Артист

Мама всегда знала, что я поступлю в театральный. Когда мне было шесть, и я отказывался есть капусту в супе, она забавно всплёскивала руками и говорила:  — Ну, артист!  Её любимая присказка. Артистом я был всегда: во время сборов в садик, когда «случайно» попадал в одну штанину обеими ногами; перед сном — когда притворялся спящим, чтобы не чистить зубы; и, конечно, в гостях у тёти Тамары, где пробовал салаты с таким видом, будто мне предлагают яд.  Наверное, я пошёл в деда. Он был завсегдатаем вечеров самодеятельности. Говорят, мог показать и Пушкина, и директора завода, и подвыпившего работягу — разумеется, без грима. Каждый Новый год наряжался Дедом Морозом, ходил по округе, народ веселил. Короче говоря, мировой был мужик. Жаль, рано умер — и в моих воспоминаниях остался только белобородым стариком в красной шубе.  Сейчас мне девятнадцать. Я думаю об этом, натирая влажной тряпкой барную стойку в маленьком кафе. Ещё совсем не вечер, а народ уже отмечает наступление пятницы. Я машу Наденьке, нашей официантке, и она делает музыку в колонках погромче. Девчонки, отмечающие день рождения, выходят танцевать, громко поют «Царицу». Среди этого веселья я снова прогоняю программу. Мысленно, конечно, иначе меня бы приняли за сумасшедшего. Наливаю шампанское, сражаюсь с кофемашиной, а в голове: «На краю дороги стоял дуб…» или «Человеку надо мало: чтоб искал и находил». Верчу все по пятому кругу, стараюсь избавиться от заученных интонаций, даю себе задания — мол, прочитай, типа мечтал стать артистом, а работаешь барменом в крошечной забегаловке.  — Гриш, ты опять завис? — Рядом останавливается Надя. — Репетируешь?  — Ага, пытаюсь, — хмыкаю, расставляя бокалы по местам. — Сегодня первый тур в Щепке. — Серьезно? — Она поднимает брови. — Тогда удачи. Но, если не поступишь, можем начать ставить спектакли прямо здесь.  Официантка кивает на маленькую сцену, и я обреченно улыбаюсь в ответ. В этот раз кажется, что я абсолютно готов, но… такое со мной уже было.  Процесс поступления я изучил вдоль и поперёк: сначала видео презентация, потом три вступительных тура, и конкурс — финальный отбор, где проверяют вокал и пластику, ставят этюды и дают задания. Впервые я прошел через это после девятого, когда пытался поступить в Табакерку — специальную школу с театральным уклоном. Мы с мамой собирали программу несколько месяцев. Я заламывал руки, кричал, хватался за голову — думал, так делают настоящие актёры. Дошёл до третьего тура, но меня отфутболили фразой: «Работай ещё и приходи после одиннадцатого». И я пришёл. Правда, уже не туда, а в «Золотую пятёрку» — пять лучших театральных нашей страны. После неудачи в девятом я пересмотрел сотни видео, подобрал программу, занимался с репетитором. Но на свои видео-визитки получил лишь три отклика, остальные мастера не ответили.   Дальше были первые туры. Я волновался в коридорах училищ, знакомился с другими абитуриентами и краснел перед комиссией, когда забывал слова басни. До конкурса не дошел нигде. Пока мои одноклассники радовались поступлению на менеджеров и юристов, я ждал повестки из армии. По иронии судьбы, меня не взяли и туда. Сотрясение и перелом в детстве — неудачно упал, когда доставал дворового кота с дерева — позволили получить категорию «ограниченно годен». Все вокруг спрашивали: зачем это тебе? Почему именно актёр? Триста человек на место, так мало шансов. Я не знал, что ответить. Просто хотел — и всё. Другого пути для меня не существовало. А теперь вот уже почти год я протираю барную стойку тряпкой.   Дожидаюсь Игоря, своего сменщика, и быстро переодеваюсь в костюм с выпускного. Лакированные туфли неприятно жмут, но лучше сразу приехать в них, чем искать, где сбросить убитые кроссовки. Складываю одежду в рюкзак, выбегаю на улицу. От волнения хочется закурить, но я держусь — не хочу смущать комиссию запахом сигарет.  Под деревьями тут и там лежат островки снега, я морщусь от холодного ветра и прячу нос в ворот куртки. Весна выдалась холодной, до майских всего пара недель, а я мерзну даже в зимней одежде. Ныряю в теплый вестибюль метро, бросаю взгляд на часы — вот же, опаздываю минут на пятнадцать. Как обычно. Поджимаю губы, запускаю пальцы в свои соломенные волосы, а потом спохватываюсь и приглаживаю их, чтобы выглядеть прилично.   Текст программы гоняю в голове до самых дверей училища. У жёлтого двухэтажного здания в центре Москвы собирается приличная толпа. Среди них мои старые знакомые — встречались на прослушиваниях в прошлом году, общались в чатах абитуриентов.  — Хромов, ну наконец-то! — Меня обнимает рыженькая Вика, она поступает уже третий год подряд. — В нашей десятке осталось одно место, я попросила придержать для тебя.  — Спасибо, — улыбаюсь я, пытаясь перевести дух.  Пока мы ждём своей очереди, Вика рассказывает, что сегодня слушают хорошо. Никого не останавливали, давали прочитать прозу целиком, из прошлой десятки взяли восемь человек. Немного успокаиваюсь, но пульс все равно зашкаливает.  От нечего делать глазею по сторонам, наблюдаю за людьми. Мимо бегают студенты — таскают реквизит, шумно обсуждают репетиции. Хочется думать, что через полгода я стану одним из них. У стены напротив парень с жиденькими усиками — явно школьник — бормочет скороговорку, ещё несколько человек просто залипают в телефонах.  Как бы я ни убеждал себя, что моя главная задача — просто получить удовольствие от процесса, живот начинает сводить сильнее. В узком коридоре жарко, рубашка липнет к спине, и я трясу её, чтобы немного остыть. Казалось бы, слушаюсь не в первый раз — должен был привыкнуть, но легче не становится. Заходя в кабинет вслед за Викой, дрожу как осиновый лист.     — Во второй тур проходят Анисимова и Липатов. Остальным спасибо, — говорит студентка в круглых очках и возвращается в кабинет.  Парнишка с усиками подпрыгивает на месте, Вика хлопает в ладоши и кидает мне виноватый взгляд. Я натягиваю улыбку и хлопаю её по плечу — она ведь не виновата, что меня не пустили. Вру, что пора возвращаться на работу, и мы прощаемся. Она не верит, знаю, просто мы недостаточно близки, чтобы рыжая решилась лезть в душу. Может, актёр я и правда так себе?  Не дожидаясь, пока кто-то ещё что-нибудь скажет, сворачиваю в гримёрку, чтобы снять с себя дурацкий костюм и туфли. Выхожу из училища, наконец закуриваю. На улице темнеет, фонари подсвечивают лёгкий летящий снег. Что им не понравилось? Сам себе я казался убедительным. Они улыбались, когда я читал басню. Правда, остановили на середине моего Рождественского.  Чувствую какую-то пустоту, ничего не понимаю. В этом году мне ответили из Щепки и МХАТа, там я слетел ещё два дня назад. Других писем я не получал. Очень хочется верить, что пока — но что, если они так и не ответят?  Снова прокручиваю в голове своё прослушивание. Представляю, как стоял перед ними, поправляя давящий ворот рубашки, старался вложить в монолог из Толстого побольше чувств. Честно говоря, всё это кажется бутафорией, ненастоящей жизнью. Как будто я уже играю какую-то роль.  Останавливаюсь у одной из витрин, разглядываю себя в отражении. Волосы растрепались от ветра, но это мне даже нравится. Тру пальцем полоску кожи под носом. Может, усы отпустить? Или пора придумывать чёртов план «Б», о котором так настойчиво твердит папа?  Почему-то казалось, что будет проще. Нет, я не дурак — не думал, что меня с первого тура отправят на конкурс и возьмут во все училища сразу. Но вылетать так быстро? Я и понять ничего не успеваю. Будто бы, знаете, купил воздушный шарик, а он сдулся. Не лопнул, напугав громким звуком всех вокруг, а выпустил воздух с коротким свистом и безвольно повис у меня в руках.  И всё-таки я уверен, что рано или поздно поступлю. Это ведь моя мечта — с самого детства! А мечты созданы для того, чтобы сбываться, правда?    Ноги сами приводят к старому Арбату. Здесь, несмотря на весенний мороз, по-пятничному суетливо. Молодежь толпится у баров, художники предлагают нарисовать портрет, гости города закупаются сувенирами. Бреду вдоль улицы, пиная носком кроссовка все льдинки, которые попадаются на пути.  — «Ничего не прошу, я прошу только ясности».  Сквозь толпу возле памятника Булату Окуджаве пробивается мужской голос. Я ускоряю шаг. Люди стоят полукругом, и мне приходится пройти между ними, чтобы увидеть чтеца. Он стоит на небольшой прямоугольной платформе, возвышаясь над своими зрителями. На вид лет пятьдесят, седая борода неровно топорщится, голову покрывает вязаная шапочка с длинными «ушами». Мужик активно жестикулирует, рискуя упасть со своей платформы, и я удивляюсь, как ему удается держаться — видно же, что неслабо выпил.  — «Я весьма сомневаюсь в своей абсолютной прекрасности, — он выдыхает и делает паузу. Яркие голубые глаза с прищуром пробегают по толпе и, кажется, заглядывают прямо мне в душу. — Но, какой бы я ни был, я так же, как ты одинок».  Оглядываюсь на людей — хочу увидеть реакцию, но все слушают как-то не особенно заинтересованно: болтают, фотографируются, снимают кружочки для чатов. А вот меня реально пробирает до мурашек. Слова стихотворения и весь его образ откликаются где-то глубоко, заставляют смотреть не отрываясь. Даже мысли куда-то уходят.  Заканчивая, он не спрыгивает с платформы, а изящно шагает в пропасть. Приземляется на обе ноги, склоняется в шутливом подобии реверанса. В толпе раздаются жидкие аплодисменты, и все постепенно расходятся. Я один продолжаю стоять. Мужик наклоняется к холщовой сумке, достает помятую пачку «Мальборо». Сначала вытаскивает одну сигарету, потом бросает взгляд на меня и хрипло произносит:  — Пацан, куришь?  Я медленно киваю, вытаскиваю из кармана зажигалку и помогаю ему прикурить. Затягиваемся одновременно. Садимся на ближайшую лавочку и молча курим, выпуская облака серого дыма. На фоне кто-то фальшиво вытягивает «Половинку»,  я чувствую, как напряжение потихоньку отпускает.  — Как звать? — Спрашивает мужик, делает последнюю затяжку и ловко отправляет окурок прямиком в мусорку. — Гриша Хромов, — отвечаю. — Можно просто Хром.  — Миша Зайцев, — он протягивает руку в перчатке с обрезанными пальцами. — Но Зайцем меня не зови. И «выкать» не вздумай. Мы посмеиваемся, и становится еще легче. Снова оцениваю возраст нового знакомого. Ну да, если бы он не сказал, я бы, может, ещё и отчество уточнил. Похоже, Миша старше моих родителей. — Понравилось, как читал? — Зайцев стягивает шапочку и теребит завязки в руке.  Энергично киваю: понравилось — не то слово. — Чего ж тогда из театра-то меня попёрли? — Говорит он, хлопая ребром ладони по лавке. Я вскидываю брови. — Товарищи по несчастью, получается? Меня сегодня слили с первого тура в Щепке. — Кто слушал? Удивляюсь вопросу, но быстро прикидываю, что раз он крутился в театральной среде, то может кого-то знать. — Тобольская и Матвеев. — Забей, — отмахивается он. — Не твоя мастерская. Открываю рот, чтобы спросить, что это значит, но он вдруг бросает: — Пожрать бы, а? Через пару домов светится знакомый логотип. Знаю, что мама ждёт домой к ужину, но… разве это не тот самый шанс, за который нужно хвататься? Разговор с человеком, который давно прошел то, что сейчас прохожу я. Возможность задать вопросы, получить совет. К тому же, я замёрз и не отказался бы от картошки фри. — Я угощаю, а ты рассказываешь мне про театральный. Идёт? Зайцев кивает, сует руки в карманы потёртого пальто, и мы заходим в кафе. Внутри тепло, очень шумно, пахнет фастфудом. Он просит взять что-нибудь на свой вкус и идёт занимать место — свободных столиков почти нет. Беру два бургера, картошку и чай. Хочется чего-нибудь горячего.  Оглядываюсь на столик у окна. Миша достает бутылку, завернутую в бумажный пакет, откручивает крышку, делает пару глотков, вытирает рот ладонью. Кажется, он нашел что-то погорячее.  — Классные кроссовки, — хмыкает Зайцев, когда я сажусь рядом.   Обувь на нас совершенно одинаковая. Убитые серые «найки», с порванными шнурками и разноцветными пятнами. Давно бы уже надо поменять, но они такие удобные. — И у тебя, — смеюсь. — Я в баре работаю. То кофе залью, то вином. Стираю иногда, но уже не выводится.  Зайцев довольно ухмыляется, разворачивает бургер, и мы с интересом болтаем. Он сам начинает спрашивать о моей программе, в ответ в основном ругает — называет всё «заезженной попсой». Узнаю от него больше, чем от репетитора и всех видео вместе взятых.  — Тебе самому-то нравится то, что ты читаешь? — Он отпивает чай. — Классика нужна, но не в таком же количестве. Ты бы ещё костюмчик надел! Зайцев хрипло смеётся, а я поднимаю на него виноватый взгляд.  — Прикалываешься? — Он округляет глаза. — Реально таскаешь в рюкзаке пиджак и брюки?  Просто киваю, Миша качает головой и делает ещё несколько глотков из своей бутылки. Пока не до конца понимаю, что он имеет в виду. Мне казалось, что классика — как в одежде, так и в программе — беспроигрышный вариант. Хотя, справедливости ради, многие ребята приходят в дырявых джинсах, и их фамилии всё равно называют после прослушивания.  — Вот, что я скажу тебе, парень, — говорит Зайцев. — Не только мастер выбирает тебя, но и ты мастера, понял? Тебе с ним не просто четыре года работать. Ты потом всю жизнь будешь называть себя «Матвеевцем» или «Ивановцем». Всю, мать его, жизнь!  Он трясет рукой, как бы вдалбливая то, что хочет донести. Выглядит слишком театрально, но до меня и правда начинает доходить.   — Вы должны контакт поймать. Ты должен захотеть учиться именно у этого мастера — ни у кого больше. Теперь ясно?  — Ясно, — киваю. — А часто такое бывает? Я на стольких прослушиваниях был, и ни разу…  — Так на них не ты ходил, а какой-то левый приличный мальчик, — Миша перебивает меня и делает вид, что поправляет галстук. — Ещё и трясся, небось? Где уж вам с мастером друг друга заметить.  Опускаю глаза, вздыхаю, отбиваю какой-то ритм пальцами по столу. Зайцев прав, конечно, только вот — как перестать трястись? Это ж не просто сходить за хлебом, тут судьба решается.  — Ты спроси себя: если я боюсь — у меня может получиться лучше или хуже? Если ответ «да», можешь продолжать, а если нет… — он снова достает из сумки пакет и допивает его содержимое. — Ищи возможности бороться со страхом, используй их все как тренировку.  Мы замолкаем, макаем остатки картошки в баночку с соусом, допиваем чай. В зале по-прежнему шумно: за соседним столиком смеются подростки, сотрудники выкрикивают номера заказов. Ловлю себя на мысли, что мне не хочется уходить — не хочется, чтобы этот странный вечер заканчивался.  — Слушай, — начинаю я, когда мы всё-таки выходим на улицу, — я понял, что ты имел в виду, когда говорил про мастера.  Миша закатывает глаза, наверное, хочет возмутиться — мол, мы трепались об этом весь вечер, а ты понял только сейчас, — но я продолжаю: — Понял, потому что поймал этот контакт с тобой. Если бы ты набирал курс, я бы сделал всё, чтобы у тебя учиться.  Он хмурится, отводит взгляд и недолго молчит, а потом упрямо отмахивается:  — Брось. Какой я тебе мастер? Обычный алкаш.  — Не скажи. Ты мне здорово мозги вправил. Я вообще по-другому на всё это посмотрел. Спасибо.     Перед глазами снова появляется помятая пачка, мы закуриваем и медленно идем в сторону метро. Надо ехать домой. Мама, наверное, настрочила сообщений тридцать — я так и не включил мобильный после прослушивания.  — Ладно, тогда дам ещё один совет. Банальный до ужаса, но всё же… Будь собой, Гриша Хромов. Берут не тех, кто идеально читает программу. Берут странных, особенных — тех, кто не боится отличаться.  — А если ещё не понял, чем отличаюсь? — голос звучит чуть тише, чем мне хотелось бы.  — Не тупи, парень, — посмеивается Зайцев. — Я читаю здесь каждый день. Знаешь, сколько таких поступающих меня слушает? А ужином накормил только один. На прощание он хлопает меня по плечу, а потом уходит, и я какое-то время смотрю ему вслед, жалея, что не взял номер телефона. 

 

Все выходные подбираю произведения для новой программы. Миша сказал, надо брать то, что нравится мне, поэтому я с удовольствием перечитываю любимых авторов. У меня будто открывается новое дыхание, и подготовка становится не дежурным занятием, где нужно выучить огромный объем текста, а поводом хорошенько повеселиться. В конце концов, я ведь и правда никогда не был «приличным мальчиком». Прогуливал школу, курил в туалете на третьем этаже, а привычка опаздывать приклеилась ко мне ещё в начальных классах. Почему я решил играть именно эту роль?  Наверное, так было проще. Всегда проще спрятаться за искусственно созданным образом — идеально выверенным, вызубренным. Никто не увидит тебя настоящего, а значит, и ранить по-настоящему не сможет. Отказы на прошлых прослушиваниях были не моими, они принадлежали парню в костюме, роль которого я играл — и, может, поэтому мне не было так уж больно. Шарик тихонько сдувался, а не лопал, оставаясь в руках разорванными лоскутками моей самооценки.  Брожу по комнате, представляя, как покажу комиссии себя настоящего. Вот в этой дурацкой футболке с толстым котом и в кедах, как у алкаша с Арбата. Расскажу то, что мне нравится. Увижу в них обычных людей, а не небожителей, от которых зависит моя судьба. И позволю им увидеть себя. Останавливаюсь у зеркала — заглядываю в глаза, вижу в них предательские огоньки страха.  Не поэтому ли я захотел быть актёром? Становиться кем-то другим, прятаться за ролями и масками, даже не пытаться разглядеть настоящего Гришу Хромова. По спине бегут мурашки, и я вздрагиваю, чтобы их прогнать. Ладно. Пора выходить на смену.   Хватаю папку с распечатками текстов, сую в рюкзак, натягиваю худи поверх футболки. На кухне мама успевает сунуть мне в руки яблоко и поцеловать в щёку.  — Гриш, я всё забываю спросить, — спохватывается она уже в коридоре. — Ты видел, в Щуке открылся набор ещё в одну мастерскую? Отправил бы видео.   Я замираю. Слова ощущаются как реальный шанс и в то же время бьют наотмашь — заставляют столкнуться со всеми страхами одновременно. Это ведь придется снимать новое видео, читать новую программу… И все-таки хорошо, что мама мониторит процесс моего поступления. Меньше шансов слиться.    Смена проходит незаметно. Народу в понедельник немного, только несколько офисных заходят на ужин. Делаю облепиховый чай и изучаю сайт Щуки. И правда — ещё одна мастерская открыла набор позже обычного. Странно, конечно, но такое иногда случается. Фамилию мастера даже гуглить не нужно— это очень известный артист. Мама до сих пор пересматривает фильмы с его участием и от души смеётся. Мне он очень нравится.   Время близится к закрытию, гости начинают расходиться, Наденька убирает столики и собирает последние чаевые. Ловлю её улыбку, а в голове всплывает пятничное: «если не поступишь, можем ставить спектакли прямо здесь». Обычно я записываю видео дома, на фоне белой стены, но что, если поменять не только программу, но и привычные декорации?   — Надь, — смущённо улыбаюсь, когда она снимает с себя фартук и вешает за стенкой у бара. — Ты не торопишься?  Она смотрит на меня и с недоверием тянет: — Если ты задумал инвентаризацию, то ужа-а-асно тороплюсь!  — Нет-нет, — машу руками. — Я хочу остаться и снять пару видео для поступления. Можешь помочь?  Вижу, как её глаза загораются.  — Конечно! Всегда хотела просмотреть, как это делается.  Вместе мы выставляем свет на маленькой сцене. Я остаюсь в худи, потертых джинсах и кроссовках — правда в кадре их не видно. Назло взъерошиваю волосы и вручаю Наде свой телефон.  — Снимай вот так, хорошо? — показываю, как построить кадр.  — Дуй на сцену, — смеётся она. — Я умею снимать видео.  Вздыхаю и поднимаюсь по маленьким ступенькам. До того, как начинается съемка, встряхиваю руки, чтобы сбросить напряжение, делаю разминку для губ и проговариваю пару скороговорок. Надька хихикает, но ничего не говорит.  Ума ни приложу, почему решил попросить её остаться. Мог бы соорудить штатив из стола и пары стульев, прижать его бутылкой из бара — и не пришлось бы краснеть перед коллегой. Но она уже здесь. Переживаю, боюсь, но решаю, что это будет первой тренировкой в борьбе со страхом.  — Ладно. Поехали, — тяну я, и Надя нажимает на кнопку. — Здравствуйте! Меня зовут Григорий Хромов, Москва, 19 лет. Я… Чёрт, давай заново. Не придумал, что скажу в начале.  Она кивает и спокойно нажимает на паузу. Тереблю рукав, из которого торчат крошечные нитки, опускаю взгляд в пол, бормочу какие-то слова. Что я там говорил раньше? По-моему, сразу начинал рассказывать прозу.  — Готов, — кусаю губу и заставляю себя улыбнуться. — Здравствуйте! Меня зовут Григорий Хромов, мне 19 лет, город Москва. Я очень хочу попасть в вашу мастерскую, и буду рад найти в ней своего мастера, — делаю паузу, смотрю прямо в камеру. — Сергей Довлатов, Чемодан.  И я читаю. Местами хмурюсь, брожу по сцене, посмеиваюсь. В какой-то момент Надя не выдерживает и начинает хохотать, запарывая очень неплохой дубль. Сначала хочу обидеться, но потом расплываюсь в довольной улыбке — она смеётся не над тем, как плохо я играю. Просто мне действительно удалось её развеселить. Потом я завариваю нам по большой кружке чая, приношу с кухни два куска торта — сегодня мы заслужили. Заваливаемся на диван в углу и пересматриваем готовые видео. Часть дублей удаляю сразу, но с удивлением понимаю, что мне даже есть из чего выбирать.  — Я бы взяла вот этот, — твёрдо говорит Надя, слизывая с ложки остатки крема. — Ты здесь такой искренний.  Откидываюсь назад, закидываю руки за голову, улыбаюсь. Приятное ощущение — будто поработал на славу, сделал всё, что от меня зависит.  Монтирую по дороге домой, прямо с телефона. Просто объединяю понравившиеся отрывки в одно видео, логинюсь в личном кабинете абитуриента и нажимаю «отправить». Знаю, что так не делается, но в порыве захожу на странички мастерских, из которых мне так и не ответили, и скидываю видео им тоже. Хуже не будет. Шумно выдыхаю. Смотрю по сторонам. В вагоне метро людей совсем мало, в ярком свете их лица кажутся усталыми и сонными. Кто-то читает книгу, кто-то прикрывает глаза и прислоняется к поручню. Забавно: для них вечер совершенно обычный, а я чувствую себя обновленным, словно начал совершенно другой жизненный этап.    На следующее утро проверяю почту раньше, чем иду чистить зубы. Пусто. Захожу в личный кабинет — без изменений. В прочем, вряд ли члены комиссии смотрят видео по ночам, так что расстраиваться я не спешу. Но так проходит целый день. А потом ещё один. И ещё. Я заставляю себя не обновлять страницу каждые полчаса, но палец все равно предательски тянется к кнопке.  В кафе скучно. Наденька в отпуске, Игорь опаздывает на смену — наша общая черта. Я только и делаю, что жду, сидя за стойкой продолжаю читать Довлатова и даже берусь за Джона Фаулза, чтобы добавить в программу что-нибудь драматичное. Сдаваться не собираюсь.  Письмо приходит на четвёртый день.  Бросаюсь к телефону на звук уведомления, пытаясь убедить себя, что это просто реклама — ничего важного, — но в этот раз ошибаюсь.  «Здравствуйте, Григорий! Благодарим за отправленное видео. Приглашаем на первый тур. Выбрать дату вы сможете в личном кабинете…» Сердце бешено стучит, но я вижу, что это не та мастерская. Это МХАТ, куда я отправил на удачу и за компанию. Радуюсь — честное слово. И всё-таки чувствую, что на самом деле ждал ответа от кого-то другого.   

***

— Григорий Хромов, 19 лет, город Москва, — я говорю громко и чётко, пытаясь дышать не слишком часто.  В комиссии четыре человека: сам мастер — заслуженная артистка лет семидесяти, двое преподавателей и студент четвёртого курса. Стою перед ними в футболке с котом. Не собирался снимать толстовку, просто в коридоре снова стало очень жарко.  Передо мной программу прочитали уже трое. Их слушали хорошо, не давали никаких заданий, но и не перебивали. Молча делали пометки в своих блокнотах.  — Давайте начнем с прозы, Григорий. Что вы приготовили?  — Сэлинджер подойдет? «Над пропастью во ржи»? — Вижу, как удивленно поднимаются брови мастера. — Ещё Довлатова могу или Гришковца.  — Любопытный набор, — она посмеивается, переглядываясь с преподавателями. — Читайте Сэлинджера.  Опускаю глаза, ковыряю пол носком кроссовка.  — «По субботам у нас всегда бывал один и тот же обед, — начинаю чуть лениво. — Считалось, что обед роскошный, потому что давали бифштекс». Читаю легко. Так, словно просто рассказываю им о распорядке дня в пансионе, где живу сам. На каких-то пару минут становлюсь Холденом, сую руки в карманы, нарочно растягиваю слова. Дочитываю до игры в снежки, но меня мягко останавливают.  — Спасибо. А теперь давайте другую прозу, любую, на ваш выбор. Только прочитайте так, будто пытаетесь соблазнить девушку.  Я оглядываюсь по сторонам — в пятёрке, с которой я зашел в аудиторию, одни парни. Преподаватели — тоже мужчины. Остается мастер. Внутри себя сгораю от смущения, но все же запускаю пальцы в волосы, поднимаю одну бровь, делаю пару шагов вперед. Одной рукой опираюсь на стол, склоняюсь ближе. В голове проносится: «Меня либо с позором выведут из училища, либо пропустят во второй тур». Стараюсь не слишком сильно походить на Прохора Шаляпина и с ухмылкой начинаю:  — «Я и сейчас одет неважно. А раньше одевался ещё хуже». Черт его знает, почему в голову пришла именно эта проза. Наверное, просто готовил её дольше остальных, вот она и всплыла в стрессовый момент. В любом случае — комиссия просто катится со смеху. Я читаю, делая свой голос томным, подмигиваю, вскидываю брови. Держусь до конца, пока хватающийся за живот преподаватель пластики не машет рукой, прося остановиться.  — Спасибо, — говорит мастер, вытирая слезы смеха белым платочком. — Можете садиться, Григорий.  Я возвращаюсь на стул. Парни отводят взгляд, ухмыляются себе в колени. Не понимают, как реагировать на моё выступление. Да, пококетничать с пожилой актрисой здесь удалось далеко не каждому.  Спустя двадцать минут сидим в коридоре, ожидая результатов тура. Волнуюсь, как и все остальные, но сегодня знаю точно: я получил удовольствие от процесса. Сделал всё, что мог. Была бы возможность вернуться на час назад — прочитал бы точно также, не изменил бы ни одной интонации.  — Из последней пятерки во второй тур проходит только Хромов, — громко объявляет студент. — Остальным удачи в будущем.  Меня бьёт током. Оборачиваюсь на парней, они пожимают плечами, и расходятся. Получается — прошёл. Заметили. Сработало. В висках стучит, губы сами растягиваются в улыбке.  — Григорий, второй тур завтра в одиннадцать. Мастер просит приготовить что-нибудь лирическое, чтобы посмотреть на вас в разных образах.  —   Да, без проблем, — киваю, как будто каждый день читаю лирику.  Выхожу на улицу, прислоняюсь виском к холодному стеклу двери. Чувствую себя абсолютно пустым, выжатым, выдавшим всё, на что был способен. Снова бреду на Арбат. Хочу увидеть Зайцева. Может, попросить совета по поводу завтрашней лирики. Но его там нет.  Минут двадцать топчусь у памятника Окуджаве, выкуриваю сигаретку на «нашей» скамейке, а потом сдаюсь и иду дальше — через всю улицу. За театром Вахтангова зачем-то заворачиваю в переулок и дохожу до Щуки. Глазею на серое здание. Неужели они не ответят?  До майских остается всего неделя, снега на газонах уже нет, кое-где проклёвывается зелёная трава. Расстегиваю куртку, снимаю капюшон, прислоняюсь к забору, снова закуриваю. У крыльца не толпятся абитуриенты — значит, никаких прослушиваний сегодня нет. Остается только ждать.    Весь вечер перебираю лирику. Блок, Есенин, «Лиличка» Маяковского… Неплохо, но всё кажется не тем. Многое знаю наизусть из прошлой программы, могу использовать, если захочу, но почему-то чувствую, что есть что-то ещё. Другое, моё, идеально подходящее. Когда стрелки переваливают далеко за полночь, натыкаюсь на «Реквием» Цветаевой. Учу наизусть с четвёртого прочтения — больше не думаю. Почему-то чувствую, что мастеру это должно понравиться.  Оказываюсь прав. Читаю стихи без улыбки — так, что голос начинает дрожать на особенно сильных моментах. Воздух вокруг становится густым, время замирает, в аудитории становится так тихо, что слова эхом отлетают от стен. В этот раз меня просят прочитать прозу Гришковца, басню, рассказать о том, чем я занимаюсь. Приглашаю всех присутствующих в кафе, хвалю пиццу и блинчики со сгущёнкой. Все снова смеются.  В коридоре не волнуюсь. Знаю, что пройду в третий тур. Когда студент называет моё имя, с улыбкой благодарю и жду комментариев, но сегодня их нет. Значит, завтра могу быть любым. Читать то, что захочу. Но было бы здорово снова всех удивить.    — Григорий, — зовёт преподаватель по вокалу на третьем туре, — вы поёте? Может, сможете исполнить какую-нибудь песню?  — Почему нет? — Улыбаюсь. — А хотите, сыграю?  Я киваю на гитару, стоящую в углу, и члены комиссии пожимают плечами. Беру инструмент и мягко перебираю струны, давая пальцам привыкнуть. Смотрю на мастера — пытаюсь уловить её настроение. Чего она хочет? Снова что-нибудь лиричное или «Сектор Газа»? А почему бы не то и другое вместе?  — «Майская ночь и меня освещает луна. Мысли мои о тебе разбудила она. Может, сейчас ты не спишь…» Не могу похвастаться идеальным вокалом, но точно знаю, что попал как минимум в половину нот. А ещё — мне нравится эта песня, так что пел я очень душевно. И слушали хорошо. Первый куплет и припев полностью, только потом попросили остановиться.  Ожидание в этот раз занимает куда больше времени. Следующий этап — конкурс, поэтому комиссия должна дослушать всех поступающих. Просто жду.  — Привет, Гришань, — ко мне подсаживается Вика, рыжая девчонка, с которой я виделся в Щепке. — Говорят, ты блистаешь?  Я смущённо улыбаюсь, а она заливисто смеётся.  — Пойдем покурим? Здесь слишком душно.  Выходим на улицу, едва накинув на плечи куртки. Весна приходит в город в полную силу, солнце припекает макушку. Знаю, что такая погода обманчива и раздеваться рано, но все равно радуюсь первому теплу.  — Вряд ли меня возьмут, — задумчиво тянет Вика, стряхивая пепел. — Они вчера взяли трёх рыжих. Да и люди здесь какие-то…  Она чуть понижает голос и косится на трех высоченных девчонок в мини-юбках — они стоят неподалеку, клацая длинными ногтями по экранам телефонов последней модели. Хмыкаю и понимаю, что рыжая права. Контингент поступающих сюда какой-то… Не такой, как мы, что ли.  Я привык, что в коридорах все болтают, обмениваются впечатлениями, а тут — тишина. Неожиданно в голову приходит мысль: что, если я выбираю не только мастера, но и людей, с которыми проведу четыре года бок о бок?   — В общем, я не расстроюсь. У меня завтра третий тур в Щуке — вот туда я на самом деле хочу.  В сердце неприятно колет — значит, там уже третий тур. Приглашений можно не ждать. Глубоко затягиваюсь, но расстроиться, как следует, не успеваю. Телефон одной из девиц вибрирует, она что-то шепчет и все трое возвращаются в здание училища. Мы с Викой как-то одновременно вскидываем брови и посмеиваемся — судя по всему, им написали, что скоро будут объявлять результаты. Могли бы позвать и нас.  — Называть буду фамилии тех, кто проходит на конкурс, — громко говорит темноволосая студентка. — Сначала девочки, потом мальчики. Все по алфавиту.  Вика не проходит. Это становится понятно очень быстро — она девочка, её фамилия на букву «А». Но она продолжает стоять рядом, и за это я очень благодарен. Из трех девиц в мини проходит только одна — она радостно визжит, пока её подруги заливаются слезами.  — …Таланов, Федотов, Хромов. Остальным спасибо и удачи. Конкурс в июне, дату вам сообщат позже.  Рыжая крепко меня обнимает, повисает на шее, и я широко улыбаюсь. Приятно, что кому-то не всё равно. Первый конкурс. Так высоко я ещё не забирался. Это ощущение пьянит, взрывается сотней фейерверков.  Пока Вика переодевается, достаю телефон — хочу написать маме, но в почте меня ждет новое сообщение.  От приемной комиссии Театрального института имени Бориса Щукина. «Добрый день! Спасибо за видео-визитку. Приглашаем на третий тур, который состоится завтра в 16:00…» Прислоняюсь к стене. Рвано выдыхаю.  Я слышал истории ребят, которых пропускали по видео так высоко. Но никогда не думал, что это может случиться со мной. Обновляю почту несколько раз — жду сообщения типа: «Простите, это ошибка, мы писали другому абитуриенту». Но оно не приходит.   Когда Вика появляется в коридоре, сую телефон ей в руки. Вижу, как округляются зелёные глаза, а губы растягиваются в улыбке.  — Купи лотерейный билет, Хромов, — смеётся она. — Ты сегодня нереальный счастливчик.  Кажется, у меня отнимается язык, потому что я только хлопаю глазами, снова и снова перечитывая письмо. Третий тур. В Щуке. Завтра.  — Выходи из транса, — Вика хихикает и машет ладонью перед моим лицом. — Давай встретимся пораньше? Здорово, если рядом будет хотя бы один друг. 

 

Такого аншлага я не видел ни в одном училище. Стоим перед входом, ждём, когда запустят нашу десятку. Ребята сидят прямо на бордюре, повторяют текст, обмениваются смешными историями из театральных студий.  По толпе проходит слух, что мастер слушает сам. Очень строго. Из предыдущих групп прошло меньше половины, остальных слили — даже не просили дождаться завершения тура. Переглядываемся, судорожно выдыхаем, стараемся бодриться. В конце концов, всё зависит от нас. Будем выкладываться по максимуму.  Я знаю, кто будет за столом, и всё равно вздрагиваю, когда его вижу. Виктор Сергеевич Абдулов. Легенда советского кино. Его твёрдый голос и усталый взгляд возвращают в детство, к маленькому телевизору, у которого мы валялись всей семьёй по выходным.  Он чем-то похож на Мишу Зайцева. Чем-то — на моего деда со старых фоток в альбоме. Разглядываю его украдкой, пока другие ребята читают программу. Вздыхает, переглядывается с преподавателями. Просит показать «что-нибудь другое».  — Хромов Григорий. Ваша очередь.  Откашливаюсь, выхожу в центр аудитории. Чувствую, как становится тихо. Знаю, что нужно начинать говорить, но почему-то слова не идут. Стою, как дурак с круглыми глазами.  — Ну, чего вы молчите? — Спрашивает Абдулов. — Начинайте с прозы.  — Д-да, — киваю я. — Хорошо. Сергей Довлатов, «Чемодан».  Читаю… не то, чтобы плохо. Но как-то по заученному. Всё повторяю себе, что нужно просто расслабиться, взять себя в руки, но выдаю слова на автомате. Самому кажется: без души.  — Другое что-то есть у вас? Драматическое.  Какого-то чёрта вспоминаю старую программу. Сразу понимаю, что ошибся. И всё равно начинаю читать про небо над Аустерлицем. Отрывок неплохой, я тоже хороший — по отдельности. Вместе какая-то лажа.  — Ладно, ладно, — мастер трет лицо руками. — Давайте стихи.  — Виктор Сергеевич… — шумно выдыхаю, беру себя за локоть. — Можно, водички попью? Перенастроюсь. Одна минута.  Абдулов чуть наклоняет голову, поднимает брови, кивает на кулер. Проходя мимо ребят, ловлю поддерживающий взгляд Вики, но с пластиковым стаканом в руках чувствую себя абсолютным придурком. Ну кто ещё прерывал прослушивание, чтобы попить?  С другой стороны… я уже сделал максимум ошибок. Выбрал не то произведение, плохо прочитал, потратил время мастера. Что мне терять?  — Готов, — улыбаюсь, показывая верхние зубы. — Ролан Быков. «Ничего не прошу», — дожидаюсь кивка и, смотря Абдулову прямо в глаза, начинаю.  «Ничего не прошу, я прошу только ясности. Я хотел бы без фальши прожить свой оставшийся срок».  Сегодня я как никогда знаю, что профессия актера субъективна, что, если я не понравлюсь тут, — это не значит, что я плохой, но мне так нужна эта чёртова ясность. Так нужно, чтобы кто-то сказал простое и твёрдое «да» или «нет».  Произношу последнее слово, и в аудиторию снова приходит напряженное молчание. Шумно дышу. Смотрю на Абдулова. Вот я — весь, целиком. Если надо — берите, а нет — просто скажите об этом прямо.  — Под конец включили артиста, а так — недурно. Прочитайте два последних четверостишья ещё раз.  Шесть раз. Шесть раз я повторяю эти восемь строчек. Мастер поднимается из-за стола, прикрикивает, просит читать плохо, но сделать это от себя. Я злюсь, но в конце нащупываю и получаю спокойное:  — Во-о-от, — он медленно кивает. — Спасибо, Григорий. Следующий готовится…  Сажусь рядом с Викой абсолютно пустой. Будто вагоны разгружал, честное слово. Она еле заметно толкает меня плечом, и я благодарно улыбаюсь. Рыжая была права: здорово, что рядом — друг.  В коридоре, в ожидании вердикта, кто-то затягивает песню из старого фильма — одного из тех, в котором играл Виктор Сергеевич. Понравится это ему или нет, уже не думаю. Просто подхватываю и пою эти добрые вечные слова вместе с ребятами. На глаза наворачиваются слёзы. Последние дни вымотали, не оставили никаких сил на дальнейший путь. Если бы конкурс был завтра, я бы остался валяться в постели и никуда не пошел.  — Власенко — конкурс! — Громко говорит преподаватель, выглядывая из чуть приоткрытой двери.  Мы с Викой держимся за руки. Переглядываемся. Вижу, что её нижняя губа дрожит, собираюсь обнять, но…  — Анисимова, Борисов, Хромов, зайдите на разговор с мастером.  Дёргаюсь от того, как сильно в мою ладонь впиваются ногти подруги, но внутренне собираюсь и завожу её в кабинет.  Абдулов сидит за столом, перебирая записи. Когда мы оказываемся перед ним, он поднимает глаза, вздыхает и устало улыбается:  — Тянуть не буду, ребята. Для вас — тоже конкурс, но вы на грани. Мы сомневались до последнего. Видно, что-то есть, так что… — Он разводит руками. — К июню выучите отрывок из «Метаморфоз» Овидия. Любой, на ваш выбор. Посмотрим, на что вы способны.  Пространство аудитории покрывается густым туманом, я перестаю четко видеть и понимать происходящее. Кажется, бормочу слова благодарности. Кажется потом, выйдя из кабинета, Вика повисает у меня на шее и молча всхлипывает. Прихожу в себя уже позже, закуривая сигаретку за забором училища.  — Ты когда-нибудь читал этого Овидия? — Спрашивает рыжая, и я отрицательно кручу головой. — Хорошо, что до конкурса пара месяцев. Успеем выучить. Если хочешь, можем встретиться, попробовать поработать вместе…  Она болтает что-то ещё, но я не слушаю. Просто не могу сосредоточиться — в голове стучит мысль: «Я прошел на конкурс в Щуке». Мастерская Абдулова. Когда он позвал нас на разговор, мне казалось, мы услышим что-нибудь вроде: «Вы очень хорошие ребята, но вам нужно ещё поработать». Надеялся только, что после этой фразы все выйдут из аудитории, и я смогу сесть, положить голову на парту и… не знаю, может, даже разреветься.  Вика вызывает такси — говорит, нет никаких сил. Хорошо её понимаю, но всё равно тащусь на Арбат — благо, от Щуки до памятника Окуджаве метров пятьсот, не больше. Но Миши снова нет. Начинает казаться, что его вообще никогда не существовало. Просто от нервов разыгралась фантазия, и я выдумал человека, который смог мне помочь.  Снимаю куртку, недолго курю на лавочке, а потом отправляюсь домой — гуглить, что такое эти «Метаморфозы».    Дни, наполненные работой и подготовкой к конкурсу, тянутся как жвачка, но потом, когда я оглядываюсь на них спустя два месяца, кажется, что они пролетели пулей. Выучить нужный отрывок я успел, обрести уверенность и решить, что готов на сто процентов — нет.  Конкурс во МХАТе начинается раньше, и программу к нему я решаю не менять. Продолжаю быть тем же весёлым парнем, который то и дело смешит мастера и преподавателей. Другие ребята это замечают, и мне начинает казаться, что я им не нравлюсь. Прямо этого никто не говорит, но я чувствую жгучие взгляды между лопаток, когда читаю Довлатова.   Обычно конкурс занимает несколько дней, и под конец второго я чувствую себя уставшим. Не от работы — от людей. Раньше, когда мама говорила о «тяжелой энергетике», я закатывал глаза. Теперь не буду. Смотрю на ребят: каждый из них талантлив, все показывают невероятный результат, но держатся как-то по-отдельности. Может, командный дух придет к нам позже, уже во время учебы?  Периодически думаю, как это будет в Щуке? Почему-то кажется, что сложнее, болезненнее, что придется переступать через себя. Это сильно пугает, но и разжигает неподдельный интерес. Хочу знать, на что я на самом деле способен.  Но и здесь, во МХАТе, я получаю огромное удовольствие. Вижу отдачу от мастера и членов комиссии — они смеются, хвалят, дают дополнительные задания. Впервые за два года поступления у меня начало получаться, я нащупал то, что работает, но… что, если я снова притворяюсь? Что это новая маска — весёлого парня, балагура, хулигана? Она определенно идёт мне больше, чем предыдущая, и всё-таки я не уверен, что в ней много меня настоящего. А может, нужно примерить десятки таких масок, чтобы понять, кто я на самом деле?  Сегодня была оценка вокала и пластики, очередные этюды и задания. Самое сложное уже позади, завтра коллоквиум, где будут смотреть на общие знания о театре, литературе и кино. Говорят, что все решения уже приняты, и этот разговор — простая формальность. Но я, конечно, всё равно волнуюсь.  Выхожу из аудитории самым последним и чуть вздрагиваю от вибрации телефона, зажатого в руке. Сообщение от Вики.  «Конкурс у Абдулова завтра в 15:00».  Два экзамена в одно и то же время. Чёрт. Мне что теперь, разорваться?  Нервно сглатываю, опускаюсь на скамейку в коридоре. Упираюсь локтями в колени. Прячу лицо в ладонях. Не думал, что придется делать выбор. Тем более — так быстро.  Может, у меня получится договориться с кем-то из ребят и мне дадут пройти первым? Вспоминаю их недружелюбные лица. Дадут, конечно. Потом догонят и ещё раз дадут.  — О, Хромов! — Из-за угла появляется один из членов комиссии.  — А мы только что говорили о вас. Нам нравится, что вы показываете.  Вижу его открытую улыбку, и невольно улыбаюсь тоже. Где-то за окном сигналят машины, одна из ламп начинает мигать и потрескивать. Я уже собираюсь начать благодарить, но он продолжает:  — Скажите, вы ведь прошли на конкурс в Щуку, правильно?  — Да, — говорю. — В мастерскую к Абдулову.  — Два конкурса в одно время, а? — Преподаватель поднимает брови и подаётся вперед. — Что думаете делать?  — Не знаю… Наверное, попробую успеть и туда, и туда, — я теряюсь в своей неуверенности. — Если ребята пропустят меня вперёд…  — Послушайте, — он обрывает меня на полуслове и говорит чуть тише, чем раньше, — Решение уже принято. Завтрашний коллоквиум — формальность. Если вы не пойдете в Щуку, то услышите свое имя в списке поступивших на бюджет. Но, если пойдете, покажете незаинтересованность. А мы должны быть уверены, что вы выбираете нашу мастерскую.  Он хлопает меня по плечу, просит хорошо подумать над его словами. Благодарю, киваю и просто смотрю, как он уходит. То есть… я узнал о поступлении вот так? Полушёпотом в пустом коридоре? Ни тебе нервов в ожидании своей фамилии, ни радостных криков друзей. Буднично, без эмоций. Мне нужен свежий воздух.  Ладно, Хромов. Спокойно. Что только что произошло? Сбылась мечта всей твоей жизни. Я шёл к этому — сколько? — три года, если не больше. И вот, наконец, дошёл. Не нужно больше выпрыгивать из штанов, доказывать, что я лучший. Просто приехать сюда завтра, не подвести доверие и всё. Всё!  Оглядываюсь по сторонам. Вокруг настоящее лето. Деревья покрылись зелёной листвой, на клумбах распустились цветы, девушки надели короткие юбки. А красиво, чёрт возьми! Приеду домой, расскажу маме, она будет в восторге. Наденьке расскажу, Вике… Блин.  Вика ассоциируется со всем, от чего мне придется отказаться. Нет, она за меня обрадуется, но мы ведь два месяца вместе учили Овидия. Вспоминаю о ней, об остальных ребятах, с которыми мы пели, болтали на бордюре у училища, делились планами на дальнейшую жизнь.  Достаю сигарету из пачки, щелкаю зажигалкой. Абдулов. Я включал его фильмы на сменах в баре каждый день с тех пор, как он дал мне шанс. Вспоминал его советы. Читал биографию, интервью, смотрел видео — всё, что смог найти. Думаю о мастере из МХАТа. Она хорошая, такая же заслуженная-перезаслуженная, но я ни разу не загуглил её фамилию.  Получается, теперь я должен выбирать? На одной чаше весов предсказуемый успех. На другой — возможность и шанс. Это выбор между гарантией и мечтой, умом и сердцем, правильным и… простым. Пойти туда, куда берут, — просто. Рискнуть — наверное, правильно.  Сомневаюсь всю ночь. Ворочаюсь, не сплю до утра. То кидаюсь повторять «Метаморфозы», то отбрасываю их в сторону и пишу Вике, что завтра не приду.  Сообщение так и не отправляю. Вообще никому не говорю о разговоре с преподавателем. Боюсь услышать совет — любой, в сторону каждого из решений.  Уже под утро, любуясь рассветом, наконец выключаю разум. Пишу рыжей, что буду ждать её у входа. Засыпаю с улыбкой. 

***

— Я сейчас в обморок упаду, Гриш, — Вика жмётся ко мне, и я чувствую, как сильно она трясется. Вибрирует, как старенький кнопочный телефон.  Беру за руку, пытаясь успокоить, но получается плохо — я и сам боюсь точно так же. Вокруг тихо, все переговариваются еле слышным шёпотом. Мы стоим полукругом, плечо к плечу, двадцать пять человек. Десять минут назад в коридоре назвали наши фамилии, попросили подняться на сцену и ждать объявления мастера.  Столько же ребят остались в аудитории. Мы с рыжей сразу догадались: возьмут либо их, либо нас. Теперь переживаем не только за себя, но и за остальных — успели познакомиться и сдружиться.  Конкурс у Абдулова растянулся почти на неделю, каждый день — как целая жизнь. Этюды, импровизация, работа в группах. Уходили измотанные, выжатые, но счастливые. Приходили нервные, с красными глазами, готовые ко всему. Я ни разу не опоздал. Ни разу не пожалел о решении пропустить конкурс во МХАТе. Они, к слову, даже не звонили. Поняли и так.  Снова смотрю на ребят. Всё бы отдал, чтобы продолжить учиться с ними. Как ни крути, а это была лучшая неделя в моей жизни. Даже если не возьмут — это того стоило.  В зал медленно стягиваются преподаватели. Переглядываемся, задерживаем дыхание. Наташа — она стоит справа от меня — тоже хватает за руку. Вижу, что и остальные держатся друг за друга. К горлу поднимается ком.  Виктор Сергеевич заходит последним. Встает перед нами, взглядом проходит по каждому. Заглядывает в глаза. Время тянется мучительно медленно. В тишине зала слышу, как он набирает воздух в легкие и спокойно говорит:  — Ну здравствуй, — делает небольшую паузу и, улыбаясь, добавляет: — курс. Молчание длится ещё секунды две или три, а потом зал взрывается криками. Мы всхлипываем, обнимаемся. Кто-то затягивает припев той самой песни, уже ставшей нашим гимном, и мы подхватываем её с громкими аплодисментами и радостным смехом.  Абдулов широко улыбается, дает нам несколько минут, а потом жестом просит послушать. Затихаем мгновенно.  — Помните, что там, за дверями этого зала, остались талантливые ребята. Многие из них тоже были достойны, но я выбрал вас. Не подведите. Себя, меня, их. Учитесь так, чтобы никто не пожалел об этом решении.  Едва сдерживаю слезы. Чувствую, как внутри крепнет обещание — работать в полную силу, всегда помнить эту минуту, не дать повода в себе усомниться.  — Мы отправим вам списки литературы для подготовки. А теперь — на улицу, вас там уже ждут. До встречи в сентябре.  Дважды повторять нам не нужно. Срываемся с места шумной толпой, бежим вниз по лестнице, вылетаем через крепкие деревянные двери, кричим:  — Абдуловцы, Абдуловцы!  Студенты четвёртого курса по старой традиции всех театральных поливают нас шампанским из десятка открытых бутылок. Снова обнимаемся. Слезы уже не сдерживаю. Пусть текут — я такой мокрый от всех этих брызг, что никто и не заметит.  И верю, и не верю. Не могу думать, не могу собрать мысли. Пишу маме всего одно слово, большими буквами с неприличным количеством восклицательных знаков:  «ПОСТУПИЛ!!!!» На экранах, где обычно светятся афиши учебного театра, появляется текст, от которого в груди снова — уже который раз за день — всё переворачивается. «Абдуловцы, добро пожаловать домой!» Именно так я себя и чувствую. Дома. В кругу своих.   Не помню, сколько ещё мы стоим там все вместе — счастливые, охрипшие, опьяненные сбывшейся мечтой. Кто-то продолжает плакать, кто-то смеётся и делает фото. Я прислоняюсь к забору, курю с Викой и кем-то ещё из ребят. Чувствую невероятную, абсолютную благодарность: не только за то, что меня взяли сюда, но и за все отказы, что остались в прошлом. Благодаря им я здесь.  Часа через два все начинают разъезжаться. Сажаю рыжую в такси, крепко обнимаю, от всего сердца благодарю за пройденный вместе путь. А потом по старой привычке бреду на Арбат. Встречи уже не жду, просто хочу соблюсти традицию — покурить на лавочке у памятника, дойти до метро пешком. Сажусь, закуриваю, смотрю, как медленно зажигаются фонари на пешеходной улице.  Дневной жар спадает, дышать становится чуточку легче. Представляю, как проведу остаток каникул. Наверное, доработаю в кафе — потом-то точно придется уволиться, со всей этой учебой на него просто не останется времени. Немного грустно: я привык к нашему бару, разговорам с Наденькой и гостями, но это цена новой жизни. Придется отказаться от чего-то привычного.  — Бросал бы ты курить, парень. Я поднимаю глаза на низкий голос. Он кажется знакомым, и все-таки я ещё не до конца верю в то, что передо мной Зайцев.  Темные джинсы, рубашка с коротким рукавом. Миша гладко выбрит, широко улыбается, выглядит опрятным и свежим, и только старые кеды выдают в нем того самого алкаша с Арбата, встречи с которым я так ждал.  — Что, не узнал? — мужчина садится рядом и хрипло смеётся. — Как твое поступление?  — Поступил. В Щуку, к Абдулову, — выдыхаю я, всё ещё с интересом посматривая на Мишу.  — К Виктору, значит? Да-а, хороший мужик. Вы друг другу подходите, — задумчиво говорит он. — Да не смотри ты так! Мы много лет в одном театре служили. Потом он в кино ушел, а я…  Зайцев осекается, стучит пальцами по скамейке. Молчу. От переизбытка эмоций сегодняшнего дня теряю дар речи, все слова вылетают из головы.  — Я восстановился, кстати, — Миша смотрит куда-то в сторону. — В будущем сезоне роли небольшие, а всё-таки хорошие. Приходи, что ли, на спектакль.  — Приду, — улыбаюсь. — Обязательно.  Он поворачивается ко мне и долго глядит прямо в глаза, а потом спокойно произносит:  — Спасибо, парень.  На прощание Зайцев диктует свой номер, а я даю ему свой. Радуюсь, что больше не придется его искать. Он уходит первым, а я ещё немного сижу один.  Господи, как же странно устроена жизнь. Всего одна фраза может всё перевернуть, заставить думать и действовать по-другому. Если бы я тогда не пошел на Арбат, то ничего этого бы не было. Я не узнал бы, на что способен. Продолжал бы выбирать знакомое. Простое — вместо правильного.  Не знаю, что изменило Мишу. Может быть, наш разговор. А может, он сам нашел в себе силы выбраться. И всё же приятно знать, что его талант теперь смогут оценить не только прохожие и уличные артисты. Выходит, за последние месяцы мы оба нашли свой путь на сцену.  Наверное, это и есть самое важное: не сдаваться, не подстраиваться под ожидания. Потому что — Зайцев оказался прав — берут не идеальных. Берут тех, кто не боится отличаться, быть честным, выбирать не только мечту, но и путь к ней, даже если он сложнее и без гарантий. Теперь я знаю, зачем мне это. Чтобы найти своих — Зайцева, Абдулова, Вику. Ребят с нашего курса. А ещё — чтобы найти себя. Настоящего Гришу Хромова.  Я поднимаюсь на ноги и выбрасываю окурок. Следом за ним в урну летит пустая пачка —может, и правда стоит бросить курить? Знаю, что справлюсь. Сейчас вообще кажется, что у меня может получиться всё. В нагретом воздухе чувствуется свобода, жажда жизни, ожидание перемен. По дороге к метро запускаю пальцы в свои светлые волосы, пытаюсь разлепить пряди, склеившиеся от шампанского. Нужно купить ещё одну бутылку для мамы. И самый красивый букет. Не зря же она с самого детства верила, что я стану артистом.