Бездна взывает к бездне

Юг Франции дышал им в спины жарким дыханием, пропитанным ароматом лаванды и соли. Солнце, опускаясь за холмы Прованса, выжигало небо в оттенки абрикоса и дыма. Воздух густел, как сироп, наполненный треском цикад — их хор сливался с шелестом виноградных лоз, обвивающих виллу словно зеленая броня. Сама вилла, старинная, из песчаника, потемневшего от времени, напоминала испещренную морщинами кожу. Ее ставни, выкрашенные в выцветший индиго, скрипели на ветру с моря, приносящем запах соли — резкий, живой, контрастирующий с нежным дурманом цветов, растущих ковром у порога. Внутри царил полумрак, пробиваемый лучами сквозь витражные окна — синие и багряные блики танцевали на стенах, как призраки забытых баллад. Парадная лестница, вырезанная из дуба, вела в залы с потолками, расписанными фресками: херувимы с облупившимися крыльями смеялись над гобеленами, изображающими охотничьи сцены. В камине, даже в летний зной, тлели угли — Ганнибал настаивал, что дым отпугивает москитов, но Уилл подозревал, что это всего лишь любовь к театральности и нелюбовь даже к малейшему холоду. Каждая комната хранила секреты: потайная дверь за книжным шкафом вела в кабинет с фальшивыми паспортами в ящике стола, а под ковром в гостиной скрывался люк в винный погреб, где в дубовых бочках бродило нечто большее, чем вино. Здесь, под вымышленными именами, они выстраивали жизнь как мозаику: осколки нормальности скреплялись клеем осторожности. На кухонном столе, рядом с корзинкой свежих фиг и бутылкой розового "Côtes de Provence", лежали газеты с вырезанными статьями — упоминаниями о «несчастном случае» у скал в Ментоне. В спальне на втором этаже, где балдахин кровати был сшит из бархата цвета бургундского, висели два портрета: «Жан-Люк» и «Матье» в рамах с позолотой — поддельные фамильные реликвии для любопытных гостей. Даже цветы в вазах были частью мизансцены: черные тюльпаны на консоли, лилии в бронзовых урнах — все ядовитое, все намекающее на избранную эстетику. Ганнибал, как всегда, создавал узор с математической точностью. Он расставлял книги так, чтобы корешки образовывали акростих, раскладывал столовое серебро под строгим углом к свечам. Парфюм Уилла он подбирал с нотами моря и кедра — чтобы заглушить запах пороха, въевшийся в кожу. Даже виноградники вокруг виллы он превращал в живую карту: среди лоз прятались капканы для незваных гостей, а тропинки вели к обрывам с видом на Лазурный берег, где волны разбивались о скалы, словно стирая следы. И когда ночь накрывала виллу, превращая ее в силуэт на фоне звезд, Ганнибал стоял у окна, слушая, как Уилл возится с удочками внизу. Он поправлял складки шарфа на своей шее — даже в жару носил его, как доспехи, — и думал, что их жизнь здесь точь-в-точь как витражи на окнах: сложена из цветных осколков, но стоит приблизиться — и трещины станут видны. Пока что, впрочем, свет падал под правильным углом.

***

— Опять этот цирк с поклонами и фальшивыми улыбками? — Уилл ворчал, стоя перед зеркалом в спальне, пока Ганнибал выравнивал складки его смокинга. — Могли бы просто сказать, что я болен. Или умер. Они бы поверили. Ганнибал приподнял бровь, ловко затягивая шелковый галстук цвета спелого граната. — Смерть — слишком банальный костюм для тебя, mon cher, — его губы, чуть шершавые от ветра с моря, коснулись виска Уилла, пока он поправлял непокорный локон. — Ты создан для роли живого шедевра. Уилл фыркнул, но позволил себе быть скульптурой в руках мастера: замер, когда ладони Ганнибала скользнули по его плечам, сглаживая невидимые морщинки ткани, сжал веки, чувствуя, как теплые пальцы втирают в виски каплю ароматического масла. — Ты превращаешь меня в свою куклу, — пробормотал он, но голос дрогнул, когда Ганнибал прижал ладонь к его груди, словно проверяя ритм сердца. — Кукла не дышит так прерывисто, — ответил он, и Уилл почувствовал улыбку в своих волосах. — И не краснеет, когда я целую здесь… — губы скользнули по шее, чуть ниже, оставляя невидимый след. — Ты как та жаба, что притворяется драгоценным камнем, — проворчал Уилл, отворачиваясь к окну, где закат лизал горизонт малиновым языком. — Только вместо болота — бархат и шампанское. А я… я тут твой аксессуар. Ганнибал провел пальцем по линии его плеча, будто чертил невидимый узор. — Аксессуар? — он наклонился, и его отражение в стекле слилось с силуэтом Уилла. — Ты — центр композиции. Без тебя весь этот «цирк» станет скучнее похоронного марша. Уилл хмыкнул, но позволил Ганнибалу обвить его талию, притягивая к себе. — Если я центр, то почему ты дирижируешь, как маэстро? — его пальцы вцепились в подол смокинга Ганнибала, сминая идеальные складки. — Может, пора поменяться ролями? — Но ты ненавидишь дирижировать, — Ганнибал приподнял подбородок Уилла, заставляя встретиться взглядами. — Ты предпочитаешь импровизировать. Его губы скользнули по челюсти Уилла, оставляя след, словно от раскаленного лезвия. Тот зажмурился, пытаясь подавить дрожь, но рука Ганнибала уже скользила под пиджак, касаясь ребер сквозь тонкую ткань рубашки. — Черт… — Уилл выдохнул, откинув голову. — Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты играешь в эти игры перед выходом. — Это не игра, — Ганнибал прикусил его нижнюю губу, едва ощутимо, как змея, целующая жертву. — Это разминка. Они замерли, Ганнибал поправил галстук Уилла, его пальцы намеренно замедлились у горла, словно проверяя пульс. — Готов? — спросил он, и в его голосе прозвучала та же интонация, что перед охотой. Уилл посмотрел на их отражение — два силуэта в золоте заката, один прямой, как клинок, другой — напряженный, словно натянутый лук. — Как будто у меня есть выбор. Ганнибал улыбнулся, поднося к его губам бокал с вином. — Выбор есть всегда. Например… сжечь этот театр дотла. Или станцевать в его пламени. Уилл отхлебнул, не отрывая взгляда.

***

Оперный театр в Ницце встретил их волной жемчужного света, пронизанного золотыми искрами хрустальных люстр. Воздух дрожал от густого аромата гардений и воска, смешанного с горьковатым оттенком старинных духов — смесь амбры и увядающих роз. Гулкий шепот элиты, перекликающийся с перезвоном бокалов, напоминал жужжание растревоженного улья. «Саломея» Штрауса — выбор Ганнибала, разумеется. Он обожал эту оперу, как обожал скальпель в руке: за безупречную точность, с которой красота рассекала грань между экстазом и распадом. — Идеальный баланс красоты и безумия, — произнес он, поднося к губам бокал с шампанским. Изумрудное кольцо на его мизинце вспыхнуло, отражая пламя свечи. — Как сама жизнь, не находишь, Уилл? Уилл едва сдерживал гримасу. Его ладони, спрятанные в карманах смокинга, сжимались в кулаки в такт щелчкам каблуков по мрамору. «Сливки общества» — банкиры с масляными улыбками, дамы с бриллиантами, впивающимися в прически, словно ледяные когти, — кружили вокруг них, как стервятники вокруг добычи. Их взгляды скользили по Ганнибалу с голодным восхищением, а по Уиллу — с любопытством к диковинке, которую тот приручил. — Роман, вы просто обязаны посетить мой салон в четверг! — воскликнула пожилая графиня, чье лицо, под толстым слоем румян, напоминало пергаментную карту забытых времен. Ее пальцы с когтями-перстнями впились в рукав Уилла, словно хищные птицы. Он стиснул зубы, ощущая, как холодный пот стекает по позвоночнику, но кивнул — автоматически, как марионетка. Ганнибал втиснулся между ними, плавно, как тень. Его ладонь легла на поясницу Уилла, едва ощутимо, но достаточно твердо, чтобы напомнить: ты здесь не один. — Мы будем польщены, мадам Дюваль, — голос его струился, как сироп из ядовитых ягод, — но, увы, в четверг у моего мужа… уроки игры на арфе. Пальцы Ганнибала пропели по спине Уилла тайную азбуку: «Терпи. Всего двадцать минут». Уилл подавил смешок — уроки арфы? Ганнибал всегда находил изощренные способы поддеть его любовь к одиночеству.

***

В ложе, утопающей в бархате цвета венозной крови, Уилл наконец позволил плечам опуститься. Ганнибал расположился в кресле с грацией большого кота, растянувшегося на солнце. Его глаза, полуприкрытые веками, отслеживали каждое движение на сцене — зрачки сузились, когда занавес взмыл вверх, открывая декорации, залитые алым, словно вспоротые артерии. Уилл наблюдал не за певцами. Он изучал Ганнибала: как его пальцы, унизанные кольцами, отстукивали ритм на подлокотнике — не в такт музыке, а в унисон с сердцем Уилла. Как губы шептали либретто на безупречном немецком, обнажая острые клыки в моменты особой жестокости. Как он замер, когда Саломея, обернувшись в седьмое покрывало, запела о желании, что жгло сильнее ада. — Ты смотришь не туда, — прошептал Ганнибал, не отводя взгляда от сцены. Его рука скользнула по руке Уилла, переплетая пальцы в паутину, из которой не было выхода. — Ты смотришь за нас обоих, — Уилл прижал плечо к его плечу, чувствуя, как смех Ганнибала — низкий, словно гул контрабаса — вибрирует в костях. Оркестр взорвался диссонансом, когда Саломея, обливаясь слезами и кровью, прижала к губам голову Иоканаана. Ганнибал повернулся к Уиллу. В сумраке ложи его глаза казались бездонными, как провалы в леднике, но Уилл знал — там плясали искры, которые зажигались лишь при виде страданий, преображенных в искусство. — Нравится? — спросил Уилл, сжимая его ладонь. — Она поет о любви, что сильнее смерти, — голос Ганнибала гудел, как виолончель в руках мастера. — А мы давно переступили ее порог. Уилл не ответил. Он прижал губы к его запястью, где под тонкой кожей пульсировала жила, хранящая секреты, которые они унесли через океан. В этом жесте не было нежности — только клятва, высеченная в плоти. Внизу Саломея затихала под овации, смешанные с отзвуками ужаса. А они оставались в тени, сплетенные руками, как корни ядовитого древа. Аплодисменты гремели, словно гром, но для них это был лишь звук отсчета — пауза перед новой игрой. Пока длилась музыка, они могли притворяться: Ганнибал — рафинированным эстетом, Уилл — его застенчивым супругом. Но партитура уже менялась. Скрипки выли предупреждение, а в кармане Ганнибала тикал хронометр, отсчитывающий минуты до следующего акта. — Твой урок арфы, — пробормотал Уилл, когда свет в зале зажегся, — мы его все же посетим? Ганнибал улыбнулся, поправляя галстук Уилла с движением, которое могло быть как лаской, так и угрозой. — Дорогой, разве ты не знаешь? Наша жизнь — вечный урок. И мы оба — и ученики, и маэстро.

***

Машина — черный Bentley Continental, пахнущий кожей и миндальным лосьоном — ждала их у тротуара, как прирученный зверь. Уилл швырнул пиджак на заднее сиденье, освобождаясь от узла галстука, словно от удавки. Ганнибал сел за руль, поправив манжеты с невозмутимостью хирурга перед операцией. — Твоя Саломея сегодня была особенно… многословной, — проворчал Уилл, тыкая в экран мультимедиа. — Надеюсь, Джонни Кэш тебя не разочарует. Первые аккорды "Ring of Fire" заполнили салон, и Ганнибал слегка сморщил нос, будто уловил запах дешевого виски. — Музыка для ковбоев и бунтарей, — заметил он, плавно трогая с места. Ладонь его легла на бедро Уилла, пальцы впились в мышцу сквозь ткань брюк — нежно, но с намеком на контроль. — Ты все же романтик, Уилл. — А ты — сноб, — парировал Уилл, приглушая музыку ровно настолько, чтобы перекрыть гул мотора. — Джонни пел о том, что огонь может быть и адом, и спасением. Вроде нас. Ганнибал усмехнулся, свернув на набережную, где луна рвала серебром волны. Его большой палец чертил круги по внутренней стороне бедра Уилла, методично, как будто вырисовывая карту побега. — Если продолжить аналогию, то я предпочел бы быть пламенем, а не мотыльком, — произнес он, бросая взгляд в зеркало заднего вида. — О, не сомневаюсь. Ты бы и в аду устроил салон искусств, — Уилл хмыкнул, переключая трек на "Hurt". Хриплый голос Кэша зазвучал исповедью, и он откинулся на подголовник, наблюдая, как огни города скользят по профилю Ганнибала, как нож по мрамору. — Слушай, а если мы все же купим арфу? Ты будешь играть, а я — стрелять в соседей, когда они начнут жаловаться. Ганнибал рассмеялся — низко, глухо, словно звук рождался где-то между ребер. — Ты забываешь, дорогой, что соседи имеют неприятную привычку исчезать, едва мы въезжаем в дом. Его пальцы сжали бедро Уилла чуть сильнее, и тот вздрогнул, хотя давно научился прятать дрожь под слоем иронии. — Тогда, может, заведем еще одну собаку? — Уилл притворно серьезно поднял бровь. — Собаки слишком преданны. Напоминают мне тебя до того, как ты научился кусаться. Машина замедлила ход у виллы, скрытой за кипарисами. Ганнибал выключил двигатель, но не убрал руку. В тишине, нарушаемой лишь сверчками, его дыхание казалось громче музыки. Диалог повис в воздухе, густом от аромата кожи салона. Уилл не отводил взгляда, хотя тьма между ними казалась живой, пульсирующей. Янтарные глаза Ганнибала мерцали, как угли под пеплом, отражая блики уличных фонарей, проплывающих за окном. — Когда-нибудь тебе надоест быть моим маэстро? Ганнибал замер на мгновение — редкая для него пауза, почти признание уязвимости. Потом его пальцы, холодные от ночного воздуха, коснулись подбородка Уилла, повернув лицо к свету, падающему из окна. — Ты спрашиваешь, устану ли я дирижировать нашим дуэтом? — он произнес это с легкой усмешкой, но в уголках губ спряталась тень чего-то серьезного. Его губы опустились на кончик носа Уилла — поцелуй-насмешка, поцелуй-напоминание: «Я люблю тебя». Потом двинулись вверх, к переносице, оставляя влажный след, который тут же охлаждался ветерком от приоткрытого окна. — Или, может, ты боишься, что я перестану видеть в тебе… произведение? — продолжил Ганнибал, его дыхание смешалось с ароматом шампанского и мятных конфет, которые они съели по дороге домой. Уилл фыркнул, но не отстранился, когда пальцы Ганнибала вплелись в его волосы, откинув прядь со лба. Там, под черными завитками, прятался шрам — белая молния. — Ты знаешь, я не твой холст… — начал Уилл, но голос дрогнул, когда губы Ганнибала коснулись шрама. Поцелуй был долгим, почти болезненным в своей нежности, как будто Ганнибал высасывал боль, чтобы заменить ее ядом. — Нет, — прошептал Ганнибал, отстраняясь ровно настолько, чтобы их лбы соприкоснулись. — Ты — партитура. И даже если я устану дирижировать… — его рука скользнула по плечу Уилла вниз, пока ладонь не легла на ребра, как будто ощупывая струны внутри. — …я никогда не перестану слышать тебя. Я люблю тебя, Уилл. Уилл закрыл глаза, подавляя дрожь. — Музыка никогда не заканчивается, — продолжил Ганнибал, и теперь его губы вибрировали у виска Уилла, повторяя слова, как заклинание. — Она просто… — он провел языком по краю ушной раковины, заставив Уилла вздрогнуть. — …меняет тональность. Уилл рассмеялся — хрипло, с вызовом — чтобы скрыть, как учащенно забилось сердце. — То есть ты предлагаешь нам перейти из мажора в минор? — он нарочито грубо схватил Ганнибала за запястье, но не оттолкнул. — Или в диссонанс? Ганнибал поймал его руку, прижал ладонь к своей груди, где под шелком рубашки ровно стучало сердце — слишком ровно для человека. — Мы уже давно не в системе тональностей, дорогой. Мы — атональность. Хаос, который лишь притворяется гармонией. Он произнес это с таким наслаждением, будто разгадывал ребус, ключ к которому держал в кармане. Уилл почувствовал, как по спине побежали мурашки — не от страха, а от узнавания. — Значит, Шенберг вместо Штрауса в следующий раз? — пошутил он, но голос сорвался в шепот, когда пальцы Ганнибала вцепились ему в затылок. — О нет, — Ганнибал притянул его так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Мы будем играть… свое. В тишине, последовавшей за этими словами, Уилл услышал гул собственной крови в ушах и далекий вой сирены — где-то в городе, далеком от их кипарисовой крепости. Он понял, что Ганнибал прав, как всегда: их дуэт не закончится. Он будет меняться, как меняется узор на воде от брошенного камня, но ритм — этот темный, пульсирующий ритм — останется. — Ладно, маэстро, — пробормотал Уилл, целуя его в уголок рта, где таилась усмешка. — Дирижируй дальше. Но даже когда они вышли из машины, и Ганнибал запер дверь с щелчком, звучащим как финальный аккорд, Уилл знал: следующий такт уже начался. Ганнибал последовал за Уиллом, напевая в такт затихающему "Hurt", будто даже в дисгармонии находил свою мелодию. Завтра Уилл обязательно припомнит ему это. Вилла притаилась в гуще кипарисов, ее белые стены поглощали лунный свет, как губка — кровь. Ганнибал открыл дверь, в прихожей пахло лавандой. Уилл, скинув туфли, потянулся, и хруст позвонков прозвучал выстрелом в тишине. — Твои плечи напоминают натянутую тетиву, — произнес Ганнибал, снимая с него галстук медленно, будто разматывая бинты с мумии. — Римляне говорили: "Corpus oneratum est animus sine pondere" — тело отягощено, душа же невесома. — Переведи, — Уилл откинул голову, позволяя губам Ганнибала коснуться яремной вены. — «Расслабься». Подъем по лестнице длился вечность. Каждый скрип дубовых ступеней звучал как стон старого дома, хранившего их тайны. Ганнибал шел позади, его ладонь лежала на пояснице Уилла — не толкала, а сопровождала, словно ведя через лабиринт Минотавра, где они оба были и жертвой, и чудовищем. Его пальцы впивались в ткань рубашки, то отпуская, то сжимая с такой осторожностью, будто боялись раздавить бабочку в кулаке. — Ты дрожишь, — прошептал он в затылок Уиллу, губы коснулись волнистого завитка за ухом. — Как осиновый лист перед грозой. — От холода, — солгал Уилл, зная, что Ганнибал услышит правду в скачке пульса на шее. В спальне лунный свет струился сквозь оконные решетки, превращая простыни в водопад жидкого серебра. Ганнибал повернул Уилла лицом к себе, и на мгновение они застыли — два силуэта в синеве, слившиеся в единый контур. Его пальцы принялись за пуговицы рубашки, медленно, с церемониальностью священника, снимающего покровы с алтаря. Ткань падала на пол беззвучно, будто боялась нарушить заклинание. — Каждый раз, — начал Ганнибал, касаясь губами шрама на плече — звездообразного, как след от метеорита, — я благодарен, что он промахнулся. Уилл вздохнул, когда холодные пальцы скользнули по его животу, обводя контуры мышц, словно археолог, расчищающий древнюю надпись. — Ты… коллекционируешь мои раны, — прошептал он, запрокидывая голову, когда язык Ганнибала описал круг вокруг пупка, прежде чем коснуться шрама. — Как артефакты. — Нет, — Ганнибал выпрямился, его руки подхватили Уилла под колени, укладывая на простыни, уже нагретые лунным теплом. — Я собираю моменты, когда ты позволил себе быть уязвимым. Его прикосновения теперь напоминали не реставратора, а композитора, пишущего симфонию на живой партитуре. Подушечки пальцев скользили по ключицам, выстукивая ритм адажио, губы спускались по грудине, растягивая паузы до мучительной сладости. Когда зубы сомкнулись на соске, Уилл вцепился в волосы Ганнибала — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать равновесие в этом падении. — Ты сегодня… — голос Ганнибала растворился в поцелуе вдоль линии бедра, — …был примерным мужем. Но совершенство — скучная маска. Он перевернул Уилла на живот с неожиданной нежностью, будто имел дело не с бывшим агентом ФБР, а с хрупким венецианским стеклом. Ладони легли на лопатки, разминая зажимы с такой точностью, будто читали рентгеновский снимок. — Здесь, — прошептал Ганнибал, нажимая на узел у седьмого позвонка, — ты держишь гнев. — пальцы сместились вправо, к вмятине от ножа. — А здесь… страх, что я исчезну. Но я не уйду, Уилл. Я всегда буду возвращаться к тебе. Уилл зарылся лицом в подушку, вдыхая запах геля для душа, который Ганнибал покупал раз в месяц у своего нового знакомого и чего-то глубже — медвяный оттенок крови, въевшейся в нити ткани за годы их бегства. — Перестань… — голос его дрогнул, когда боль сменилась волной тепла, разливающейся от крестца к шее. — Никогда. Поцелуи вдоль позвоночника были теперь не картографией, а исповедью. Ганнибал задерживался у каждого шрама, шепча истории, которых не было в медицинских картах: «Этот — когда ты выбрал меня вместо Джека», «А этот — когда пожалел, что выбрал». Его язык скользнул в ложбинку между ягодицами, и Уилл вздрогнул, но руки Ганнибала приковали его к месту — не железом, а шелком обещаний. — Ты… не должен… — Уилл стиснул зубы, чувствуя, как стыд и желание сплетаются в тугой узел. — Должен, — поправил Ганнибал, перевернув его обратно с грацией танцора. Его глаза, теперь черные расширенными зрачками, поймали лунный свет. — Потому что ты хочешь, чтобы я помнил. Каждую трещину. Каждый излом. Он вошел в него не как завоеватель, а как паломник, ступающий на священную землю. Сначала — кончики пальцев, смазанные маслом, теплым, как летний дождь, с ароматом сандала и миндаля. Ганнибал разминал, растягивал, вверяя каждому движению молитвенную неторопливость, будто боялся пропустить малейший вздох, малейшую дрожь. — Mano graži svajonė… — его губы коснулись мочки уха Уилла, пока пальцы скользили внутрь, — …ты раскрываешься, как книга, которую я перечитываю тысячу лет. Масло на коже смешивалось с потом. Ганнибал нанес его ладонью на внутреннюю поверхность бедер Уилла, растирая кругами, пока мышцы не дрогнули, предательски выдав желание. — Помнишь, как ты ненавидел мои руки в перчатках? — он прошептал, добавляя второй палец, чувствуя, как Уилл выгибается, впиваясь пятками в простыни. — Теперь они служат тебе. Уилл застонал, глухо, будто звук рвался из глубины шахты. Ганнибал поймал его губы в поцелуй, впуская в рот вкус собственной боли и терпкости масла. — Медленнее… — выдохнул Уилл. Ганнибал входил миллиметр за миллиметром, останавливаясь при каждом сжатии, ладонь на животе Уилла чувствовала, как вздымаются мышцы. — Смотри на меня, — приказал он, но голос звучал как просьба. Уилл повиновался, и в его глазах Ганнибал увидел то, что никогда не произносилось вслух: страх потерять эту алхимию боли и нежности. — Tai kad aš tave myliu nuversiu mane beprotiškai, — прошептал Ганнибал, впервые за все годы используя эти слова не как метафору, а как признание. Его лоб прижался к лбу Уилла, дыхание смешалось в единый цикл. Ритм их движения напоминал прибой — неспешный, гипнотический. Ганнибал обвил рукой его спину, прижимая так близко, что грудь Уилла вдавилась в его ребра, а пальцы другой руки сплелись пальцами Уилла над его головой, будто скрепляя договор. — Здесь, — он толкнулся глубже, заставив Уилла вскрикнуть, — ты хранишь все, что от меня скрыл. А здесь… — еще толчок, вырывающий стон, — …то, что подарил только мне. Масло текло по складкам кожи, смешиваясь с солью слез, которые Уилл позволил себе пролить. Ганнибал слизывал их с век, шепча на родном литовском — слова, которые знали лишь стены его детской спальни в замке, разрушенном бомбами. Ганнибал замедлился, продлевая момент, словно растягивая паузу перед кульминацией симфонии. Его рука скользнула между их тел, обхватывая член Уилла в такт каждому толчку, и тот зарычал, вцепившись зубами в его плечо, оставляя отметину, которая завтра станет синим шедевром. — Мы… не умрем обычной смертью, — выдохнул Ганнибал, чувствуя, как тело Уилла сжимается в последнем рывке. — Мы растворимся… в этом… Он не договорил. Слова утонули в волне, смывающей все, кроме их тел — спутанных, липких, дышащих в унисон. Масло блестело на коже, как позолота на древней иконе, а где-то за окном кричала сова, будто спорила с тишиной о том, что только что увидела. Ганнибал не отходил. Не отпускал. Его губы шептали что-то в спутанные волосы Уилла — то ли стихи, то ли заклинание, — а пальцы расчесывали пряди, будто пытаясь заплести косу из мгновений, которые уже становились прошлым. — Mano fantazija. Mano šviesa, mano tamsa… — Ганнибал начал шептать, двигаясь с метрономной точностью, — …mano asmeninis Dievas. Ašgarbinu tave be galo… — Заткнись… — Уилл вцепился ему в плечи, чувствуя, как слова растворяется в жжении внизу живота. — …но мы… — Ганнибал наклонился, сливая их лбы в поту, — …убили время. Когда волна оргазма накрыла их, Ганнибал не отстранился. Он прижал Уилла к себе так плотно, что ребра смешались в единый каркас, а пальцы вцепились в его волосы, не позволяя убежать от послесвечения. — Скульптор… — прошептал Уилл спустя век, чувствуя, как пульс Ганнибала бьется в такт его собственному. — Нет, — Ганнибал поцеловал его в мокрый висок. — Садовник. Потому что ты… — его рука легла на грудь Уилла, где сердце замедляло бег, — …цветешь только под моим дождем. Ветер за окном подхватил эти слова, унося в ночь, где их подслушали только звезды — немые свидетели того, как два монстра нашли в разрушении форму любви.

***

Утро ворвалось в спальню полосами янтарного света, но Уилл проснулся раньше — от настойчивых поглаживаний под одеялом. Ладонь Ганнибала скользила по его животу, как змея, изучающая территорию, пальцы впивались в бедро, притягивая к себе. — Это твой способ сказать «доброе утро»? — проворчал Уилл, голос хриплый от сна, но уже с привычной едкой ноткой. — Mobilis in mobili, — ответил Ганнибал, прижимаясь губами к его плечу. — «Подвижный в подвижном». Ты в моих руках — как вода. Он перевернул Уилла на бок, пристроившись сзади, и начал растягивать его медленно, с хирургической точностью. Масло пахло чем-то медицинским — возможно, остатками антисептика из их дорожной аптечки. Пальцы Ганнибала втирали его в кожу Уилла, разминая поясницу, сползая ниже, пока Уилл не застонал, уткнувшись лицом в подушку. — Ты сегодня особенно… усерден, — процедил Уилл, но тело уже выгибалось навстречу прикосновениям. — Усердие — признак уважения, — Ганнибал укусил его за ухо, в то время как его ладонь скользнула между ягодиц. — А я уважаю каждую твою клетку. Секс был ленивым, как река в полдень. Ганнибал вошел в него лежа, не спеша, будто растягивая момент на десятилетия. Его рука обвила Уилла за талию, прижимая спину к своей груди, а губы шептали что-то по-литовски — то ли ругательства, то ли стихи. — Если ты читаешь мне оды, я все равно не пойму, — Уилл повернул голову, поймав его губы в поцелуй, соленый от пота. — Это заклинание, — улыбнулся Ганнибал, ускоряя ритм ровно настолько, чтобы Уилл вцепился в простыни. — Чтобы ты не забыл, кто держит твой пульс. И тогда Уилл — внезапно, с той самой язвительной дерзостью, что сводила Ганнибала с ума, — схватил его руку и прижал к своему горлу. Пальцы Ганнибала автоматически сжались, перекрывая дыхание на долю секунды, но прежде чем ослабить хватку до опасной нежности, он резко перевернул Уилла на спину, пригвоздив плечи к матрасу. Теперь Ганнибал нависал над ним, как тень, а Уилл, не теряя наглой ухмылки, впился пальцами в его грудь, запутавшись в курчавых темных волосах, уже тронутых серебристой проседью. — Вот так… детка, о да, черт, — выдохнул Уилл, его голос хрипло сорвался в смесь стона и насмешки. Он дернул пряди, заставляя Ганнибала наклониться ближе. — Сильнее, или ты уже разучился как следует трахать? Или твои изысканные пальчики годятся только для нарезки печенки? Ганнибал приподнял бровь, его губы дрогнули в полуулыбке, но ответом стал яростный толчок, выбивший из Уилла хриплый смешок. — Твоя бравада пахнет отчаянием, — проворчал Ганнибал, вцепляясь в его бедра так, что на коже остались алые полосы. — Но я научу тебя просить. — Просить? — Уилл выгнулся, цепляясь ногами за его спину. — Да тебе самому нужно вымаливать, чтобы я не кончил раньше, чем ты снимешь свой проклятый смокинг… Ганнибал резко наклонился, его зубы сомкнулись на шее Уилла, заглушая смех в горле. А Уилл, не сдаваясь, втянул носом запах его кожи — сандал, медь и что-то дикое, — и прошипел прямо в ухо: — Ну же, блядь, вот так… Ответом стал рык и яростный ритм, превративший слова в бессвязные стоны. Но даже тогда Уилл не отпускал его волосы, словно боялся, что Ганнибал растворится, как кошмар, оставив его одного в холодной постели. Рука на горле Уилла сжалась — не душа, а дирижируя — каждый толчок синхронизировался с пульсом под пальцами. Уилл выгнулся, вцепившись свободной рукой в изголовье, но Ганнибал пригвоздил его еще жестче, прижав лбом к спинке кровати. — Твой пульс… — губы Ганнибала скользнули по мокрому виску, — …врет громче, чем твой язык, — он намеренно замедлил движение, растягивая секунду в пытку. — Ты хочешь, чтобы я разорвал этот циничный фарс. Признай. Уилл ответил дерзким смешком, но его тело дрожало, как натянутая струна. Ладонь соскользнула вниз, вцепилась в густые седые волосы на груди Ганнибала, сжала их в кулак — нежно и резко одновременно. Однажды он признался, что эти жесткие пряди сводят его с ума. С тех пор Ганнибал перестал их подстригать, оставив расти дико, как тайный знак их договора. — Притворяешься джентльменом… — он уткнулся носом в кожу между грудями, вдыхая запах сандала, пота и железа, — …а сам носишь волосы, как дикарь. О, да… вот так, детка, не стесняйся… Ганнибал рычанием заглушил его слова, изменив угол проникновения, но Уилл не сдавался — зубы впились в грудь, язык обжигал кожу, пока не нашел сосок. Ганнибал вздрогнул, впервые потеряв ритм, и Уилл торжествующе хрипло рассмеялся: — Видишь? Ты тоже… черт… притворщик. Пальцы на его горле дрогнули, сжатие ослабло на миг — и этого хватило. Уилл рванулся вверх, перехватывая контроль, но Ганнибал поймал его за бедра, швырнув обратно на матрас. Их взгляды скрестились — два хищника, два зеркала. — Mano meile, — прошипел Ганнибал, в последнем толчке сливая их воедино так, что Уилл выгнулся дугой, пальцы в его волосах сжались. — Tu esi mano gyvenimas, aš niekada neįsivaizdavau, kad galėčiau jausti taip giliai. Они замерли на краю — Уилл, задыхаясь от желания, Ганнибал, сжимая его горло ровно настолько, чтобы звезды поплыли перед глазами. Когда оргазм настиг их, Уилл впился зубами в его предплечье, оставляя следы, а Ганнибал прошептал ему на ухо: — Mylimasis. Любимый. Даже когда ты кусаешься. Они лежали, сплетенные, как корни, в лучах солнца, пробивающихся сквозь ставни. Уилл провел пальцем по синяку на своей ключице — свежему, фиолетовому, как виноград. На прикроватной тумбочке стояла чашка с ароматным кофе. Уилл заставил Ганнибала принести его сюда. — Надеюсь, сегодня не будет званых обедов, — бросил он, тычась носом в грудь. — А то подумают, что мы деремся, как кошки. — Дорогой, они и так знают. Просто надеются, что мы пригласим их на шоу. Ганнибал внезапно повалил Уилла на спину, пригвоздил запястья к подушкам, но не для новой схватки, а чтобы достать из тумбочки тюбик мази. — Арника, — пояснил он, выдавливая холодную массу на пальцы. — Для синяков. — Ага, и цианид для гарнира? — Уилл не сопротивлялся, когда те же пальцы, что душили его час назад, теперь втирали мазь в кожу с почти материнской заботой. — Цианид оставлю для гостей. Он массировал шею Уилла, разминая узлы, и тот невольно застонал, прикрыв глаза. Где-то вдалеке запел соловей, и на миг показалось, что они не в Ницце, а в другом времени — может, в том самом доме у Чесапикского залива, где все начиналось с ненависти и крови. Их смех смешался с криками птиц за окном. Горло Уилла все еще горело, а на бедрах оставались синяки в форме пальцев. Но когда Ганнибал протянул ему чашку с кофе, пальцы их сплелись на ручке. Где-то в доме тикали часы, отсчитывая время до новой игры, но здесь, за столом, среди цветов и черепов, они могли притворяться — просто два человека, нашедшие друг в друге и ад, и убежище.