И вечности с тобой мне будет мало

Камин пылал, окрашивая комнату в медовые тона. Пламя отражалось в витражах окон, рассыпая по стенам алые блики, словно лепестки роз. Уилл, сидя в кресле с потертой бархатной обивкой, втянул носом воздух, пропитанный запахом дымного дуба, лавандового масла и едва уловимой нотки одеколона Ганнибала — сандала с горьковатой примесью мирры. Его пальцы перебирали страницы книги, но взгляд то и дело скользил к Ганнибалу, который, стоя у окна, поправлял галстук с маниакальной точностью, словно готовился к опере, а не к ужину на кухне. — Твои колени сегодня скрипят громче старых половиц, — сказал Уилл, откладывая книгу. Он встал, и его тень, вытянутая и узкая, легла на Ганнибала, как вуаль. — Давай сядем. Ганнибал обернулся, и в его взгляде — все еще остром, словно отточенные лезвия — мелькнуло раздражение. Но когда Уилл коснулся его локтя, проводя ладонью вниз, к запястью, морщины вокруг рта смягчились. — Ты настаиваешь, будто я немощный старик, — проворчал он, позволяя Уиллу подвести себя к креслу. Его пальцы сжали трость с излишней силой, выдав фальшь в голосе. — Немощный? Ты вчера обыграл меня в шахматы. Три раза, — Уилл улыбнулся, поправляя воротник его рубашки. Ткань была холодной и шелковистой под пальцами. — Но если будешь стоять как статуя, превратишься в один из своих бюстов. Он наклонился, губы едва коснулись виска Ганнибала — легкое, как крыло мотылька, прикосновение. Ганнибал закрыл глаза, вдыхая запах Уилла: порох, собачья шерсть и кофе. Всегда кофе. — Ты пахнешь, как дешевая закусочная, — пробормотал он, но рука потянулась к Уиллу, цепляясь за край его кардигана. — А ты — как аптека. Снова мажешь ту мазь? — Уилл сел на подлокотник, его бедро прижалось к плечу Ганнибала. Пальцы автоматически начали массировать тот участок шеи, где мышцы затвердели от напряжения. — Она пахнет трупом. Но менее противна, чем твои шутки. Уилл рассмеялся, и его смех, теплый и хрипловатый, заполнил комнату, как солнечный свет.

***

Рынок в Сан-Джиминьяно бурлил, как котел с супом. Воздух дрожал от криков торговцев, выкрикивавших цены на артишоки и оливки, а под ногами хрустели сухие листья, принесенные с ближайших виноградников. Ганнибал шел медленно, но его осанка все еще напоминала трость — прямую, несгибаемую. Уилл, в своем потертом зеленом свитере и с корзиной на сгибе локтя, то и дело касался его спины, словно проверяя, не потерял ли его в толпе. — Смотри, вон те персики, — Уилл ткнул пальцем в прилавок, где фрукты лежали пирамидой, будто золотые слитки. — Купим? Сделаю пирог. — Из тех, что пахнут пестицидами? — Ганнибал сморщил нос, но Уилл уже поднес к его лицу персик, заставляя вдохнуть сладкий аромат. — Нюхай. Это же лучше, чем твой парфюм. Ганнибал отстранился, но уголок рта дернулся. — Если хочешь отравить меня, будь изобретательнее. Толчок пришелся неожиданно. Ганнибал качнулся вперед, едва не уронив трость. Мужчина в грязной кепке, даже не извинившись, прошел мимо, бормоча что-то о «старых чурбанах». Уилл мгновенно оказался рядом, его рука обвила талию Ганнибала, прижимая к себе. — Все в порядке? — он прошептал ему в ухо, губы коснулись мочки — быстро, незаметно для окружающих. Ганнибал выпрямился, лицо стало маской холодной ярости. — Я превращу его печень в паштет, — прошипел он, но Уилл уже вел его прочь, крепко держа за руку. — Паштет ты не сможешь есть. Холестерин, помнишь? — Уилл притянул его к лавке с цветами, где горшки с геранью пахли летом. — Лучше выбери розы. Для твоего спокойствия. Ганнибал фыркнул, но взял цветок, протянув продавщице монету. — Розы — это банально. — Зато их можно воткнуть в вазу, а не в чью-то глотку, — Уилл взял его под руку, чувствуя, как дрожь в теле Ганнибала постепенно стихает.

***

Вечер застал их в гостиной, где тени от камина плясали на потолке. Ганнибал лежал на диване, подушка под поясницей, грелка на коленях. Уилл сидел на полу, спиной к огню, его пальцы медленно разминали стопу Ганнибала, натруженную долгой прогулкой. — Вот видишь, даже твои мозоли элегантны, — пробормотал он, проводя большим пальцем по огрубевшей коже. — Перестань, это невыносимо, — Ганнибал откинул голову на подушку, но не отнял ногу. Его рука бесцельно гладила шерсть старого пса, дремлющего рядом. — Ты превратился в сиделку. — Сиделке платят. Ты же мне задолжал уже лет двадцать, — Уилл наклонился, целуя костяшку на его лодыжке. — Считай, я собираю проценты. Ганнибал приподнялся на локте, его лицо, освещенное огнем, казалось вырезанным из старого дерева — резким, благородным, вечным. — Если ты ждешь благодарности, то… — Жду, что ты заткнешься и выпьешь ромашковый чай, — Уилл поднес кружку к его губам, и Ганнибал, скривившись, сделал глоток. — Это отвратительно. — Зато полезно, — Уилл поставил кружку, устроившись рядом на диване. Его рука легла на грудь Ганнибала, чувствуя мерный стук сердца под тонкой шерстью свитера. — Знаешь, врач говорил, тебе нужен покой. — Покой — это смерть для ума. — Тогда умри тихо, а я почитаю тебе вслух, — Уилл прижался щекой к его плечу, и Ганнибал, фыркнув, обнял его за талию, притягивая ближе.

***

Ночью они лежали в постели, сплетенные как корни старого дерева. Ганнибал ворочался, бормоча что-то о глупом продавце и своем позвоночнике, а Уилл, полусонный, провел рукой по его спине, ощущая под рубашкой хребет, выступающий, как гряда холмов. — Усни, — прошептал он. — Или я начну петь. — Ты не смеешь, — Ганнибал перевернулся в сантиметре от лица Уилла. Его дыхание пахло мятой. — Я предпочту пытку. Уилл улыбнулся в темноте и поймал его губы своими — медленно, сладко, как будто впервые. Ганнибал замер, после чего ответил, пальцы вцепились в седые волосы Уилла. — Вот видишь, — Уилл прошептал, когда они отстранились друг от друга. — Даже старые кошки мурлычут. — Мурлычут, когда их не душат, — Ганнибал притянул его обратно, и этот поцелуй был уже без слов, без времени, без боли. «Я люблю тебя». На кухне, между банками с чаем и баночкой меда, стояла ваза с той самой розой. Ее лепестки, чуть подвядшие, все еще напоминали капли вина. А на стене в спальне, за портьерой, висел старый нож — его рукоять была отполирована до блеска, будто кто-то часто брал его в руки, просто чтобы вспомнить.