Ты мой, Поттер

Ворота поместья Лестрейнджей скрипели на ветру, их ржавые петли стонали, будто живые существа, не желавшие пропускать непрошеных гостей в это проклятое место. Лунный свет, бледный и болезненный, скользил по острым прутьям решётки, отбрасывая на землю узор, напоминающий растянутые в предсмертной агонии пальцы. Рон шёл первым, его ноги подкашивались от усталости, но он продолжал движение, потому что остановиться означало сдаться, а сдаться он не мог — не после того, что увидел. Его кулаки, сведённые судорогой, всё ещё сжимали палочку, хотя разум уже начал сдаваться под тяжестью ужаса, поселившегося в его груди холодным, липким комом. Луна шла рядом, её обычно мечтательные глаза теперь были пусты и неподвижны, как поверхность чёрного озера перед бурей. Она что-то шептала, но слова терялись в гуле ветра, сливаясь с шёпотом мёртвых, который, казалось, витал в самом воздухе этого проклятого места. Невилл молчал. Он не произнёс ни слова с тех пор, как они покинули Хогвартс, но его молчание было красноречивее любых криков. В его глазах горел огонь, который не мог погасить даже всепоглощающий ужас. Зал встретил их тяжёлым, спёртым воздухом, пропитанным запахом разложения и чего-то ещё — чего-то сладковатого и отвратительного, что щекотало ноздри и заставляло желудок сжиматься. Беллатрикс сидела на Гарри, её тело двигалось в ритме, который нельзя было назвать ни любовью, ни даже насилием — это было что-то другое, нечто первобытное и грязное, как сам акт смерти. Её кожа, бледная и блестящая от пота, казалась почти прозрачной в тусклом свете факелов, а её глаза — пустые, безумные — смотрели сквозь них, будто они были не более чем тенями, случайно забредшими в её владения. Гарри не сопротивлялся. Его крылья, некогда величественные, теперь представляли собой жалкие обрубки костей и сухожилий, беспомощно дёргающиеся в такт движениям Беллатрикс. Его глаза были пусты, но когда он поднял взгляд и увидел их, в глубине этих пустых зрачков вспыхнула искра — последний проблеск того, кто он был раньше. "У...бей..." Его губы дрогнули, но звука не последовало. Рона вырвало. Беллатрикс засмеялась, её голос, хриплый и надтреснутый, разорвал тишину, как нож рвёт плоть. "Как... трогательно..." Каждое её слово было прерывистым, каждое движение — грубым и властным. "Пришли... забрать... твои... обломки?" Гарри вздрогнул. Метка на его груди вспыхнула алым светом, и вдруг — "НЕТ." Его руки, которые должны были быть парализованы, впились в бёдра Беллатрикс, ногти вошли в плоть, рванули. Кровь брызнула на её лицо, смешалась с потом. "Как... ТЫ..." Гарри заговорил, но это был не его голос. Это был голос, скрежещущий, как сотни голосов вместе, голос, который звучал так, будто исходил из самой глубины ада. "Ты забыла, Беллатрикс..." Его пальцы углубились в её плоть, рвали. "Эта метка... теперь моя..." Вспышка. Ослепительная. Кость треснула. Беллатрикс закричала, но это был уже не крик, а хрип. Её тело раздулось, кожа лопнула, обнажая чёрные прожилки магии. "НЕЕЕЕТ!" Взрыв. Куски плоти. Кровь на стенах. Тишина. Гарри лежал на полу, его крылья рассыпались в пепел. Его глаза... Снова зелёные. Рон не плакал. Он стоял над остатками Беллатрикс, дрожа. "Всё?" Луна наклонилась, подняла что-то с пола. Осколок зеркала. В нём мелькнуло отражение — улыбка. Знакомая. Безумная. Луна стояла неподвижно, её серебряные волосы, обычно такие лёгкие и воздушные, теперь казались тяжёлыми, будто пропитанными кровью, которая ещё не успела просохнуть, а её глаза — эти всегда такие мечтательные, полные веры в невиданных существ глаза — смотрели прямо перед собой с такой пугающей осознанностью, что Рон, случайно встретившийся с ними взглядом, почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки, словно кто-то провёл по позвонкам остриём ножа. Она знала. Она знала с самого начала, с того самого момента, когда впервые увидела Гарри после его возвращения из леса, где он, по его словам, просто "гулял", но от которого пахло смертью и тленом, как от разрытой могилы в жаркий летний день. Она знала, когда наблюдала, как его крылья, некогда белые и пушистые, как облака в безмятежном небе, начали чернеть по краям, словно их подпалили невидимые языки адского пламени. Она знала, когда видела, как Гермиона, обычно такая уверенная и непоколебимая, начала вздрагивать при каждом его прикосновении, будто её кожа запоминала боль ещё до того, как его пальцы касались её. Она знала, и всё же молчала, потому что слова были бесполезны, когда судьба уже вплетала свои нити в полотно будущего, а предупреждения лишь ускорили бы неизбежное, как крик в лесу может спугнуть зверя, который ещё не решил, нападать или нет. И теперь, когда Гарри лежал перед ней, его тело — сломанное, изуродованное, но всё ещё дышащее — медленно приходило в себя, а осколки зеркала, разбросанные по полу, отражали не их лица, а что-то другое, что-то, что пряталось за границей реальности, Луна наконец разжала губы, чтобы произнести то, что скрывала все эти недели. "Ты не мог остановить это," — её голос звучал мягко, почти нежно, как мать, утешающая ребёнка после кошмара, но в нём не было ни капли утешения. — "Это всегда должно было случиться. Я видела это во сне. Видела, как она входит в тебя, как её тень просачивается в твою кровь, как её смех становится твоим. Ты думал, что борешься, но ты просто... играл свою роль." Гарри застонал, его пальцы судорожно сжали клочки разорванной одежды, но Луна продолжила, опустившись перед ним на колени, её пальцы — холодные, как мрамор — коснулись его лба. "Ониоки говорили мне, что ты будешь мостом," — она наклонилась ближе, её дыхание пахло мятой и чем-то горьким, как полынь. — "Мостом между нашим миром и тем, что ждёт за зеркалом. Они смеялись, когда я спросила, сможешь ли ты вернуться обратно." Рон, стоявший позади, сжал кулаки, его голос дрожал от ярости и отчаяния. "Что за бред ты несёшь, Луна?! Он чуть не умер! Мы все могли умереть!" Но Луна лишь покачала головой, её глаза наполнились странным блеском, будто она смотрела не на них, а сквозь них, в какую-то далёкую, непостижимую бездну. "Нет," — прошептала она. — "Не могли. Потому что это ещё не конец. Это только начало. И теперь, когда дверь открыта, они все придут. Все, кого мы потеряли. Все, кого мы любили. Все, кого мы... убили." В углу комнаты, где тени были особенно густы, что-то шевельнулось. И засмеялось. *** Тишина после смеха была хуже любого крика. Рон замер, его пальцы непроизвольно сжали палочку так, что тонкая древесина треснула. В горле стоял ком — проглотить его было невозможно, выплюнуть — тем более. — Это... — его голос сорвался на хрип. — Что это было? Луна не ответила. Ее бледные пальцы все еще касались лба Гарри, но теперь они дрожали — мелкой, едва заметной дрожью, будто по ее жилам струился не кровь, а ледяная вода подземных рек. Из угла, где шевельнулась тень, послышался звук. Кап-кап-кап. Как капли воды. Или крови. Невилл первым разглядел фигуру. — Седрик?.. Мальчик, выступивший из тьмы, был и не был Седриком Диггори. Его волосы, когда-то золотистые, теперь свисали мокрыми прядями, как у утопленника, вытащенного из озера спустя неделю. Глаза — слишком голубые, слишком яркие — светились неестественным блеском. Но хуже всего была улыбка. Широкая. Слишком широкая. — Вы не представляете, как я скучал, — его голос звучал как скрип несмазанной двери в заброшенном доме. Рон отшатнулся. — Ты... ты мертв. Мы видели твое тело. Седрик (если это был он) склонил голову, будто рассматривая интересный экспонат. — Разве? — он сделал шаг вперед. Из рукава его мантий сочилась черная жижа. — А что такое смерть, Рон? Дверь? Занавес? Или просто... зеркало? За его спиной что-то шевельнулось. Еще одна тень. Еще одна фигура. Гермиона очнулась от забытья с воплем. Ее пальцы впились в собственную грудь, где минуту назад была метка, но теперь остался лишь бледный шрам. — Они в моей голове, — она задыхалась, ее глаза бешено метались. — Они... они показывают мне... Луна резко обернулась, впервые за вечер на ее лице появилось что-то, похожее на страх. — Не смотри, — прошептала она. — Они питаются воспоминаниями. Но было уже поздно. Гермиона сжала голову руками и закричала — пронзительно, нечеловечески — и в этом крике слышалось не только отчаяние, но и узнавание. ЧТО ВИДЕЛА ГЕРМИОНА (Картинки, мелькавшие перед ее внутренним взором) - Библиотека Хогвартса ночью. Она стоит над телом первокурсницы с ножом в руках. Кровь на пергаменте. Странные руны, светящиеся черным. - Комната требований. Рон плачет у нее на плече. "Мы должны были остановить его раньше", — шепчет он. Чьи-то пальцы (ее?) впиваются ему в волосы. - Лес. Гарри стоит над мертвым Дамблдором. Его крылья черны, как сажа. "Ты обещал", — говорит он, поворачивается. Его глаза — глаза Беллатрикс. Гарри поднялся на локти. Его голос, когда он заговорил, звучал раздвоенно — будто двое людей пытались говорить одним ртом. — Закрой... дверь... Луна покачала головой, слезы (были ли это слезы?) текли по ее щекам. — Я не могу. Седрик (не-Седрик) рассмеялся. — Конечно, не можешь. За его спиной тени сгущались, принимая формы. Сириус с петлей на шее. Дамблдор с пустыми глазницами. Лили и Джеймс Поттеры, держащиеся за руки. И десятки других. Луна обняла Гермиону, прижала ее лицо к своей груди. — Не смотри, — повторила она. Рон упал на колени. Невилл закрыл глаза. А Гарри... Гарри засмеялся тем же смехом, что и тени. И дверь распахнулась окончательно. *** Луна откинула голову назад, её серебряные волосы, обычно напоминающие лунный свет, пролившийся на подушку в безмятежную ночь, теперь казались слипшимися от пота и чего-то ещё — чего-то тёмного и липкого, что сочилось из уголков её глаз, медленно стекая по вискам, как слезы, выплаканные не человеческими глазами, а чем-то более древним, более голодным, и её губы, всегда такие бледные, теперь дрожали, произнося слова, которые звучали не как предупреждение, а как приговор, вынесенный задолго до того, как они все собрались в этом проклятом зале, задолго до того, как Гарри перестал быть Гарри, а стал чем-то другим — сосудом, дверью, мостом. — Ониоки не имеют формы — они имеют только голод, — её голос звучал так, будто доносился из очень далёкого места, может быть, из-за той самой двери, что теперь зияла в разбитом зеркале, — и они смотрят на нас сквозь трещины в реальности, сквозь сны детей, сквозь последние мысли умирающих, они смотрят, и они ждут, и теперь, когда Гарри распахнул для них дверь, они придут, чтобы наконец отведать того, что мы называем жизнью, плотью, душой. Гарри дернулся, его тело, когда-то такое знакомое, такое человеческое, теперь изгибалось в неестественных позах, будто кости внутри него стали жидкими, а кожа — слишком тесной, и он повернул голову к Гермионе, его глаза — нет, не его, никогда не его — сверкали чем-то чёрным и мокрым, как нефть, выступившая из глубины земли, и его губы растянулись в улыбке, слишком широкой, слишком зубастой. — Ты всегда знала, — он заговорил, но это был не его голос, это был голос, который звучал так, будто его составляли тысячи шёпотов, тысячи последних вздохов, — ты чувствовала это каждую ночь, когда лежала рядом со мной, каждое утро, когда видела меня во сне, ты звала меня, и я пришёл, я вошёл, и теперь мы станем одним, мы станем целым, мы станем дверью. Его руки — длинные, слишком длинные, пальцы заканчивались чем-то острым, почти когтями — протянулись к Гермионе, и она, обычно такая быстрая, такая сообразительная, замерла, будто загипнотизированная, её губы приоткрылись, и из горла вырвался стон — не страха, нет, чего-то другого, чего-то более тёмного, более липкого, более похожего на желание, и тогда Гарри рванул её к себе, его тело обвилось вокруг неё, как змея вокруг добычи, и они упали на пол, и началось... Это не было любовью. Это не было насилием. Это было чем-то третьим, чем-то, для чего в человеческом языке не существовало слов. Его плоть — нет, не плоть, что-то другое, что-то, что лишь притворялось плотью — входило в неё, медленно, неотвратимо, и Гермиона выгнулась, её ногти впились в его спину, оставляя кровавые борозды, но он не останавливался, он не мог остановиться, его тело двигалось в ритме, который не принадлежал этому миру, в ритме, который звучал как удары сердца какого-то огромного, древнего существа, спящего под землёй, и с каждым толчком что-то внутри неё ломалось, что-то внутри неё менялось, её кожа темнела, покрывалась узорами, похожими на руны, её глаза закатывались, показывая белки, а потом и они стали чёрными, полностью чёрными, как ночь без звёзд, как глубина между мирами. Рон закричал, рванулся вперёд, но Невилл удержал его, его пальцы впились в плечо друга так сильно, что оставили синяки. — Нельзя, — прошептал он, и его голос дрожал, — нельзя прерывать, иначе они войдут в нас, они войдут во всех. Луна стояла на коленях, её руки были подняты в каком-то странном жесте, будто она держала невидимые нити, связывающие их всех, и её губы шевелились, произнося слова на языке, который никто из них не знал, на языке, который звучал как шелест крыльев мёртвых птиц, как скрип ветвей в мёртвом лесу. А Гарри — нет, не Гарри, то, что когда-то было Гарри — продолжал двигаться, его тело теперь совсем не напоминало человеческое, оно растягивалось, изгибалось, покрывалось трещинами, из которых сочился чёрный свет, и с каждым его движением Гермиона менялась, её тело становилось другим, чужим, красивым и ужасным одновременно, и когда он наконец замер, дрожа в последних спазмах, из её рта вырвался крик — нет, не крик, песня, древняя и страшная, песня, которая заставляла дрожать стены и сыпаться пыль с потолка, песня, которая звучала как приветствие, как молитва, как начало конца. И тогда зеркало — то самое, разбитое зеркало — треснуло ещё сильнее, и из трещин хлынул свет, но не свет солнца или луны, а что-то другое, что-то ненастоящее, что-то, что не должно было существовать в этом мире, и в этом свете они увидели их — Ониоки, тех, кто ждал так долго, тех, кто теперь приходил, чтобы забрать своё. Луна упала на пол, её тело содрогалось в последнем спазме, её кожа стала прозрачной, и сквозь неё было видно, как внутри неё шевелятся тени, как они пожирают её изнутри, и она засмеялась — тихо, нежно, как ребёнок, видящий сон. — Теперь ты мост, — прошептала она, глядя на Гермиону, — теперь ты дверь. И тьма вошла в мир.