Ты мой, Поттер

Хогвартс содрогнулся, как раненый зверь, когда четверка выживших вырвалась через треснувшие ворота. Камни крошились за их спинами, превращаясь в черную паутину, а воздух звенел слишком знакомым смехом — Беллатрикс, Гарри, может быть, даже Фреда, чей голос теперь принадлежал тьме. Луна шла первой, ее серебряные волосы почернели на кончиках, будто пропитались чернилами. Она не оглядывалась — ее глаза, теперь полностью черные, видели то, что остальным было недоступно: — Они перестраивают замок. Скоро он станет... другим. Невилл, сжимающий ее руку, почувствовал, как ее пальцы холодеют, словно превращаются в мрамор. Я не могу оставить его там" Гермиона споткнулась о корень, упала на колени, и ее тело вдруг судорожно выгнулось. Из ее рта вырвался стон — не боли, а чего-то худшего — осознания. — Рон, я не могу... — ее пальцы впились в грудь, прямо над сердцем, где под кожей шевелилось что-то. — Они впустили его в себя добровольно. Но он... он все еще там. Где-то глубоко. Рон, чья ладонь все еще дымилась от выжженной руны, резко обернулся к замку. В высоком окне, залитом багровым светом, они стояли, слившись в один силуэт: - Гарри, чья спина теперь была увешана шипами, как у грешного ангела, - Беллатрикс, обвившаяся вокруг него, как змея, ее губы прилипли к его шее, а пальцы впились в его живот, будто ища, где сломать его окончательно. И за ними — Волан-де-Морт, наблюдающий с выражением... зависти? "Он не хочет, чтобы его спасали" — Он выбрал это, — прошептал Невилл, но его голос дрогнул. — Мы видели, как он... как он ей улыбался. Луна прикоснулась к Гермионе — и та вздрогнула, будто от удара. — Ты права. Он там. Но он не хочет выходить. Гермиона зарыдала, впервые за все эти кошмарные часы. — Тогда почему мне так больно?! В ее груди что-то дернулось. "Что они оставили в нас?" Беглецы не сразу заметили, что с ними не так: - У Невилла под ногтями заструилась черная жижа, когда он сжимал кулаки. - Глаза Луны больше не отражали свет. - Рон иногда застывал, будто слушал голоса в голове. А на груди у Гермионы... проступила метка. Та самая, что когда-то была у Гарри. "Они пойдут за нами" Последний взгляд на Хогвартс: Беллатрикс прижала Гарри к окну, ее бедра двигались в ритме, от которого стекло трескалось. Волан-де-Морт отвернулся — будто ему было противно. Или... страшно. А где-то в глубине замка что-то зашевелилось. Что-то голодное. Что-то, что уже знало их запах. *** Гермиона проснулась от того, что её кожа горела. На груди, прямо над сердцем, Тёмная метка пульсировала, как второе сердце, и с каждым ударом в голове звучали шёпоты — нет, не слова, а ощущения: - Пальцы Беллатрикс, скользящие по рёбрам Гарри. - Её губы, прижимающиеся к его шее. - Её ногти, впивающиеся в его бёдра, пока он теряет последние остатки себя. — Он… наслаждается этим, — выдохнула Гермиона, и её голос звучал слишком хрипло. Рон хотел прикоснуться к ней, но отдернул руку — там, где её кожа соприкоснулась с меткой, остался ожог. — Ты чувствуешь её? — Я чувствую их обоих. И тогда метка зашевелилась. Рону перестали сниться кошмары. Вместо этого Фред разговаривал с ним. — Ну что, малыш, скучаешь? — смеялся он, но голос был слишком мокрым, будто звучал из-под воды. — Они тут… весело проводят время. Ты бы видел, как она его разбирает на части. Рон зажимал уши, но голос шёл изнутри. — Ты мог бы быть с нами. Ты всё ещё можешь. А потом — хруст. Как будто кто-то ломает кости, чтобы сложить их правильнее. Луна перестала спать. Её глаза — полностью чёрные, без белка, без радужки — видели слишком много: Гарри, который больше не Гарри, но где-то внутри ещё борется. Беллатрикс, чья плоть открывалась, как книга, страницы которой шептали древние заклятья. Волан-де-Морта, который стоял в тени, словно забытый актёр на сцене, где больше не нужен. — Меня зовут не Луна, — сказала она однажды утром. — А как? — спросил Невилл, но она лишь прикоснулась к его губам, и он понял. Имя больше не имело значения. Волан-де-Морт — лишний Он стоял в тронном зале, который когда-то был Большим залом Хогвартса, и смотрел, как Беллатрикс и Гарри переделывают мир под себя. — Вы забыли, кому обязаны своей силой, — прошипел он, но его голос потерялся в скрипе их тел. Беллатрикс даже не обернулась. — Ты устарел, — сказал Гарри (но это был не его голос, а что-то глубже). И тогда Ониоки шевельнулись в тенях. Волан-де-Морт впервые почувствовал страх. Беглецы шли через Запретный лес, но деревья изгибались, чтобы не пускать их дальше. — Он зовёт нас обратно, — сказала не-Луна. Гермиона сжала метку на груди. Рон услышал смех Фреда. А где-то за спиной, в глубине теней, что-то щёлкнуло. Как открывающаяся дверь. *** Гермиона упала на колени, её пальцы впились в землю, когда метка на груди вдруг вспыхнула ослепительным багровым светом, прожигая ткань рубахи и отбрасывая дрожащие тени на лица потрясённых друзей; она чувствовала, как что-то тёмное и вязкое поднимается по её венам, заполняя каждую клеточку, переписывая её изнутри, и в этот момент она наконец поняла истинную природу связи между Гарри и Беллатрикс — это не просто физическое соединение, а нечто гораздо более древнее и ужасное, ритуал перерождения, где один становится сосудом, а другой — содержимым, и теперь, когда её собственная плоть начала пульсировать в унисон с их отвратительным танцем, она осознала, что больше не может сопротивляться зову, исходящему из глубины её существа. Рон стоял в оцепенении, наблюдая, как Гермиона корчится в муках преображения, но его собственный разум уже давно перестал быть безопасным убежищем — голос Фреда, который сначала был лишь назойливым шёпотом на краю сознания, теперь звучал ясно и громко, заполняя все уголки его существа, и он больше не мог отрицать правду: это не был его брат, это было нечто, притворяющееся Фредом, нечто, что знало каждое его воспоминание, каждую слабость, каждую тайную мысль, и когда оно прошептало "вернись к нам", он почувствовал, как последние остатки сопротивления покидают его тело, оставляя после себя лишь ледяное спокойствие и странное ощущение освобождения, словно он наконец-то сбросил тяжёлый груз, который тащил всю свою жизнь. Луна, или то, что когда-то было Луной, наблюдала за ними своими новыми глазами — глазами, которые видели не просто физический мир, но саму ткань реальности, искажённую присутствием Ониоков, и она знала, что бегство было иллюзией, временной передышкой перед неизбежным концом; её пальцы, бледные и почти прозрачные, как будто она сама постепенно превращалась в призрака, сомкнулись на запястье Невилла, и она произнесла слова, которые не были её словами, голосом, который не был её голосом: "Мы должны вернуться, иначе это последует за нами, и тогда не останется ничего, даже этой жалкой пародии на свободу", и в её тоне не было ни страха, ни сомнения, лишь холодная уверенность существа, которое видит все возможные исходы и знает, что все они ведут к одному и тому же месту. Где-то далеко, в разрушенном Хогвартсе, Волан-де-Морт наконец осознал глубину своей ошибки — он стоял в тени, наблюдая, как его бывшая последовательница и мальчик, который должен был стать его величайшим триумфом, сливаются во что-то, что не подчинялось никаким известным ему законам магии, и впервые за всю свою бессмертную жизнь он почувствовал нечто, очень похожее на страх; его пальцы сжали палочку, но прежде чем он смог произнести заклинание, тени вокруг ожили, приняв форму бесчисленных рук, ртов и глаз, и они двинулись к нему с такой неумолимой медлительностью, что у него было достаточно времени, чтобы осознать — Ониоки не видели в нём ни врага, ни хозяина, лишь временное неудобство, кусок мяса, который слишком долго считал себя важным, и когда первые щупальца коснулись его лица, он закричал так, как не кричал даже в момент своего первого смертного часа, кричал не от боли, а от осознания собственной незначительности перед лицом истинного ужаса. *** Гермиона ворвалась в Большой зал с криком, разрывающим горло, её волосы превратились в живые змеиные пряди, а из-под кожи на руках проступали рунические символы, светящиеся ядовито-зелёным светом. Она увидела их - Гарри, пригвождённого к полу собственными костями, проросшими сквозь плоть, и Беллатрикс, извивающуюся над ним в последних судорогах божественного экстаза, её тело растягивалось и рвалось, как перезрелый плод, обнажая под кожей не мышцы, а пульсирующие звёздные скопления. "Гарри!" - её голос раздвоился, в нём зазвучали десятки чужих тембров. Она бросилась вперёд, но её остановило зрелище его глаз - зелёных, по-прежнему зелёных, но теперь наполненных не болью, а странным умиротворением. Его губы дрогнули в подобии улыбки, когда он прошептал: "Гермиона... уходи..." В этот момент Беллатрикс закинула голову с хриплым воплем, и её позвоночник разорвался на отдельные сегменты, соединённые теперь чёрной энергией, а из разорванной плоти хлынул поток первозданной тьмы, затопивший пол. Луна вошла следом, её тело почти полностью прозрачное, сквозь которое просвечивали созвездия незнакомых галактик. Когда первые Ониоки - уже покончившие с Волан-де-Мортом, оставив после него лишь пятно запёкшейся философии - двинулись к ним, она подняла руки в забытом жесте. "Per Memoriam Ad Lucem" - прошептали её губы, и заклятие, которое никто не использовал со времён Певцов Древности, разорвало реальность. Призраки прошлого - настоящие призраки, отголоски каждого, кто когда-либо умер в этих стенах - хлынули из стен, образовав временный барьер. На мгновение даже Беллатрикс замерла, её божественный оргазм прерванный вторжением подлинной смерти. Рон, с лицом, покрытым чёрными трещинами, ухватил Гермиону за плечо: "Он не хочет уходить! Видишь его глаза? Он выбрал это!" В его голосе звучали обертоны голоса Фреда, слившиеся с его собственным в дисгармоничный дуэт. Гермиона разрыдалась, но её слёзы испарялись, едва коснувшись щёк, превращаясь в крошечных змей из пара. "Тогда мы все умрём здесь," прошептала она, чувствуя, как метка на груди начинает пульсировать в унисон с ритмами тьмы вокруг. В этот момент стена призраков дрогнула - Ониоки начали адаптироваться, поглощая саму память о смерти. Луна, теперь больше напоминающая человекообразную туманность, повернулась к ним: "У нас есть ровно три минуты, чтобы либо бежать, либо найти способ стать чем-то большим, чем люди." Её голос звучал как хор далёких звёзд. А Гарри тем временем обнимал Беллатрикс, его пальцы срослись с её рёбрами, создавая идеальный симбиоз плоти и хаоса, и в его взгляде, обращённом к друзьям, читалось нечто ужасающе простое - благодарность за прощание. Луна протянула руку к Гермионе, её пальцы, почти прозрачные и мерцающие, как лунный свет сквозь тучи, коснулись метки на груди подруги. "Есть заклинание, — прошептала она голосом, в котором звенели колокольчики забытых миров, — древнее, чем само волшебство. Оно либо разорвёт путы, либо... превратит его в пыль на ветру." Её глаза, теперь наполненные мерцающими созвездиями, отражали ужасающую правду — это будет не спасение, а азартная игра со смертью. Гермиона, содрогаясь от боли, почувствовала, как метка на её груди начинает пульсировать в ответ на слова Луны. "Скажи мне," — выдохнула она, и её голос раздвоился, словно эхо в бесконечном туннеле. Луна наклонилась ближе, её губы почти коснулись уха Гермионы, когда она произнесла: "Mors Vincit Omnia, sed Amor Vincit Mortem" — "Смерть побеждает всё, но любовь побеждает смерть". Заклинание, которое не произносили со времён самого Мерлина, ибо оно требовало не магии, а кусочка души. В этот момент Беллатрикс, всё ещё дрожащая от божественного экстаза, подняла голову, её шея изгибалась под неестественным углом. "Нет-нет-нет, моя девочка, не порть наш праздник!" — запела она, но её голос уже терял силу, ибо заклинание Луны начало работать. Гарри, чьё тело было сплетено с тьмой, вдруг вздрогнул. Его зелёные глаза — те самые, что Гермиона помнила с первого года в Хогвартсе — расширились. "Гер...миона...?" — его голос был хриплым, разорванным, но это был его голос. Беллатрикс завыла, её тело начало трескаться, как пересохшая глина. "Нет! Он мой! Я сделала его совершенным!" — но её крик уже терялся в нарастающем гуле. Гарри упал на колени, его кости с хрустом возвращались в прежнее положение, кожа затягивала раны, оставленные тьмой. Он был измождён, бледен, но человек. А потом Ониоки, лишённые своей добычи, разозлились. Стены Хогвартса затряслись, портреты закричали, а из теней выползли те, кого уже не должно было быть — призраки, демоны, забытые боги. Луна, истощённая заклинанием, упала на колени, её серебряные волосы наконец перестали светиться. "Бегите..." — прошептала она. Но Беллатрикс, собрав последние силы, поднялась, её глаза горели безумием. "Если я не могу иметь его... то никто не сможет!" И бросилась на Гарри с последним заклятием на устах.