём парень готов был забыть навсегда, только чтобы его больше никогда не беспокоили, а кто беспокоил, уже неважно. Футболка с пятнами от засохшей зубной пасты и, возможно, редкими бытовыми пятнами после уборки и подобных ситуаций, немного давала чувство свободы, ведь в той же церкви во время самых грязных дней ему приходилось выглядеть «идеально», чтобы не потерять свою репутацию, и поддерживать имидж, ведь к нему были готовы пристать даже злые старушки, которым ничем не угодишь. Даже если ты умрёшь, они будут тебя преследовать, оставляя после себя ужасный осадок, который Максим снимал с помощью любимой церкви, которую он считал вторым, а, может, и первым домом. Место, где он вырос, стал собой и даже заработал авторитет, хоть и всего лишь как медик. В заранее заготовленную кружку с пакетиком зелёного чая парень медленно наливает кипяток, пару капель которого упали на руку, из-за чего тот резко отдёрнул руки и чуть не кинул чайник, но, немного подув на место ожога, продолжил наливать кипяток. После чего ложкой, немного поиздевавшись над пакетиком, чтобы тот пустил свои «соки», юноша отхлебнул всё ещё почти кипяток, но ему было не привыкать. Часто ему приходилось на ходу выпивать кофе, чтобы успеть в университет или на подработку. Но чаще всего доводилось очень быстро собираться в церковь на служение, особенно в воскресенье, когда хотелось поспать и отдохнуть. Но часы показывали без двадцати минут десятого, а значит, у него есть максимум минуты три, чтобы собраться и выбежать из дома, впопыхах забывая о неправильно застёгнутой рубашке, разных носках и грязи с кроссовок, которую он забыл вытереть ещё вчера, пообещав себе, что успеет всё сделать утром. Достав уставший бутерброд с холодильника, Макс стал быстро его есть, будто у него сейчас отберут последнюю еду, но парень просто был слишком голоден. Может, он и не делал почти ничего сегодня, ведь лагерь закончился вчера, но жара и передвижение по дому дали о себе знать. 35°, что-то, из-за чего хочется вернуться в детство, когда от жары не было и следа, она не чувствовалась тогда так, как сейчас. В детстве всё по-другому, и трава по пояс, и ноги до пола не достают, и главные враги — это пчёлы.

« …

Мне как раньше по пояс трава,

Это я не достаю до пола ногами

Или пол до моих ног не достаёт?

Те, кого я считал врагами,

Просто делают мёд, просто делают мёд

… »

Чай казался очаровательно вкусным и успокаивающим, несмотря на то, что Максим специально заварил зелёный, зная, что хоть и минимальное, но спокойствие будет обязательно, — даже если не сразу, даже если не сейчас, даже если никогда. Самовнушение хорошая практика, но не нужно с ней перебарщивать. Да, так можно прийти к спокойствию, к примеру, но можно прийти и к безумству. Безумству, которое доведёт до самых ужасных событий. Всё начинается с того, что ты начинаешь себе навязывать, что тебя что-то успокаивает, постепенно ты начинаешь всё больше думать о том, почему оно вообще тебя успокаивает, а после ты уже становишься тревожным человеком, который не может перестать думать об этом. Становится страшно, когда понимаешь, что самовнушение спокойствия перестало работать, ты начинаешь срываться на себя, на других, на всё, что провоцировало тебя на то, чтобы снова дать волю воспоминаниям о том мимолётном спокойствии. Появляются мысли, насколько ты ужасен, раз потерял это, и насколько ты слаб, раз не можешь заставить себя забыть эти ненужные и странные мысли, которые могут испугать почти любого здорового человека.